Читать книгу "Гражина. Серия «Закованные в броню»"

В начале июня объединенная немецкая армия, в которую входили войска мейссенских, тюрингских, лужицких, силезких князей и западноевропейских рыцарей, насчитывающая около 40 тысяч человек, сосредоточилась в районе города Фрейбурга, готовая пересечь границу.

– Войска Фридриха Саксонского выступили в поход! – отрапортовал отцу Андрей Острожский, врываясь в походную палатку короля и снимая с головы шлем. – Прокоп просит тебя в свой шатер.

– Только меня? – уточнил Острожский, знаком призывая Андрея не стоять на пороге, а пройти внутрь.

– Да, – нетерпеливо сказал Андрей.

– Пошлите за паном Гинеком Бочеком и паном Яном из Опочны, – приказал Острожский своему новому оруженосцу, вставая со своего места за походным столом, где они с Карлом Ротенбургом и князем Сигизмундом рассматривали крупномасштабную карту окрестностей города. – Пусть они подождут меня в палатке.

Молоденький мальчик, сын одного из панов-чашников, со скоростью молнии выскочил из палатки короля, стремясь выполнить приказание.

– Прокоп не такой, как они все, – быстро говорил Острожскому на пути к шатру таборитского вождя взволнованный Андрей. – Он хорошего происхождения, как пан Жижка, и он умен. Он также хороший военачальник.

– Не сомневаюсь, – коротко сказал Острожский, с усмешкой посмотрев на сына.

Проводив его до шатра главнокомандующего армии таборитов, Андрей некоторое время послонялся вокруг, до тех пор пока его не отогнали в сторону несколько подозрительно настроенных мужиков, в которых он немедленно узнал представителей, принадлежащих к «сиротам» – оребитам, а затем зашел с задней стороны шатра, ловко проскользнул между двойным полотнищем и замер, напрягая слух.

– Чтобы ты сделал, князь, на месте Фридриха Саксонского, приблизившись к Усти? – услышал он знакомый голос Прокопа.

– Я бы прижал нас к городской стене и атаковал, надеясь, что осажденные откроют ворота и ударят нам в спину, – немедленно отвечал ему Острожкий.

– Я тоже так думаю, – тяжело роняя слова, сказал Прокоп.

В шатре некоторое время стояла тишина, пока ее снова не нарушил голос Прокопа.

– Твой совет, князь?

Андрей затаил дыхание, ожидая ответа отца. Хорошо зная отца, он буквально по тону, которым были произнесены его последующие слова почувствовал, что тот скорее всего пожал плечами, отвечая на вопрос гуситского полководца.

– Отведи войска от города, найди место на холме, желательно, защищенное природными препятствиями, поставь вагенбург, чтобы сократить линию обороны и повысить действенность нашей артиллерии. Используй всю свою артиллерию. Не нападай первым, береги своих людей, немцев больше, чем нас. Когда они завязнут в своей атаке, атакуй сам. Если сможешь, атакуй одновременно по центру и с флангов.

Прокоп снова долго молчал.

– Рыцарей в пять раз больше, чем нас, – произнес он, когда Андрей уже начал беспокоиться, что он каким-то образом пропустил тот момент, когда отец и гуситский полководец покинули шатер главнокомандующего.

– По моим сведениям, в три раза, – немедленно уточнил Острожский. – У нас хорошие шансы на победу.

– Такие же, как были при Грюнвальде? – невесело пошутил Прокоп.

– Гораздо лучше. Если бы у союзников был ваш вагенбург и ваша артиллерия, Грюнвальдская битва закончилась бы к середине дня! Даже при наличии польского короля.

Мужчины негромко рассмеялись.

– Я хочу, чтобы ты поехал с нами, князь. Поискать места для установки вагенбурга, – неожиданно для Андрея предложил Острожскому Прокоп.

Андрей не успел дослушать до конца продолжение разговора, за внешним полотнищем палатки послышались голоса и шаги оребитов. Опасаясь быть замеченным, Андрей немедленно пригнулся, а затем лег на землю и переждав, пока они уйдут, выполз из-за внешнего полотнища шатра наружу, встал, отряхнулся и пошел по своим делам.

