Читать книгу "Незримые фурии сердца"

Дабы не вспыхнула вся машина

А потом нашего министра застукали со спущенными штанами.

Якобы примерный семьянин, каждое воскресное утро он тащил жену и детей на мессу, а затем на выходе из церкви в любую погоду общался с избирателями: жал им руки и обещал в следующие выходные свидеться с ними на стадионе. В дождь жена держала над ним зонтик, сама промокая до нитки. Нынче по неотложным делам депутата от сельского округа он заночевал в своей дублинской квартире, однако на рассвете воскресенья попался на том, что шестнадцатилетний наркоман, сутки назад освободившийся из колонии для малолетних преступников, где отбывал шестимесячный срок за нарушение общественного порядка, отсасывал ему в его машине. Министра арестовали и доставили в участок на Пирс-стрит, где он отказался назвать свое имя, но потребовал данные полицейских, грозя, что еще до конца дня все они лишатся работы. Когда он попытался сбежать, его скрутили и сунули потомиться в камере.

И часу не прошло, как личность его установили. Стоило одному младшему чину, в чьи обязанности входило разносить чай постояльцам вытрезвителя, взглянуть на эту жирную вспотевшую физиономию, как он вспомнил, что видел ее в вечерних теленовостях, о чем не замедлил сообщить сержанту, не жаловавшему нынешнее правительство, и тот сделал пару коротких звонков своему приятелю-журналисту. После того как министр предстал перед судьей, был освобожден под залог и вышел на свет божий, он узрел толпу корреспондентов и попал под шквал вопросов, обвинений и бесконечного щелканья затворов фотокамер.

Когда в понедельник утром я пришел на работу, перед министерством стояли фургоны телевизионщиков, а мои сослуживцы горячо обсуждали новость.

– Ну наконец-то, мистер Эвери! – сказала мисс Джойс. – Почему так задержались?

– Сейчас ровно девять. – Я посмотрел на часы и поставил портфель под стол. – А что случилось?

– Вы не знаете?

Я покачал головой. Мисс Джойс, используя все известные эвфемизмы, попробовала изложить событие, но смутилась и окончательно запуталась, и тогда мистер Денби-Денби, досадливо всплеснув руками, решил сам все разъяснить. Он заговорил громко, избегая всяких недомолвок:

– Полицейские разбили окно в машине и увидели парочку со спущенными штанами – парень держал министерский член во рту. Теперь наш не отвертится. Буча поднимется страшная. Шутки в сторону.

И смех и грех, подумал я, от удивления разинув рот, что оказалось весьма некстати, ибо в тот момент, как мои губы застыли в форме буквы «о», в комнату влетел сам министр, бледный, взмокший и злой. Он наставил на меня палец и рявкнул:

– Вы! Фамилия?

– Эвери, – ответил я. – Сирил Эвери.

– Вздумали насмешничать?

– Нет. Прошу прощенья, сэр. – Я плотно сомкнул губы.

– Хочу вас уведомить, что за сегодняшнее утро я вдосталь наслушался всяких шуток и расквашу нос всякому, кто решит поупражняться в остроумии. Вам ясно?

– Да, сэр. – Я уткнул взгляд в пол, стараясь не засмеяться.

– Вы что-нибудь подготовили, мисс Джойс? – Министр повернулся к нашей якобы начальнице. – Мы должны действовать на опережение, чтобы ситуация не выскочила из-под контроля.

– Я тут кое-что набросала, – мисс Джойс взяла листок со своего стола, – только я не вполне поняла, какую позицию вы намерены занять. А мисс Амбросия написала заявление вашей жены.

– Прочтите.

Мисс Амбросия встала, отперхалась, словно перед пробой на роль, и раскрыла блокнот:

– «Мы женаты уже более тридцати лет, и за все это время я не имела ни малейшего повода усомниться в верности, глубокой набожности и неугасимой любви к женщинам моего супруга. Женские формы всегда его пленяли».

– Боже ж ты мой! Это никуда не годится, дура вы набитая! – Министр выглянул в окно и, увидев толпу корреспондентов, отпрянул вглубь комнаты. – В вашей подаче я выгляжу бабником, у которого хозяйство рвется из штанов.

– Так оно и рвется, – сказал мистер Денби-Денби. – И не смейте оскорблять мисс Амбросию, слышите? Я этого не потерплю.

– Заткнитесь, вы! – окрысился министр.

