Читать книгу "Незримые фурии сердца"

Корабль, проплывающий меж двух башен

Уже смеркалось, когда десять дней спустя мы с Бастианом шли в бар «У Макинтайра». Из Дублина приехала знакомая Смута, которую он называл своим лучшим другом, и нас ожидал совместный ужин, из-за чего я слегка нервничал. Даже от чужого человека я не очень хотел услышать о том, что дома кое-что изменилось либо все осталось прежним. На арендованной машине гостья осматривала окрестности, но вскоре должна была вернуться в отель, где мы и соберемся всей компанией. Мы свернули к каналу Херенграхт, и я разглядел нетвердо шагавшую фигуру. Сердце мое ухнуло, я дернул за рукав Бастиана:

– Это он.

– Кто?

– Сутенер, о котором я рассказывал.

Бастиан промолчал, но прибавил шагу, и вскоре мы стояли перед баром. Дверь оказалась заперта, это означало, что Смут и Игнац, скорее всего, наверху, убирают дневную выручку в сейф.

– Дружище Сирил! – Сутенер обдал меня выхлопом виски, и я отшатнулся. Упади он в реку, не замерз бы, столь хорошо был подогрет. – Мне так и сказали, что я найду тебя здесь.

– Кто сказал?

– Очень милые люди из Дома Анны Франк. Отыскать тебя было несложно. Пидор-ирландец с мальчонкой, о ком наслышаны все твои сослуживцы. Видать, сильно его любишь, коль так часто о нем треплешься.

– А не пошел бы ты на хер? – спокойно сказал Бастиан.

– Ты кто такой? – Мужик чуть напрягся.

– Это неважно. Просто вали отсюда, понял? Игнац никуда не пойдет.

– Успокойтесь, ребятки. – Дамир закурил. – Я пришел с миром. И хорошими новостями. По широте душевной я решил не выставлять вам счет за долгие забавы с парнем, хоть это и пробило серьезную брешь в моих доходах. Благородно прощаю вам должок. Но у меня есть клиент, который уже знаком с Игнацем и теперь имеет на него особые и, надо сказать, весьма изобретательные планы, что сулит мне кучу денег. Так что он пойдет со мной. Каникулы его закончились. Он тут, что ли, работает? – Дамир кивнул на бар.

– Нет, – сказал я.

– Ладно врать-то. – Дамир закатил глаза. – Уж я-то осведомлен хорошо.

Он толкнул запертую дверь.

– Откройте.

– У нас нет ключа, – сказал Бастиан. – Бар не наш.

– Эй, есть кто живой, открывай! – Сутенер раз-другой грохнул кулаком по двери.

Смут отдернул штору верхнего окна и выглянул на улицу, полагая, что к нему рвется загулявшая компания, но увидел нас с чужаком.

Дамир посмотрел наверх:

– Хозяин, значит, там живет?

– У тебя, наверное, парней много, почему одного не оставишь в покое? – сказал Бастиан. – Он выбрал другую жизнь.

– Не ему это решать.

– Что так?

– Лет через десять, когда будет выглядеть иначе, он может делать все, что заблагорассудится, я мешать не стану. Но сейчас он должен исполнять мою волю.

– Почему это? – не отставал Бастиан.

– А потому что сын должен подчиняться отцу.

У меня слегка закружилась голова, Бастиан нахмурился, постигая смысл этих слов. Игнац и сутенер внешне вовсе не были похожи, правда, оба говорили с одинаковым акцентом.

– Ты торгуешь собственным сыном? – ужаснулся я.

– Я поручил его своей жене, но дура эта возьми и помри, а мамаша моя, сука ленивая, не желает утруждаться заботой. Ну я и выписал его сюда. Из неустроенной отчизны в благополучный город.

– Ничего себе благополучие! – сказал Бастиан. – Как ты мог такое сделать с собственным сыном?

Но тут отворилась дверь и на улицу вышла официантка Анна. Она удивленно посмотрела на меня и Бастиана, когда незнакомец ее отпихнул и шагнул в бар. Секунду-другую все растерянно топтались на пороге.

– Мы закрыты! – крикнула Анна вслед наглецу.

– Где Игнац? – рявкнул тот.

– Анна, ступай домой, – сказал Бастиан. – Мы сами разберемся.

Девушка пожала плечами и зашагала по улице, а мы с Бастианом кинулись в бар, где наглец рыскал по пустому залу.