Глава 10

Июнь 1426 г, Усти на Лабе,

Королевство Чехия

Битва при Усти на Лабе состоялась в середине июня 1426 года.

В ночь накануне сражения в военной палатке Острожского пред очами отцов предстали два молодых оруженосца, Андрей Острожский и Зигмунт Радзивилл. Лица князя Острожского и Карла Ротенбурга были хмурыми и усталыми.

– Завтра утром вы оденетесь в простые доспехи, которые используют солдаты гуситов, – жестко сказал Острожский, глядя в лицо сына. – Никаких гербов, значков и, боже упаси, европейской символики. Моим личным приказанием вы будет держаться в самой середине войска, под укрытием вагенбурга. Если кто-нибудь из вас высунет свой нос за пределы вышеуказанной территории или решит поиграть в героя, вы поедете назад в Литву.

– Отец! – возмущенно вскричал Андрей, – я полагал, что я могу сражаться в конном строю, рядом с тобой и чешскими панами!

– Что именно из того, что я только что сказал, ты не понял, Андрей? – вкрадчиво, не повышая голоса, спросил Острожский.

Андрей опустил голову.

– Я все понял, отец.

Полдень 16 июня 1426 г,

Усти на Лабе

Изнывая от бездействия, одетый в простые доспехи гуситов, стоя за второй линией укреплений, Андрей угрюмо смотрел, как налетев на первую, наружнюю линию укреплений вагенбурга, пыталась упорно пробить ее тяжелая немецкая рыцарская конница. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Зигмунт Радзивилл.

Понаблюдав некоторое время за тем, как падают от ударов рыцарей под копыта их лошадей поверженные копьями и мечами таборитские воины, а затем, поверх них валятся содранные с коней крючьями таборитов рыцари, Андрей отвернулся в другую сторону. Внутри второй линии вагенбурга в полной готовности стояла панская конница, командование которой чашники доверили его отцу. Сдерживаемые крепкой рукой всадников, кони прядали ушами, взволнованные шумом сражения, но послушно оставались на местах.

– Андрей, они наступают! – обеспокоенно вскричал в эту минуту Зигмунт Радзивилл.

Андрей отвлекся от созерцания конницы и посмотрел туда, куда указывал рукой в перчатке его друг.

– Они отбили уже несколько повозок! – сказал кто-то из стоявших рядом с ним воинов-сирот.

– Они прорвали первую линию! – закричал другой, указывая на пробитую крестоносцами брешь в линии вагенбурга.

Прищурив глаза, Андрей внимательно смотрел, как обрадованные первым успехом, немецкие рыцари радостно устремились в созданный ими прорыв между возами гуситов. Однако второй контур обороны, созданный из стационарных щитов, остановил их наступление. Вооруженные крючьями, гуситы быстро и со знанием дела стягивали с коней единичных из прорвавшихся через первую линию обороны рыцарей. Одновременно с этим, с флангов по наступающей рыцарской коннице ударила мощная артиллерия гуситов. Вскоре стало ясно, что узость прохода и давка, которую устроили рыцари, свели почти на нет превоначальный успех их атаки. Пищали гуситов прицельно поражали столпившихся у проема в прорванной линии обороны рыцарей, которые несли большие потери.

Над рядами гуситской пехоты запели сигналы рожков.

– Что это значит? – обращаясь к Андрею, спросил Зигмунт Радзивилл.

– Это сигнал к наступлению, – сказал, опережая Андрея один из «сирот», стоявший в строю. – Готовтесь, ребятки, сейчас после того, как Прокоп расстреляет рыцарей из пищалей, пойдет в бой конница, а затем и мы, пехота.

Андрей быстро обернулся и увидел, как разворачивает строй, готовясь к контратаке, гуситская кавалерия панов-чашников и наемников его отца. Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем Андрей увидел, как Прокоп махнул рукой, давая сигнал к контратаке. Подчиняясь этому сигналу, гуситы у наружной линии обороны проворно разобрали часть повозок и отбежали в стороны, давая место сорвавшейся с места гуситской коннице, которая пользуясь эффектом внезапности, отбросила назад передние полки крестоносцев. Вслед за конницей пришел черед пехоты. Андрей надвинул на лоб шлем, прочитал молитву, покрепче сжал рукоятку меча и, подчиняясь приказу командира, вместе со всеми остальными побежал вперед, туда, откуда слышались звуки битвы…

3 часа после полудня

16 июня 1426 г, Усти на Лабе

Бартоломео Контарини утер пот, катившийся из-под его шлема. Проклятые еретики сражались с обреченностью смертников и упрямством простолюдинов, мрачно подумал он. Победа крестоносцев уже не казалась ему столь очевидной, хотя их силы численно превосходили войско этих диких чешских крестьян.