– «… И за все это время я не имела ни малейшего повода усомниться в верности и мужском достоинстве…» – предложила отредактированный вариант мисс Амбросия.

– Еще не легче! Вам известно, что означает «мужское достоинство»? Судя по вам, известно прекрасно.

– Ну это уже чересчур! – Мисс Амбросия села за стол. – По крайней мере, я не сосу мальчикам в машинах.

– Я никому не сосал! – заорал министр. – Если кому и сосали, так мне! Но это был не я, и вообще ничего не было!

– Отличная фраза, – сказал мистер Денби-Денби. – Надо непременно вставить ее в пресс-релиз: «Я не сосу мальчикам. Они сосут мне».

Министр пропустил его реплику мимо ушей и оглядел нас:

– Тут кто-нибудь умеет писать? Между прочим, это министерство образования. Здесь есть хоть один образованный человек?

– Господин министр, скажите, что вам нужно, и мы всё сделаем. – Мисс Джойс прибегла к тону, каким всегда пыталась уладить конфликт. Похоже, за десятилетия службы интонации ее были отточены. – В конце концов, это наша работа. Однако мы должны получить направление. А это, что ни говори, ваша работа.

– Ладно. – На мгновенье министр угомонился и сел за стол заседаний, но тотчас вскочил, словно измученный геморроем. – Первое и главное. Я хочу, чтобы полицейского, арестовавшего меня, сию секунду уволили из органов. Без обжалования, отпускных и пенсии. Свяжитесь с министром юстиции Лениханом и передайте, чтоб все это было сделано еще до обеда.

– На каком основании? – спросила мисс Джойс.

– Незаконное задержание члена правительства. – От ярости министр побагровел. – Я хочу, чтобы весь персонал участка на Пирс-стрит отстранили от работы, пока не выясним, кто слил информацию прессе.

– Но министр юстиции не подчиняется министру образования, – спокойно сказала мисс Джойс. – Вы не можете ему приказывать.

– Брайан сделает все, о чем я попрошу. Мы с ним давние друзья. Он будет за меня, без вопросов.

– В этом я не уверена. Придя на службу, я получила сообщение от коллеги из министерства юстиции, что мистер Ленихан не сможет принять ваши звонки.

– Вот сволочь! – Министр сбросил папку с моего стола, и сотни три служебных бумаг разлетелись по полу. – Тогда езжайте к нему и передайте лично. Скажите, если не выполнит мою просьбу, у меня достаточно компромата, чтоб его закопать.

– Невозможно, сэр, – возразила мисс Джойс. – Это нарушение протокола. Как государственный служащий я не могу участвовать в каком бы то ни было шантаже одного министра другим.

– Клал я с прибором на ваш протокол, понятно? Не сделаете, что велено, – сами вылетите с работы. И вот что усвойте: тот парень в машине – сын моего давнего друга, у него житейские передряги. Мы встретились совершенно случайно, я предложил подвезти его домой. На Уайнтаверн-стрит мы остановились, чтобы обсудить вариант его трудоустройства официантом в парламентский буфет. В разговоре юноша выронил сигарету и наклонился ее поднять, дабы не вспыхнула вся машина. По сути, он совершил геройский поступок, достойный одобрения.

– А во время его подвига, – подхватил мистер Денби-Денби, – ваш ремень расстегнулся, с вас обоих сползли брюки, и ваш елдак угодил ему чуть ли не в глотку. Отличное объяснение. Безусловно, не возникнет никаких вопросов.

– Пошел вон. – Министр щелкнул пальцами. – Вон отсюда, слышал? Ты уволен.

– Ты не можешь меня уволить. – Мистер Денби-Денби величаво встал и сунул газету под мышку. – Я государственный служащий. И здесь я, бог даст, до самой смерти. Схожу-ка в буфет, а то уж мутит от всей этой брехни. Взглянем правде в глаза, красавчик: еще до конца дня один из нас станет безработным, и это буду не я.

Казалось, сейчас министр бросится на мистера Денби-Денби, повалит и начнет бить головой об пол. Но он словно окаменел и только проводил его взглядом. Наверное, уже давно никто с ним так не разговаривал. Мы с мисс Амбросией переглянулись, кусая губы от рвавшегося наружу смеха.

– Скажете хоть слово… – Министр выставил палец, и мы уткнулись в бумаги.