– Наверное, Игнац уже ушел, – соврал я, но Дамир тряхнул головой и направился к лестнице, что вела в квартиру Смута. – Я вызову полицию! – крикнул я.

– Зови, бля, кого хочешь! – прорычал сутенер и скрылся из виду.

– Черт! – Бастиан бросился вдогонку.

На площадке Дамир безуспешно подергал дверную ручку, а затем на шаг отступил и ногой выбил дверь; в коридоре со стены сорвалась книжная полка. Гостиная была пуста, но из кухни доносились встревоженные голоса. Несколько раз я бывал у Смута и знал, что в кухонном шкафу он оборудовал сейф – там хранилась его дневная выручка, которую наутро он относил в банк.

– Выходи, Игнац! – заорал мужик. – Даже моему ангельскому терпению есть предел! На выход, я сказал!

Два-три раза он саданул кулаком по столу, в дверях кухни появились Игнац и Смут. Парень был смертельно бледен, однако меня больше встревожил Смут. В лице его читались злость и досада, но он был странно спокоен, словно знал, что надо делать.

– Уходи! – Я схватил мужика за рукав. Он меня отшвырнул, и я, запнувшись о ковер, грохнулся навзничь, сильно ушибив локоть.

– Я никуда не пойду! – тоненько крикнул Игнац, точно объятый ужасом ребенок. Смут скрылся в кухне.

Дамир усмехнулся и пощечиной сбил сына с ног, потом за шкирку его поднял и вновь наградил оплеухой.

– Ты будешь делать, что я прикажу.

Он потащил парня к выходу, свободной рукой отпихнув Бастиана, попытавшегося его остановить. В углу комнаты я углядел клюшку для хёрлинга с красно-белой эмблемой – корабль, проплывающий меж двух башен; видимо, Смут почему-то решил сохранить ее как память об Ирландии. Схватив клюшку, я ринулся на сутенера. Тот обернулся и, толкнув Игнаца на пол, оскалился, точно зверь.

– Ну давай! – поманил он меня. – Врежь мне, если хватит духу!

Пытаясь выглядеть грозно, я ударил его по плечу, но ему это было что слону дробина. Он сбил меня с ног, легко вырвал клюшку из моих рук и, переломив ее через колено, отшвырнул в сторону. Мне стало по-настоящему страшно. Он запросто мог в одиночку расправиться с нами. Но и безропотно отдать Игнаца я не мог. Я увидел, что Бастиан изготовился к драке. Он был силен, хотя такого бугая ему, конечно, не одолеть.

– Не надо! – крикнул я, но сутенер уже врезался в него всей своей тушей. – Бастиан!

Громила вздернул его на ноги, и после следующего удара мой друг, вылетев в коридор, покатился вниз по лестнице.

– Все, будет! – гаркнул Дамир. – Игнац, марш за мной! Усек?

Тот посмотрел на меня и печально кивнул:

– Хорошо, я иду. Только больше никого не трогай.

Сутенер шагнул ко мне, распростертому на полу.

– На том и покончим, – негромко сказал он. – Еще раз сунешься к моему парню, оторву башку и сброшу в канал, понял?

От страха онемевший, я только сглотнул, однако поразился тому, как резко вдруг изменилось его лицо. Секунду назад оно выражало злобную угрозу, а теперь – боль и недоумение. Я перевел взгляд на Игнаца – мальчишка зажал ладонями рот. Дамир потянулся рукой за спину, словно желая что-то достать, однако ноги его подломились и он, пытаясь ухватиться за стол, со стоном рухнул на пол возле меня. Я отпрянул в сторону. Гигант упал ничком, из спины его торчал нож. Над ним стоял Смут.

– Уходите, – спокойно сказал он.

– Что ты наделал, Джек! – крикнул я.

– Уходите, оба. Убирайтесь.

Я кинулся к двери – внизу лестницы Бастиан с трудом вставал на ноги, держась за голову. Игнац глянул на отца, открытые глаза которого невидяще смотрели в пространство. Всего один точный удар ножом – и он покойник.

– Я не мог допустить, чтоб это повторилось, – тихо сказал Смут.

– Что – повторилось? – заполошно спросил я. – Господи, ты его убил. Что нам делать?

К моему изумлению, Смут был абсолютно спокоен. И даже улыбался.

– Я знаю, что делать, – сказал он. – Вы здесь не нужны. Уходите, понятно? Вот ключ от бара. Заприте дверь снаружи и бросьте ключ в почтовый ящик.

– Но как же…

– Валите! – брызгая слюной, заорал Смут. – Я знаю, что делаю.