Прошло еще полчаса, и граф понял, что, несмотря на первоначальных успех, положение крестоносцев становилось все хуже и хуже. После того, как словно из-под земли, откуда ни возьмись, из строя чешких повозок вынырнула их кавалерия, а очередной прицельный залп адского оружия гуситов снова выкосил солидную часть рыцарской конницы, Бартоломео осознал, что им уже вряд ли удастся победить. Поэтому, когда колонны рыцарей, отступавших под натиском гуситской конницы и подоспевшей ей на помощь пехоты, смешались, сбились в кучу, а затем, потеряв командиров, обратились в беспорядочное бегство, граф Бартоломео Контарини не колебался ни минуты. Развернув своего коня, он в первых рядах европейских рыцарей-наемников поскакал прочь по дороге, стремясь спастись от начинающейся бойни. От своих знакомых саксонских и австрийских рыцарей он был весьма наслышан о жестокости гуситов. На ходу, он время от времени оглядывался назад, чтобы узнать, что происходит за его спиной, и картины, открывавшиеся его взгляду, заставляли его еще сильнее нахлестывать коня.

Дикие чешские конные варвары и вилланы не брали пленных. Преследуя бегущую армию герцога Саксонского, они никому не давали пощады. Граф Бартоломео видел, как окруженный со всех сторон еретиками, попытался сдаться в плен граф Гляйхен, за которого можно было получить огромный выкуп, но вместо того, чтобы просто отобрать у него меч и сохранить ему жизнь, один из всадников в лохматой шапке, не останавливаясь, пронзил пикой емо грудь. Такая же участь постигла молодого графа фон Вайхлингена, земляков графа Бартоломео графов Малатеста и Орсини, а затем и графа фон Гарденштейна. После того, как он увидел это, граф Баротломео перестал оглядываться назад. Все его усилия сосредоточились на том, чтобы заставить своего несчастного коня, уже изрядно уставшего до этого в тяжелой битве, унести его как можно дальше он преследовавших их еретиков. Ему вовсе не хотелось, чтобы его глупое желание захватить в этом походе богатую добычу обернулось его последним в жизни военным подвигом. К сожалению, лошадь графа Контарини не дотянула до Грабовице, где находился штаб герцога Саксонского, всего нескольких лье.

Запутавшись в стременах, граф Бартоломео мешком свалился на землю, прямо на труп своего коня. Лежа лицом в пыли, не в силах пошевелиться, он понял, что настал его последний час. Перед его мысленным взором встало прекрасное лицо Эвелины Контарини, и его запекшиеся губы прошептали, как молитву, ее имя.

В этот момент все изменилось. Граф почувствовал как чьи-то сильные руки перевернули его на спину и увидел склонившееся над ним мальчишеское лицо с синими глазами. Юноша, видимо, оруженосец, был в простой, но тонкого плетения кольчуге, с мечом в руке.

– Бей крестоносцев! – прокричал пробегающий мимо него другой из еретиков, нацеливаясь в грудь графа Бартоломео дротиком, который показался ему копьем, но неизвестный юноша, с поразительной ловкостью отбил удар, сохранив графу жизнь, и что-то прокричал в ответ на варварском языке. После этого еретик оставил графа в покое и побежал веперед.

Через несколько минут все закончилось. Основная часть гуситов проскакала и пробежала мимо лежавшего в пыли графа Бартоломео, закрывшего от ужаса расправы глаза. Рядом с ним остался лишь странный юноша, который спас ему жизнь. В следующий момент граф Бартоломео почувствовал, как он ткнул его в бок острием меча.

– Вставай, крестоносец! – раздался над его ухом немного хрипловатый, словно простуженный голос юноши.