– Господин министр, мы выпустим любой пресс-релиз, какой пожелаете… – Мисс Джойс оттеснила его к столу заседаний. – Но сейчас самое главное для вас – покаяться перед избирателями и не выставлять себя еще большим посмешищем. Не мое дело об этом говорить, это должен был сказать ваш политический советник.

От такой наглости министр опешил:

– Что-что?

– Вы меня слышали, сэр. Никто не поверит нелепой байке, которой вы нас потчевали. Никто хоть с каплей мозгов, разве что кое-кто из ваших соратников. Но стоит вам о ней заикнуться, и премьер-министр вышибет вас из правительства. Вы этого хотите? Навеки разрушить свою политическую карьеру? Со временем народ простит и забудет, а вот мистер Лемасс – никогда. Если желаете сохранить надежду на возвращение в будущем, сейчас надо исхитриться уйти, прежде чем вас выставят. Поверьте, когда-нибудь вы станете меня благодарить.

– Советчица нашлась, – презрительно сказал министр. – Что вы о себе возомнили? Слишком умная, да?

– Нет, не слишком. Но мне достанет ума, чтобы по ночам в общественном месте не оплачивать сексуальные услуги несовершеннолетнего и, видимо, крайне неблагополучного юноши. Уж это я соображу. – Мисс Джойс вернулась за свой стол, потом взглянула на собеседника, словно удивляясь, что он еще здесь. – Если у вас всё, вам стоит, не теряя ни минуты, отправиться к премьер-министру. Нам надо работать. Мы должны подготовиться к встрече вашего преемника.

Министр беспомощно огляделся, покрасневший нос его контрастировал с бледным лицом. Он, видимо, понял, что игра окончена. Вскоре после его ухода вернулся мистер Денби-Денби с чашкой кофе и пирожным в руках.

– Как думаете, кого нам назначат? – спросил он небрежно, будто события последнего часа уже стали сноской в его мемуарах. – Надеюсь, не Хоги. Как увижу его, мурашки по коже. У него такой вид, словно только что он скрыл трупы.

– Мистер Эвери, не могли бы вы съездить в Ленстер-хаус и последить за развитием ситуации? – обратилась ко мне мисс Джойс. – Будет что новенькое, позвоните. Весь день я на месте.

– Конечно, мисс Джойс.

Я схватил пальто и портфель, радуясь тому, что окажусь в гуще событий. Однако энтузиазм вскоре угас, и я, вышагивая по О'Коннелл-стрит, а затем огибая ограду Тринити-колледжа, поймал себя на том, что мысли мои двойственны. С одной стороны, министр, державшийся со мной заносчиво, никогда мне не нравился, однако я прекрасно понимал, как трудно ему было утаивать свои истинные наклонности. Сколько времени он лгал жене, друзьям, родным и себе? Ему далеко за пятьдесят, значит, он врал всю жизнь.

В парламентских коридорах и нишах кучками стояли депутаты с помощниками, сплетничавшие, точно базарные бабы. Со всех сторон несся шепоток: пидор, голубой. Воздух был пропитан злобной враждебностью, все старались отмежеваться от замаранного коллеги, заявляя, что никогда с ним не дружили и вообще намеревались к следующим выборам удалить его из списка кандидатов. Проходя под портретами Уильяма Т. Косгрейва, Имона де Валеры и Джона Костелло, обливавших меня ханжеским презрением, я повстречал правительственного пресс-секретаря с перекошенным лицом, который, видимо, все утро отбивался от журналистов. Мы разминулись, но потом он приостановился и окликнул меня:

– Эй! Кажется, я вас знаю?

– Вряд ли, – ответил я, хотя мы не раз встречались на всяких мероприятиях.

– Точно, знаю. Вы из министерства образования, да? Эвери, кажется?

– Верно, сэр.

– А где сам? Он тоже здесь?

– Нет, он на Мальборо-стрит. – Я догадался, что вопрос о нашем министре.

– Со спущенными, поди, штанами?

Я покачал головой:

– Час назад они были на нем. Об их нынешнем местоположении я не ведаю.

– Вздумали позубоскалить, Эвери? – Пресс-секретарь подошел так близко, что в его дыхании я учуял стоялую вонь табака, виски, сыра и жареной картошки с луком. Вокруг нас собирались зрители, предвкушавшие стычку. В такой день чего только не случится! – говорили их лица. – А чего вы так вырядились? Что за пальто на вас? Какой это цвет, розовый?