Мне ничего не оставалось, как взять за руку ошеломленного Игнаца и сойти вниз. Бастиан сидел на стуле.

– Что там случилось? – простонал он.

– Потом расскажу, – сказал я. – Вставай, надо уходить.

– Но…

– Скорее! – Игнац помог ему подняться. – Уходим, иначе будет поздно.

И мы ушли. Как велел Смут, заперли дверь и бросили ключ в почтовый ящик. Через двадцать минут мы были дома, но полночи не спали, снедаемые виной, страхом и волнением. Потом Бастиан и Игнац улеглись, а я, поняв, что все равно не усну, вышел на улицу, по мосту пересек Амстел и добрался до канала Херенграхт как раз в тот момент, когда к бару «У Макинтайра» подъехала машина, судя по рекламе на бортах, арендованная. В лунном свете было видно, как из нее вышла темная фигура, открыла багажник, затем трижды стукнула в дверь бара. Смут впустил гостя внутрь, а через минуту-другую они вынесли нечто вроде тяжелого скатанного ковра. Рулон, в котором, конечно, был труп сутенера, эти двое затолкали в багажник и, захлопнув крышку, сели в машину.

Всего на секунду лицо водителя оказалось в лунном свете. Возможно, мне почудилось, но в тот момент я был уверен, что помощник Смута – женщина.

1987
Пациент № 741

Пациент № 497

Каждую среду в одиннадцать дня я выходил из нашей квартиры на 55-й Западной улице и шел в сторону площади Колумба, где спускался в подземку и, проехав сорок один квартал, через Центральный парк шагал к медицинскому комплексу Маунт-Синай. Торопливо выпив кофе, лифтом я поднимался на седьмой этаж, где отмечался у Шаниквы Хойнс – чрезвычайно ревностной и властной медсестры, отвечавшей за волонтерскую программу и внушавшей мне неподдельный ужас. В свой первый день я очень нервничал, даже забыл пообедать, а потому стянул с ее стола шоколадный батончик, за что получил выволочку и вышел из доверия окончательно.

Всякий раз Шаниква, член разраставшейся команды Бастиана, встречала меня вопросом: «Вы уверены, что нынче к этому готовы?» – и, получив утвердительный ответ, из не уменьшавшейся кипы историй болезни брала список больных. Пробежав по нему пальцем, она называла два номера – палаты и пациента, которого мне предстояло навестить, – после чего просто отворачивалась, тем самым выпроваживая меня из кабинета. Обычно пациентов седьмого этажа вообще никто не посещал (в те дни даже некоторые сотрудники клиники боялись к ним приближаться, а профсоюз уже задавался вопросом, следует ли медперсоналу подвергать себя опасности), но больные, отчаявшиеся и одинокие, вносили свои имена в список желающих провести час в обществе волонтера. Предсказать исход таких посещений было невозможно: иногда благодарный больной горел желанием рассказать всю свою жизнь, а порой обрушивал на тебя весь гнев, припасенный для родственников.

Пациентом № 497 из палаты № 706 оказался мужчина за шестьдесят с чрезмерно пухлым ртом. Окинув меня настороженным взглядом, он тяжело вздохнул и уставился на Центральный парк за окном. Две капельницы возле кровати неустанно питали его физраствором, провода от монитора сердечной деятельности, тихо пикавшего в углу палаты, жадными пиявками скрывались под его сорочкой. Больной был бледен, но никаких пятен на его лице я не заметил.

– Меня зовут Сирил Эвери, – представился я и, постояв у окна, сел на стул, который придвинул ближе к кровати. В жалкой попытке замены рукопожатия я хотел похлопать больного по руке, но он ее отдернул. Бастиан подробно рассказал мне, как передается вирус, однако всякий раз я нервничал, что, видимо, отражалось на моем лице, невзирая на все старания выглядеть браво. – Я волонтер медицинского центра Маунт-Синай.

– И пришли меня навестить?

– Да.

– Очень любезно. – Больной смерил меня взглядом, явно осуждая мой невзрачный наряд. – Вы англичанин?

– Нет, ирландец.

– Еще хуже, – махнул он рукой. – Моя тетка вышла за ирландца. Жуткую сволочь, воплощение шаблонного представления о вашей нации. Вечно пьяный, вечно бьет жену. За восемь лет заделал ей девять детей. Вот животное, согласитесь?

– Не все ирландцы такие, – сказал я.