Граф Бартоломео открыл глаза и кряхтя и охая, словно старый дед, попытался подняться на ноги, но тут же упал, снова запутавшись в стременах.

Юноша рассмеялся, затем встал рядом с ним на колени и, используя свой кинжал, ловко и быстро обрезал стремена, освободив графа. Только тогда граф Контарини заметил, что их было двое. Оба примерно лет пятнадцати и оба вооружены. Оба одеты в простые кольчуги, но что-то в их осанке и манере держаться подсказывало графу, что оба были из хороших семей. В первый раз за все это утро с облегчением вздохнув, граф Бартоломео вытащил из ножен свой меч и бросил его под ноги синеглазому юноше, своему спасителю.

– Чего это он? – удивился Зигмунд Радзивилл.

– В плен сдается, – Андрей Острожский посмотрел на рыцаря и покачал головой, указывая ему на меч, а потом сказал, обращаясь к графу уже на немецком языке:

– Я не могу взять вас в плен, господин граф. У нас приказ – пленных не брать.

– Я не понимаю, – обескуражено произнес граф Бартоломео, глядя на юношу.

– У него последние мозги отбило со страху? – снова удивился Зигмунт Радзивилл.

– Может быть, он не немец? – предположил Андрей.

К изумлению графа Бартоломео, в следующую минуту его синеглазый спаситель из армии еретиков повторил ему свою фразу сначала на французском, а затем на итальянском языке.

Граф Бартоломео в который уже раз за этот день почувствовал, что становится слишком стар для подобных потрясений.

– Что же вы хотите со мной сделать? – растерянно спросил он по-итальянски, глядя на синеглазого.

– Я вас отпускаю, сеньор, – сказал Андрей. – Возвращайтесь домой. Только не попадайтесь в руки гуситов.

– Кто ты такой, мальчик? – в изумлении пробормотал граф Контарини.

– Я ваш счастливый случай, сеньор, – с усмешкой отвечал Андрей. – Зига, пожалуй, нам надо помочь ему избавиться от доспехов, иначе крестьяне не оставят его в покое.

Второй юноша с сомнением посмотрел на крепкие доспехи графа Бартоломео и покачал головой.

– Снимем ему только шлем, а доспехи пусть прикроет рясой или крестьянской одеждой. Ему с ними сподручней будет.

Граф Контарини не успел и глазом моргнуть, как шустрые юноши с опасной сноровкой, демонстрировавшей их привычку в ношении доспехов, освободили его голову от рыцарского шлема, забросив его в кусты, а затем накрыли его плечи невесть откуда извлеченным тряпьем.

– Хорош! – отойдя на несколько шагов от графа, чтобы полюбоваться делом своих рук, заявил Зигмунт Радзивилл. – Морда у него побитая, так что за своего сойдет. Ткни ему пальцем, куда идти и давай догонять своих.

К облегчению графа Бартоломео его синеглазый спаситель на хорошем итальянском языке, в котором он даже услышал венецианский акцент, подробно объяснил ему, куда ему идти, чтобы не столкнуться с преследовавшей рыцарей гуситской армией.

На прощанье граф Бартоломео протянул юноше свой кинжал, украшенный гербом рода Контарини.

– Когда судьба приведет вас в Рим, молодой человек, – несколько церемонно произнес он, – покажите этот кинжал любому в Риме, и вас приведут в мой дом. Я ваш должник. Могу я узнать ваше имя?

– Андрэ Монлери, – нетерпеливо представлся Андрей, которому уже порядком надоел этот крестоносец. – Прошу прощения сеньор, но нам пора возвращаться. Мой отец не терпит опозданий.

– Ваш отец князь Острожский? – вздрогнув от звука этого имени, спросил граф Бартоломео прежде чем успел подумать, как опасно демонстрировать юноше подобную осведомленность о его семье.

– Мой отец – герцог де Монлери, князь Острожский, – быстро сказал Андрей, давая понять, что хотел бы закончить этот разговор.

– Где ваш отец? Здесь? На поле? – изумленно спросил граф Бартоломео, неожиданно осознавая, что молодой оруженосец, который стоял сейчас перед ним, и который спас ему жизнь, был, судя по всему, старшим сыном Эвелины.