– Вообще-то, бордо. Я купил его за полцены на распродаже у Клери.

– Ах вон как, у Клери? – ухмыльнулся пресс-секретарь и глянул на зевак, приглашая посмеяться надо мной.

– Да.

– Он лично брал вас на службу? Я о министре. Собеседование на диване при закрытых дверях? Играли в «Найди мою сосиску»?

– Нет, сэр, – сказал я, весь красный от возмущения. – Я получил место через собственные связи. Мне помогла третья, ныне бывшая жена моего приемного отца. Раньше она здесь работала и…

– Кто-кто?

– Жена приемного…

– Вы сами из этих, что ли? Ну так я и думал.

– Из кого – из этих, сэр? – нахмурился я.

– Из педрил. Как ваш начальник.

Я сглотнул. Вокруг нас собралось уже не меньше полсотни человек – секретари, депутаты, министры. Даже сам премьер-министр Шон Лемасс подошел глянуть, что тут за сборище.

– Нет, сэр, – просипел я. – У меня есть девушка. Мэри-Маргарет Маффет. Она работает в обменнике Ирландского банка, что на Колледж-Грин, и каждый день пьет чай в кафе универмага Швицера.

– Ну и что, даже Оскар Уайльд был женат. Дымовая завеса. У вас там, смотрю, весело в министерстве образования, да? Знаете, что я сделал бы с гомиками, попадись они мне? То же самое, что Гитлер. Что о нем ни говори, у него были хорошие идеи. Согнал бы их в кучу, повязал и всех скопом – в газовую камеру.

Я почувствовал, как во мне вздымается злая обида.

– Ужасно так говорить. Вам должно быть стыдно.

– Правда?

– Да, стыдно.

– Пошел ты на хер!

– Сам пошел! – заорал я, не желая сносить оскорбление. – Только сначала зубы почисти, старый козел! У тебя изо рта так воняет, я чуть не вырубился!

– Что ты сказал? – опешил пресс-секретарь.

– Что слышал! – рявкнул я, ободренный сочувственным, как мне показалось, ропотом зрителей. – Прополощи рот, если хочешь…

Я не закончил фразу – резкий джеб сбил меня с ног. Я вскочил и ответил крюком справа, вложив в него всю злость, накопившуюся за долгие годы. Однако противник успел уклониться, и удар мой, нацеленный ему в челюсть, пришелся в стену. От боли я взвыл и, потирая ушибленные костяшки, изготовился к новой атаке, но получил прямой левой точно в бровь. Депутаты делали ставки:

– Три к одному на парня.

– Десять к одному, не хочешь? Ты глянь, он почти в нокауте.

– Отстаньте от него! – вдруг возник женский возглас, и толпа расступилась перед заведующей буфетом, точно Чермное море перед Моисеем. – Что здесь такое? – В голосе ее слышалась властность человека, который в парламенте прослужил дольше любого депутата и останется на своем месте, когда все они лишатся кресел. – И вы тут, Чарльз Хоги. – Она посмотрела на министра сельского хозяйства, который поспешно спрятал десятифунтовую купюру в бумажник. – Что вы тут устроили несчастному парню?

– Не волнуйтесь, миссис Гоггин, – промурлыкал Хоги и, шагнув к заведующей, взял ее за плечо, но она резко сбросила его руку. – Мы немного повеселились, вот и всё.

– Повеселились? – взъярилась буфетчица. – У него лицо в кровь разбито, не видите? И где – в цитадели парламентской демократии! У вас ни капли стыда, что ли?

– Успокойтесь, дорогуша, – сказал Хоги.

– Я успокоюсь, когда вы со своей бандой уберетесь отсюда, ясно? Уходите, иначе я ей-богу вызову полицию.

Улыбка на лице министра угасла. Казалось, Хоги набросится на нее с кулаками, но он лишь прикрыл глаза, справляясь с собой. Через секунду министр был абсолютно спокоен.

– Пошли, ребята, – сказал он сборищу, готовому выполнить любой его приказ. – Оставим молодца на попечение буфетной стервы. – Министр шагнул к миссис Гоггин, взял ее за подбородок и процедил, брызгая слюной: – В следующий раз, милочка, выбирай выражения. Я человек терпеливый, но хамства потаскухе спускать не намерен. Я знаю, кто ты такая и что из себя представляешь.