– Я никогда их не любил. – Он покачал головой, а я отвернулся, заметив на его подбородке блестевшую слюну, похожую на след улитки. – Выродки. О сексе не говорят, но только о нем и думают. Ни одна нация на планете так не зациклена на сексе, если вам угодно мое мнение.

У него был выговор коренного ньюйоркца из Бруклина, и я пожалел, что в заявке на визит он не упомянул о своих расовых предубеждениях, избавив нас обоих от массы неприятностей.

– Вы бывали в Ирландии? – спросил я.

– Бог ты мой, я был везде. Объездил весь свет. Мне известны закоулки и укромные бары в городах, о которых вы даже не слыхали. А теперь я здесь.

– Как вы себя чувствуете? Вам что-нибудь нужно?

– А как, по-вашему, я себя чувствую? Как будто уже помер, а сердце все гоняет кровь, чтоб еще меня помучить. Подайте воды, пожалуйста.

С прикроватной тумбочки я взял поильник.

– Повыше! – Он принялся сосать через соломинку. За толстыми губами в белом налете я видел желтые зубы, накренившиеся вглубь рта. Пока больной втягивал воду, что требовало от него неимоверных усилий, он не сводил с меня взгляда, в котором полыхала беспримесная ненависть.

– А вы трусите. – Больной оттолкнул поильник.

– Ничуть.

– Трусите. Боитесь меня. И правильно делаете. – Он натужно рассмеялся. – Вы гомик?

– Нет. Я гей, если вам интересно.

– Я догадался. В глазах у вас что-то такое. Как будто вам страшно, что перед вами ваше собственное будущее. Как вас там, Сесил?

– Сирил.

– Самое педрильское имя. Вылитый персонаж романа Кристофера Ишервуда[46]46
  Кристофер Ишервуд (1904–1986) – английский писатель, самый известный роман – «Прощай, Берлин», основанный на автобиографической истории. В 1970-х годах писатель стал борцом за признание прав сексуальных меньшинств.


[Закрыть].

– Я не педик, – повторил я. – Говорю же, я гей.

– Есть разница?

– Да, есть.

– Давайте-ка, Сирил, я кое-что вам скажу. – Больной попытался сесть повыше, но не сумел. – Голубизной меня не удивишь. Ведь я работал в театре. Там все говорили, со мной что-то не так, потому что я люблю шахну. А теперь из-за этой болезни меня считают гомиком. Мол, все годы я это скрывал, а я ни черта не скрывал. И теперь не знаю, что меня тревожит больше – что я прослыл педерастом или что меня считают трусом, которому не хватило духу в том признаться. Уверяю вас, имей я этакую склонность, я был бы лучшим пидором на свете. Уж я не стал бы врать.

– Вам так важно, что о вас думают? – Я уже устал от нападок, но решил не поддаваться на провокации. Ведь именно этого он и хотел – вытурить меня и вновь страдать из-за того, что его все бросили.

– Важно, если ты на больничной койке и из тебя по капле утекает жизнь. Сюда суются только врачи, няньки и доброхоты, которых раньше ты в глаза не видел.

– А родные? У вас есть…

– Заткнитесь.

– Ладно.

– Есть жена, – помолчав, сказал больной. – Два года я ее не видел. И четыре сына. Один эгоистичнее другого. Наверное, я сам во всем виноват. Я был паршивым отцом. Но покажите мне успешного профессионала, который вместе с тем примерный семьянин.

– Они вас не навещают?

Он покачал головой:

– Для них я уже умер. Как только мне поставили диагноз. Всем знакомым они сказали, что в круизе по Средиземноморью у меня случился инфаркт и я похоронен в море. Нельзя не восхититься их изобретательностью. – Он усмехнулся и тихо добавил: – Но это неважно. Они вправе меня стыдиться.

– Нет, – сказал я.

– Самое смешное, что за сорок лет я перетрахал уйму баб и ни разу ничего не подцепил. Ничего. Даже когда служил на флоте, а уж там к демобилизации почти все наполовину состоят из пенициллина. Но, видно, как веревочке ни виться, и если уж я что-то подхватил, то не какую-нибудь мелочь. А все из-за вашей братии.

Я прикусил губу. Знакомая песня: натурал винит гомосексуалистов в том, что они – источник болезни и разносчики вируса. По опыту я знал, что спорить бесполезно. Человек не видит дальше своего страдания. А почему он, собственно, должен что-то видеть?

– Чем вы занимались в театре? – Я постарался сменить тему.