– Мой отец там, где ему велил долг, – глаза синеглазого оруженосца насмешливо сверкнули. – Удачи вам, сеньор.

Молодые люди уже давно скрылись из виду, а граф Контарини так и стоял на прежнем месте, до глубины души пораженный этой невероятной случайной встречей. Много лет назад жизнь семнадцатилетнего Бартоломео Контарини, упавшего в реку с Влтавского моста, спас отец этого мальчика. Во второй раз он был обязан своей жизнью его сыну. Если бы они знали, что это именно он помог Эвелине скрыться из Литвы, были ли бы они к нему так благосклонны, подумал он.

Ночь на 17 июня 1426 г,

Усти на Лабе

Поздно ночью, войдя в походную палатку отца, Андрей увидел его сидящим при свете свечи на топчане почти посередине палатки. Скрестив руки на груди, в одной сатиновой с кружевами рубашке и темных кожаных литовского покроя штанах, князь невидящим взглядом смотрел в темный угол палатки. Лицо его было хмуро, и Андрей серьезно опасался, что это недовольство было вызвано их с Зигмунтом поведением после боя, о котором ему уже, наверняка, донесли шпионы оребитов. Немного приглядевшись, Андрей понял, что, возможно, причиной недовольства отца было не только его собственное поведение.

Перед князем шагал из угла в угол, издавая бессмысленные восклицания, барон Карл фон Ротенбург. Андрею пришлось как следует прислушаться, чтобы разобрать его слова.

– Четырнадцать князей и баронов! – восклицал, запустив пальцы в собственную шевелюру Карл Ротенбург. – Несколько сотен представителей мелких рыцарских родов! Просивших пощады! Зарезали, как баранов! Графы фон Гляйхен, фон Гартенштейн, фон Кверфурт, фон Вайхлинген! И сколько еще! Двенадцать тысяч убитых рыцарей! Шестьдесят шесть палаток знати!

Андрей и Зигмунт Радзивилл быстро переглянулись.

– Тебе не кажется, что в этом есть какая-то дикая система?! – наконец, выдал более осмысленную фразу Карл Ротенбург.

– Конечно, есть, – безжизненным голосом согласился Острожкий, не отводя взгляда от темных теней, сгустившейся в углу шатра. – Гуситы вырезают знать.

– Это безумие! – почти прошептал Карл Ротенбург. – Теперь против нас сплотится вся Европа! Ты должен что-то предпринять!

Острожский не ответил. Андрей нарочито хлопнул полотнищем палатки, чтобы привлечь к своему присутствию внимание отца.

– Где ты был? – не оборачиваясь, спросил Острожский. – Только не вздумай говорить, что вы с Зигмунтом собирали в лесу землянику!

– Мы действительно были в лесу, – сказал Андрей, подходя к отцу. – Земляники не собирали, но нам с Зигмунтом нужна твоя помощь

– Помощь?

Взгляд Острожского принял осмысленное выражение. Обернувшись к сыну, он ожидал продолжения.

– Мы спасли от бойни несколько человек, – понизив голос, произнес Андрей. – Среди них один молодой французский рыцарь, который ранен. Нам нужно его спрятать.

– Вы сделали что?!

Андрей взглянул на отца и испугался выражению ярости, исказившем его красивое лице. Острожский вскочил на ноги и приблизился к сыну, который уже почти догнал его ростом.

– Вы лазили по лесам, спасая крестоносцев?! У вас есть мозги, Андрэ Монлери?!

Андрей мужественно выдержал гневный взгляд отца.

– Они убивали людей, которые носили цвета достойнейших семей Европы! – вскричал он. – Я видел их гербы!

– Это война! – жестко сказал Острожский. – Ульриха фон Юнгенгена и его маршалов на поле Грюнвальда тоже забили кольями крестьяне!

– У них было оружие! – возразил Андрей. – Они могли обороняться. Гуситы убивали безоружных! Тех, кто сдавался на милость победителей!

– Это народная война! – Андрей увидел, как лицо отца прикрыла маска холодности и высокомерия.

– Они убивали их не на поле боя! – крикнул он, глядя в его ставшие льдистыми глаза. – Они нарушили кодекс чести!