– Ничего вы обо мне не знаете. – Буфетчица дернула головой, высвобождаясь из его хватки. Она храбрилась, но в голосе ее слышалась тревога.

– Я знаю всё обо всех, – усмехнулся министр. – Работа у меня такая. Будьте здоровы, приятного дня.

Я сидел на полу, привалившись к стене. Во рту было солоно. Я потрогал верхнюю губу – на пальцах осталась кровь.

– Пойдем со мной. – Миссис Гоггин помогла мне подняться. – Надо привести тебя в порядок. Ничего, до свадьбы заживет. Как тебя зовут-то?

– Сирил.

– Все будет хорошо, Сирил. В нашей подсобке никто тебя не увидит. И потом, все пошли слушать выступление этого министра.

Я кивнул и последовал за ней, вспоминая, как семь лет назад мы с моим другом вошли в этот самый буфет и Джулиан, выдав себя за депутата от неведомых округов, заказал нам пиво. А эта самая женщина взгрела нас, да еще всыпала отцу Сквайрсу за то, что оставил детей без присмотра. Нынче она снова показала свое бесстрашие перед начальниками.

Я подсел к столу возле окна. Миссис Гоггин принесла мне стаканчик бренди и влажным полотенцем отерла кровь с моего лица.

– Ничего, – приговаривала она, улыбаясь, – пустячная царапина.

– Раньше никто меня не бил, – сказал я.

– Давай-ка выпей, это поможет. – Буфетчица вгляделась в мое лицо и чуть нахмурилась, словно узнав в нем какие-то черты, но потом тряхнула головой и бросила полотенце в миску с водой. – Что там у вас произошло?

– Всё из-за министра образования. Похоже, у пресс-секретаря день не задался и он искал, на ком бы отыграться. Решил, что я из этих.

– Из каких?

– Из голубых.

– А ты из них? – спросила миссис Гоггин беспечно, словно интересуясь, какая нынче погода.

– Да. – Я впервые признался в этом незнакомому человеку, ответ слетел с моих губ, прежде чем я успел прикусить язык.

– Что ж, бывает.

– Я еще никому об этом не говорил.

– Да? А мне зачем сказал?

– Сам не знаю. Вдруг показалось, что вам сказать можно, что вас это не оттолкнет.

– Оттолкнет? С какой стати? Мне-то что?

– Почему нас так ненавидят? – после долгой паузы спросил я. – Кому какое дело, если кто-то голубой?

Миссис Гоггин пожала плечами:

– Помню, один мой приятель как-то сказал: мы ненавидим то, что боимся найти в себе.

Я промолчал и отхлебнул бренди, раздумывая, стоит ли возвращаться на работу. Наверняка мисс Джойс вскоре узнает о происшествии, и хоть теоретически государственного служащего уволить нельзя, для этого есть всякие обходные пути, а положение мое еще хлипче, чем у мистера Денби-Денби или нашего министра. И тут вдруг я увидел, что миссис Гоггин платком утирает слезы.

– Не обращай внимания. – Она попыталась улыбнуться. – Понимаешь, такая жестокость очень тревожит. Я с ней уже сталкивалась и знаю, к чему это приводит.

– Вы никому не скажете, правда?

– О чем?

– В чем я признался. Что я ненормальный.

– О господи! – Миссис Гоггин рассмеялась и встала. – Не валяй дурака. В нашей сволочной стране вообще нет нормальных людей.

Маффеты

Я не известил Мэри-Маргарет (она же не такая) о потере работы, но, сильно стесненный в средствах, уже тревожился, чем первого числа платить за квартиру. Дабы избежать ненужных расспросов Альберта и обоих Хоганов – почему это днем я торчу дома, – каждое утро я в обычное время покидал свое жилище и до открытия кинотеатров бесцельно слонялся по городу. Затем покупал грошовый билет на первый сеанс, после которого прятался в туалете, а когда в зале гасили свет, вновь пробирался на свободное место – и так весь день.

– Что-то с тобой неладно, Сирил, – сказала Мэри-Маргарет, когда в день ее рождения я на свои скудные капиталы повел ее на праздничный ужин. Я выбрал новый итальянский ресторан на Меррион-сквер, получивший отличные отзывы, однако подруга моя, изучив меню, заявила, что не станет унижать свой желудок заморской едой, но возьмет свиную отбивную с картофелем, а запьет все стаканом водопроводной воды. – У тебя недомогание?