– Я хореограф. – Больной усмехнулся. – Знаю, что вы подумали – на весь Нью-Йорк единственный хореограф-натурал, да? Но это правда. Я работал со всеми великими творцами – композитором Ричардом Роджерсом, драматургом Стивен Сондхаймом, режиссером Бобом Фоссом. Недавно Боб меня навестил, только он, больше никто. Мило с его стороны. Другие не удосужились. Все эти юные красотки. За рольку в кордебалете они были готовы на что угодно, и я им охотно потакал. Не подумайте, что я отбирал танцовщиц через постель. В том не было нужды. Сейчас это трудно представить, но когда-то я был чертовски хорош собой. Девицы висли гроздьями. Только выбирай. И где они теперь? Боятся близко подойти. Или тоже думают, я умер. Сынки укокошили меня лучше СПИДа. По крайней мере, они это сделали быстро.

– Я редко бываю в театре, – сказал я.

– Значит, вы мещанин. Но уж в кино-то, я уверен, ходите?

– Да, – признался я. – Довольно часто.

– У вас есть друг?

Я кивнул, не уточняя, что речь о заведующем отделением инфекционных болезней и одновременно его лечащем враче, которого он не раз видел. С самого начала Бастиан строго-настрого наказал не посвящать пациентов в наши отношения.

– Изменяете ему?

– Нет, никогда.

– Да ладно.

– Правда.

– Какой же педик не гульнет налево? Нынче восьмидесятые.

– Я уже сказал, я не педик.

– Вот заладил-то, – отмахнулся больной. – Мой вам совет: оставайтесь таким правильным и надейтесь, что дружок вам под стать. Тогда, может, пронесет. Однако немыслимо, чтоб в Нью-Йорке нашли друг друга два голубых однолюба. Он-то, скорее всего, ходок.

– Он не такой, – возразил я.

– Все такие. Только одни лучше это скрывают.

Больной закашлялся, и я, отпрянув, машинально натянул на лицо маску, болтавшуюся на шее. Отдышавшись, он одарил меня презрительным взглядом:

– Засранец.

– Простите. – Покраснев, я сдернул маску.

– Ерунда. На вашем месте и я бы себя так вел. Я бы вообще сюда не явился. Кстати, а почему вы здесь? Зачем вам это? Вы меня не знаете, на кой вам ко мне приходить?

– Я хочу чем-нибудь помочь.

– Или посмотреть на умирающего. Вас это заводит, что ли?

– Нет, нисколько.

– Когда-нибудь видели, как человек умирает?

Я задумался. Да, я видел несколько смертей: исповедника на Пирс-стрит, моей первой невесты Мэри-Маргарет Маффет и отца Игнаца. После той кошмарной ночи мы решили покинуть Голландию навсегда. Но я не видел, как умирают от СПИДа. Пока что.

– Нет, – сказал я.

– Тогда не пропустите зрелище, приятель, мне осталось недолго. Как и всем другим. По-моему, наступает конец света. И благодарить за это надо таких, как вы.

Три типа лжи

Мы сидели в ресторане на 23-й улице, неподалеку от дома-утюга. В окно просматривался Мэдисон-сквер, где недавно старуха плюнула мне в лицо, увидев, как под влиянием минуты Бастиан обнял меня за плечи и чмокнул в щеку.

– Чтоб вы сдохли, спидоносы сраные! – орала эта баба, еще заставшая, вероятно, Великую депрессию. В голосе ее было столько злобы, что прохожие останавливались и смотрели на нас.

Я бы держался подальше от этих мест, но Алекс, приятель и коллега Бастиана, не ведавший о том случае, заказал столик именно здесь.

Я постарался изгнать неприятное воспоминание, тем более что Кортни, жена Алекса, была жутко расстроена – нынче ее обошли с продвижением по службе. Они с Алексом были уверены, что должность достанется ей, и теперь ужин, замышлявшийся как торжество, превратился в этакие поминки.

– Наверное, я уволюсь. – Кортни понуро ковыряла вилкой еду, к которой почти не притронулась. – Займусь чем-нибудь полезным. Стану нейрохирургом или мусорщиком. Все строилось на том, что я буду ведущим корреспондентом в Белом доме, и что теперь? Столько сил вгрохано на нужные связи. А эта скотина отдает место парню, который в газете меньше года и без шпаргалки не скажет, кто у нас министр сельского хозяйства. Ужасная несправедливость, вот что это такое.

– И я не знаю, кто заведует сельским хозяйством, – признался Алекс.

– Тебе это не нужно, ты не репортер, – сказала Кортни и, разумеется, тихо добавила: – Ричард Линг, вот кто.

– Ты с редактором говорила? – спросил я.

– А то. Правда, это больше походило на свару: ор, мат-перемат – в общем, от души. Кажется, я чем-то швырнула.

– Чем?

– Цветочным горшком. В стену. И тем самым дала повод сказать, что для такой ответственной должности я недостаточно владею собой.

– Почему он так решил? – рискуя жизнью, пошутил Бастиан.

– Ничего смешного! – Кортни ошпарила его взглядом. – Он даже не смог привести вескую причину моего отвода. Вернее, мог, но не стал. А я-то знаю, в чем дело. На него надавили из Белого дома. Меня там не хотят. Свита Рейгана считает меня несносной. Невероятно, что он сдался, вот и все. Что стало с журналистской порядочностью?

– Бывает, трудно поверить во что-то ложное, – сказал Алекс.

– Но здесь-то одна правда. Все так и есть. Я это в лоб ему сказала, и он не смог возразить. Даже прятал глаза, говнюк. Только мямлил, что, мол, вынужден поддерживать отношения с власть имущими, а потом заткнулся.

– А какой он, Рейган? – спросил Бастиан. В отличие от меня, он интересовался политикой и ежедневно читал газеты. – На самом деле такой тупица, как о нем говорят?

– Вовсе нет, – покачала головой Кортни. – Тупицы не становятся президентами Соединенных Штатов. Возможно, он не так умен, как его предшественники, но далеко не дурак. И в чем-то очень смекалист. Он знает, что делает. Обаятельно выбирается из сложных ситуаций. За это народ его любит. И все ему прощает.

– Я даже не могу представить, что вдруг встретился с Рейганом, – сказал я. – Весь мой опыт исчерпывается случаем, когда пресс-секретарь ирландского премьер-министра расквасил мне нос. Меня выручила парламентская буфетчица.

– А чем ты так не угодила Рейгану? – спросил Бастиан, еще не слышавший эту историю.

– Наверное, не стоит это ворошить, – тихо сказала Кортни. – Я просто выпускаю пар, а вам с Алексом ни к чему говорить о работе.

– Какое отношение это имеет к нашей работе? – удивился Бастиан.

– На пресс-конференции Кортни спросила президента, что он думает об эпидемии СПИДа, – пояснил Алекс, – а журналистам строго-настрого запретили касаться этой темы.

– И что он ответил?

– Ничего. Сделал вид, будто не слышал моего вопроса.

– Может, и вправду не слышал, – сказал я. – Возраст-то преклонный. Кажется, ему под восемьдесят.

– Все он слышал.

– Он включил слуховой аппарат?

– Слышал все прекрасно!

– Может, не вставил батарейки?

– Сирил!

– И что, он просто игнорировал вопрос? – спросил Бастиан.

– Посмотрел на меня и чуть усмехнулся, как обычно бывает, когда мысли его совсем о другом и ты понимаешь, что сейчас он бы охотнее оседлал лошадку на своем ранчо в Вайоминге, а не стоял тут перед кучкой репортеров. Потом он ткнул пальцем в кого-то из «Вашингтон пост», и его спросили о навязшем в зубах деле Иран-контрас[47]47
  Крупный политический скандал в США, разгоревшийся в конце 1986 г., когда стало известно, что сотрудники президентской администрации организовали тайные поставки вооружения в Иран, нарушив эмбарго.


[Закрыть]. Но мой-то вопрос был гораздо острее. Об этом почти не пишут.

– Знаешь, тут Рейган нам не помощник, – сказал Алекс. – Через полтора года выборы, в Белый дом придет Дукакис, или Джесси Джексон, или Гэри Харт. Вот тогда будет больше шансов, что нас услышат. Рейган терпеть не может геев, это всем известно. Он даже не хочет признать, что они существуют.

– Общество не одобряет такой образ жизни, и я тоже. – На мой взгляд, я очень похоже изобразил американского президента. Только сейчас я заметил, что за соседним столиком на нас брезгливо косятся.

– К черту общество! – сказала Кортни. – Что оно для нас сделало?

– Маргарет Тэтчер говорит, общества нет вообще, – поделился я. – Мол, есть только индивиды, объединенные в семьи.

– Да пошла она! – отмахнулась Кортни.

– Вот что интересно: до того как заняться политикой, Рейган долго работал в кино и на телевидении, – сказал Бастиан. – А ведь там полно гомосексуалистов.