– Нет, домогаюсь себя регулярно.

– В каком смысле?

– Да это я так. Все хорошо. Беспокоиться не о чем.

– Как же не беспокоиться, за кого ты меня принимаешь? – удивилась Мэри-Маргарет, проявив редкое для нее участие. – Ты мне очень нравишься, Сирил. Пора бы уж это понять.

– Я понимаю. Ты мне тоже очень нравишься.

– Нет, ты должен сказать, что любишь меня.

– Хорошо, я тебя люблю. Как отбивная?

– Недожаренная. А картофель пересоленный.

– Так ты сама солила.

– Да, но все равно. Я бы кое-что сказала официанту, только не хочу поднимать шум. – Мэри-Маргарет отложила нож с вилкой и, оглядевшись, прошептала: – Знаешь, я должна кое-что тебе сообщить. Жалко портить такой прекрасный вечер, но так и так ты об этом узнаешь.

– Весь внимание. – Меня удивило невиданное явление – ее глаза на мокром месте, и я, слегка размякнув, потянулся к ее ладони.

– Не надо. – Она отдернула руку. – Соблюдай приличия.

Я вздохнул.

– Что ты хотела сказать?

– Я немного расстроена. Только обещай, что между нами ничего не изменится.

– В этом я абсолютно уверен.

– Хорошо. Ты знаешь мою кузину Сару-Энн?

– Понаслышке. – Интересно, подумал я, почему в их семействе всем девочкам дают «двуствольные» имена? – Раз-другой ты ее поминала, но мы, по-моему, не встречались. Это она хочет стать монашкой?

– Да нет же, то Джозефина-Шона. Знаешь, какой у тебя недостаток?

– Я все пропускаю мимо ушей?

– Именно.

– А кто тогда Сара-Энн?

– Та, что живет в Фоксроке и учительствует в младших классах, что меня всегда удивляло, поскольку она не умеет делить столбиком и вообще практически безграмотна.

– Ах да! – Я вспомнил пикник в саду и девицу, беззастенчиво со мной заигрывавшую. – Кажется, она весьма симпатичная?

– Ладна телом, да хороша ли делом.

– А что это означает? Я никогда не понимал эту пословицу.

– Что означает, то и означает.

– Понятно.

– С Сарой-Энн случилась неприятность, – продолжила Мэри-Маргарет.

Вот теперь я навострил уши. Обычно за едой моя подруга бранила современную молодежь за ее манеру одеваться и громкую музыку, что сродни дьявольским воплям.

– Слушаю, – сказал я.

Мэри-Маргарет снова огляделась – не подслушивает ли кто – и, подавшись вперед, прошептала:

– Сара-Энн пала.

– Пала?

Утвердительный кивок:

– Пала.

– И сильно ушиблась?

– Что?

– Где она упала? Что-нибудь сломала? И что, никто не помог ей подняться?

Мэри-Маргарет смотрела на меня, как на сумасшедшего:

– Вздумал побалагурить, Сирил?

– Нет. – Я растерялся. – Чего-то я тебя не понимаю.

– Она пала!

– Да, ты сказала, но…

– О господи боже мой! Она ждет ребенка.

– Да?

– Да. Уже на пятом месяце.

– Только и всего? – Я вновь принялся за лазанью.

– Что значит – только и всего? Тебе мало, что ли?

– Многие заводят детей. Без них не было бы взрослых.

– Не юродствуй, Сирил.

– Я не юродствую.

– Юродствуешь. Сара-Энн не замужем.

– Ах вон что. Тогда история приобретает несколько иной окрас.

– Еще бы. Несчастные родители вне себя. Тетя Мэри под круглосуточным наблюдением, потому что хватается за разделочный нож.

– И кого хочет зарезать? Себя или Сару-Энн?

– Видимо, обеих.

– Отец ребенка известен?

Мэри-Маргарет брезгливо скривилась:

– Конечно, известен. За кого ты ее принимаешь? Похоже, ты очень невысокого мнения о семействе Маффет.

– Я ее даже не знаю. О ней у меня вообще никакого мнения.

– Отец ребенка – какой-то козел из Ратмайнса, если тебе угодно. Работает на льнокомбинате, я бы на такого и не взглянула. Жениться-то он согласен, однако на венчание очередь, им предложили дату через шесть недель, а к тому времени уже будет видно, что невеста с пузом.

– По крайней мере, парень поступает честно, – сказал я.