– Наверное, он не умел их распознать, – предположил Алекс. – Говорят, актер Чарлтон Хестон знать не знал, что Гор Видал написал о любви между Бен-Гуром и Мессалой[48]48
  Классик американской литературы Гор Видал (1925–2012) был одним из сценаристов фильма «Бен-Гур» (1959. реж. Л. Уоллес), исторической драмы о противостоянии бывших друзей Иуды Бен-Гура и римского трибуна Мессалы; за роль Бен-Гура актер Чарлтон Хестон получил премию «Оскар».


[Закрыть]. Думал, они просто друзья еще с иерусалимского детсада. Вероятно, и Рейган был в неведении. Неужели к нему никто не приставал?

В этот момент я пригубил бокал и чуть не прыснул вином на стол. Дама за соседним столиком презрительно покачала головой, а муж ее произнес, громко и напористо:

– Воистину великий американец!

– И про Рока Хадсона[49]49
  Рок Хадсон (1925–1985) – американский актер, олицетворявший американскую мужественность; долгие годы он скрывал свою гомосексуальную ориентацию; стал одним из первых в череде знаменитостей, умерших от СПИДа.


[Закрыть] президент не знал? – спросил Бастиан, не замечая реакции наших соседей. – Ведь они, кажется, были друзья?

– Дружили долго, но, когда Хадсон умер, Рейган не проронил ни слова, – сказал Алекс. – Видимо, он считает, что болезнь косит только гомосексуалистов, а это совсем неплохо. Первый случай в Америке был зафиксирован шесть лет назад, но президент словно воды в рот набрал. На публике он ни разу не произнес «ВИЧ» и «СПИД».

– Ну вот, пошла я к главе администрации, – продолжила рассказ Кортни, – и он ясно дал понять, что в президентской повестке тема эта отсутствует. Не для протокола он сказал, что правительство никогда не выделит значительные средства на исследование болезни, которую большинство населения считает недугом гомосексуалистов. Нормальные люди не любят педерастов, ухмыльнулся он, будто не понимая, чего я так хлопочу. И что теперь? – спрашиваю я. – Пусть все они перемрут, раз их не любят обыватели? Депутатов палаты представителей тоже не сильно жалуют, но никто не предлагает всех их поубивать.

– И что он ответил?

– Пожал плечами – мол, его это не колышет. Позже в тот день я шла в западное крыло – надо было проверить одну цитату, совсем из другой оперы – и вдруг в коридоре столкнулась с Рейганом. Наверное, он забыл, что нынче мы уже виделись, я подкинула ему пару пустячных вопросиков, а потом спросила, знает ли он, что за время его президентства в США зафиксировано более двадцати восьми тысяч случаев СПИДа, из них почти двадцать пять тысяч со смертельным исходом. Я сомневаюсь в точности этих данных, сказал он (Кортни еще лучше меня изобразила Рейгана), и потом, вы же знаете, что говорят о статистике.

– А что о ней говорят? – заинтересовался я.

– Я его перебила, чего он никак не ожидал, и спросила, не считает ли он, что его администрации следует серьезнее отнестись к пандемии подобного размаха и без всяких признаков снижения в обозримом будущем.

– Есть три типа лжи, – пояснил мне Алекс. – Ложь, наглая ложь и статистика.

– И он тебе ответил? – спросил Бастиан.

– Нет, конечно, – сказала Кортни. – Только крякнул, усмехнулся и тряхнул головой; вы, говорит, девчата из комнаты для прессы, в курсе всех сплетен, да? Потом спросил, видела ли я «Эпоху радио»[50]50
  Комедия Вуди Аллена (1987) о времени, когда властвовало радио, – о 1930-1940-х годах.


[Закрыть] и что я думаю о Вуди Аллене. Ведущий кинорежиссер? И задумчиво так поскреб подбородок. В мое время, говорит, этот парень сидел бы в отделе писем. В общем, пропустил мой вопрос мимо ушей, а тут еще примчался пресс-секретарь: господин президент, вас ждут в Овальном кабинете. Когда Рейган ушел, пресс-секретарь меня обматерил и пригрозил лишить аккредитации.

– Думаешь, это он нажал на редактора? – спросил Бастиан. – Решил тебя наказать?

– Он либо кто-то из администрации. Понимаешь, они не хотят, чтоб кто-нибудь ворошил эту тему. Особенно тот, кто с ней близко связан, поскольку замужем за врачом, который занимается СПИДом и может служить информатором об истинном положении дел.

– Пожалуйста, не называй меня так, – сморщился Алекс. – Терпеть не могу это слово. В нем что-то уничижительное.

– Но ведь так оно и есть. По сути. Вы оба – информаторы. И нечего подслащивать пилюлю.

– Думаю, ничего не изменится, пока общество не осознает, что этой болезни подвержены все, независимо от сексуальной ориентации. – Бастиан отложил вилку и нож. – Сейчас в нашем центре лежит один пациент. № 741. Алекс, ты его знаешь, да? (Тот кивнул.) Ты его навещал, Сирил?

– Нет. – Я прекрасно помнил номера своих подопечных, они словно впечатались в мозг, но из восьмой сотни еще ни с кем не встречался.

– Год назад его направила ко мне врач из вашингтонской клиники имени Уолта Уитмена и Мэри Уокер. Больной жаловался на сильные головные боли и неуемный кашель. Антибиотики не помогали. Врач сделала кое-какие анализы, возникли подозрения, и она направила его ко мне на консультацию. Едва я его увидел, тут же понял, что врач не ошиблась, но не стал понапрасну тревожить парня – абсолютную уверенность могли дать только специальные тесты.

– Молодой? – спросила Кортни.

– Нашего примерно возраста. Холост, детей нет, однако натурал. От него исходила этакая надменная уверенность, свойственная симпатичным парням традиционной ориентации. Он поведал, что всегда много путешествовал и, вероятно, где-то подхватил клеща, малярию или что-нибудь в этом роде. Я спросил, активна ли его половая жизнь. Он рассмеялся нелепости моего вопроса. Конечно, сказал он, в этом я активен с юных лет. Много ли было партнерш, спросил я, и он пожал плечами – сбился со счету. «Связи с мужчинами?» – задал я следующий вопрос, и он затряс головой, глядя на меня как на сумасшедшего. «Я что, похож на голубого?» – удивился он, но я не стал отвечать. Через неделю он пришел за результатами анализов. Я его усадил и сказал, что, к сожалению, в его крови обнаружен вирус иммунодефицита, атаки которого какое-то время мы будем успешно отражать, но есть большая вероятность того, что через несколько месяцев он разовьется в полномасштабную болезнь, на сегодня, как известно, неизлечимую.

– Знаешь, сколько у меня было таких разговоров? – сказал Алекс. – Только в этом году семнадцать. А сейчас еще апрель.

Я вдруг вспомнил давний эпизод: в день моей свадьбы я сижу в кафе в районе Ренела, приглядываю за девятилетним парнишкой, пока его мать, заведующая парламентским буфетом, названивает в «Аэр Лингус», пытаясь забронировать билет в Амстердам. «Тебе не говорили, что ты чудаковат?» – спросил я. «Только в этом году – девятнадцать раз. А сейчас еще май».

– И как пациент № 741 это воспринял? – спросила Кортни. – Слушай, нельзя назвать его имя, что ли? А то мы как будто в научно-фантастическом фильме.

– Нельзя категорически. Воспринял он плохо. Посмотрел на меня, словно я затеял идиотский розыгрыш, потом весь затрясся и попросил воды. Я вышел из кабинета, а когда вернулся, он лихорадочно листал свою историю болезни, лежавшую на моем столе. Он не врач и, конечно, ничего там не понял, но как будто хотел доказать, что я ошибся. Я забрал папку, дал ему воды. Его так колотило, что он весь облился, пока пил. Потом немного успокоился и сказал, что наверняка я поставил неверный диагноз, а потому он требует заключение другого врача. Вы в своем праве, ответил я, но это ничего не изменит. Мы проводим специальные тесты на вирус, поэтому никаких сомнений не остается. Мне очень жаль.

Я сочувственно покачал головой и, оглядевшись, снова поймал брезгливые взгляды наших соседей. Лысый мужчина лет пятидесяти с лишним, объедавшийся огромным стейком с кровью, посмотрел на меня с неприкрытой ненавистью и что-то сказал своим сотрапезникам.

– И все равно пациент № 741 не мог принять правду, – рассказывал Бастиан. – Он спрашивал о лучшем враче в этой области и лучшей клинике, он был уверен, что кто-то ему поможет, докажет мою неправоту. Послушайте, у меня не может быть этой болезни! Схватив за плечи, он меня тряс, словно пытаясь вдолбить истину. Разве я похож не педераста? Я же нормальный!