– После того как совершил бесчестье. Бедняжка Сара-Энн, она всегда была такая хорошая. Не понимаю, что на нее нашло. Я надеюсь, ты ни о чем таком не помышляешь, Сирил? Лучше выбрось из головы, потому что я не собираюсь потакать всяким непристойным выходкам.

– Можешь мне верить. – Я отложил вилку и нож, поскольку сразу пропал аппетит. – И мысли не было тебя совратить.

– Пометь в своем ежедневнике семнадцатое число следующего месяца. Это день свадьбы.

– Ладно. Что ты подаришь кузине?

– В смысле?

– На свадьбу. Наверное, что-нибудь для младенца будет уместно.

Мэри-Маргарет хмыкнула и покачала головой:

– Я не буду ничего дарить.

– Как это? Кто же на свадьбу приходит без подарка?

– Будь это свадьба по правилам, я бы, конечно, что-нибудь подарила. Но у них же не так. Подарок станет знаком моего одобрения. Нет уж, сами виноваты, пусть теперь расхлебывают.

– Почему ты всегда всех осуждаешь?

Мэри-Маргарет вздрогнула, как от пощечины:

– Что ты сейчас сказал?

– Почему, говорю, ты всех осуждаешь? Мы и так живем в пропитанной ханжеством стране, где старики не понимают, что мир изменился. Но мы-то с тобой молодые. Неужто нельзя проявить кроху сочувствия к тому, кто переживает нелегкое время?

– Надо же, какой ты дико современный! – Поджав губы, Мэри-Маргарет откинулась на стуле. – Иными словами, ты хочешь проделать это со мной, да? Отправить соседа погулять, затащить меня к себе на квартиру, разложить и отодрать хорошенько?

Настал мой черед изумиться. Я и подумать не мог, что она об этом заговорит, да еще в таких выражениях.

– Если таков твой замысел, меняй свои планы. На это меня никто не уговорит. А когда поженимся, не рассчитывай, что сможешь лакомиться всякую ночь. Только по субботам и в полной темноте. Меня, знаешь ли, воспитали правильно.

Я мысленно пометил – в субботу всякий раз придумывать себе дела, но тотчас меня ошпарило паникой. Когда это мы решили пожениться? Об этом не было и речи. Или я забыл, что сделал ей предложение?

– Я лишь к тому, что сейчас не тридцатые годы, – сказал я. – На дворе 1966-й. Девушки залетают сплошь и рядом. Чего уж тут, если я не знаю судьбу даже собственной матери.

– О чем ты? – нахмурилась Мэри-Маргарет. – Ты прекрасно знаешь жизнь своей матери. Вся страна ее знает. Книги ее изучают в университетах, ведь так?

– Я говорю о своей родной матери, – уточнил я.

– О ком?

Только сейчас я изумленно сообразил, что она знать не знает о моем усыновлении, и поведал свою историю.

– Кто ты?.. – Мэри-Маргарет заметно побледнела.

– Приемыш. В смысле, меня усыновили. Давно. В младенчестве.

– А почему ты никогда об этом не говорил?

– Я думал, это не так уж важно. Ей-богу, в моей жизни есть кое-что похуже.

– Не так уж важно? А кто твои настоящие родители?

– Понятия не имею.

– И тебе не интересно? Ты не хочешь это выяснить?

– Не особенно. – Я пожал плечами. – По сути, мои родители – Чарльз и Мод.

– Боже праведный! Выходит, и твоя мать – падшая женщина?

В груди моей забурлила злость.

– Глядя правде в глаза – почти наверняка, – сказал я.

– О господи! Что будет, когда папа узнает! Нет, я ему не скажу. И ты не говори, понял?

– Я и не собирался.

– Его хватит удар. Или очередной сердечный приступ.

– Слова не скажу, – заверил я. – И потом, я вправду не считаю это важным. Приемные дети – не такая уж редкость.

– Да, но иметь такие корни… Это плохая наследственность.

– То же самое случилось с твоей кузиной.

– Там другое, – отрезала Мэри-Маргарет. – Она всего-навсего совершила ошибку.

– Может, и моя мать совершила ошибку. Ты этого не допускаешь?

– Нет, с тобой что-то происходит, Сирил Эвери. – Мэри-Маргарет раздраженно потрясла головой. – Что-то ты утаиваешь. Но я дознаюсь. Уж поверь мне.