– У них другой кодекс, – почти спокойно сказал Острожский, лицо которого постепенно принимало прежнее вежливо-невозмутимое выражение. – Я думал вы успели его изучить, участвуя в походах Прокопа в Моравии и Австрии, Андрей!

– Мне не нравится их кодекс! Я больше не хочу участвовать в этой войне! – понижая тон, но, тем не менее, твердо сказал он.

По выражению, которое на минуту появилось на лице Карла фон Ротенбурга Острожский увидел, что тот только усилием воли и из соображений субординации открыто не поддержал его сына.

Он сложил руки на груди и холодно взглянул на Андрея.

– Прекрасно! Я полагаю, ваше желание посвятить себя военной карьере закончилось, дорогой сын? Тогда вас не огорчит мое решение, которое я вынужден принять только из-за вашего упрямства.

Взгляд Острожского снова стал жестким.

– Вы нарушили мой приказ, Андрей. Как только мы вернемся в Прагу, вы отправляетесь назад в Литву.

– Вы поможете раненому, отец? – тихо спросил Андрей.

Острожский с каким-то почти веселым недоумением повернулся к Карлу Ротенбургу.

– Вот наглец!

– Твой сын! – не остался в долгу Карл.

– Где он? – помолчав минуту, спросил Острожский, поднимая на сына глаза, в которых все еще время от времени вспыхивали искры недовольства.

– Он в лесу.

– Раненый, в лесу? – обманчиво спокойно спросил Острожский.

Андрей возмущенно вскинул голову.

– Нам некуда было его девать! Остальных мы отпустили.

– Ах, значит были еще и остальные? – Андрей с облегчением увидел, как во взгляде отца затеплилась ироничная искра. – Хорошо, бери сеньора Альмецио и его людей, и несите его сюда. А потом мы поговорим об остальных.

Рене Армуаз, бастард рода дез Армуаз из провинции Лотарингия, не мог поверить в то, что с ним произошло. Мало того, что его ранили во время этого ужасного сражения с еретиками, легкую победу в котором им гарантировал саксонский герцог, так ему еще и выпало наблюдать, как победившая чернь хладнокровно убивала его сдавших оружие командиров. Когда друг его отца доблестный рыцарь де Вэль, у которого он служил оруженосцем, увидел это, он подтолкнул его в бок, привлекая внимание, и прошептал на ухо:

– Беги!

И Рене побежал. Он вовсе не хотел умирать. Но он бы непременно умер, забитый пиками и саблями еретиков, если бы они с рыцарем дю Вэлем не были оглушены ударом пик в первую же минуту их падения и не походили на мертвых, так что их пока оставили в покое. Сначала им просто повезло в том, что вокруг них было слишком много спасавшихся бегством рыцарей в более дорогих доспехах. Затем им повезло во второй раз. Им удалось услышать голоса крестьян из ближайшей деревни, которые ходили по лесам и дорогам и добивали раненых. На этот раз они успели спрятаться, но оба понимали, что их участь предрешена. Дю Вэль был ранен, как и сам Рене. И вот тогда в лесу снова послышались голоса. Зажав в руках кинжал, Рене посмотрел на лежавшего рядом с ним на земле под деревом рыцаря дю Вэля, и увидел, что помощи от него он уже не дождется. Мертвые глаза рыцаря, друга его отца, безразлично смотрели в закатное небо. Рене вздохнул, перекрестился и приготовился дорого продать свою жизнь.

Того, что остановившийся перед ним молодой оруженосец в простой кольчуге гуситов, мельком посмотрев на вышитый на его тунике герб его отца, вдруг заговорит с ним по-французски, он ожидал меньше всего. После того, как тот назвал свое имя, Рене понял, что он действительно родился в рубашке, как всегда утверждала его кормилица.

Молодой оруженосец ушел, предварительно перевязав его рану, закутав его в свой плащ и прикрыв сверху ветками с поваленых деревьев так плотно, что он стал напоминать шалаш. Как только стемнело, молодой оруженосец вернулся с молчаливыми людьми, которые говорили по-итальянски, и Рене, к его ужасу, принесли прямо в военный лагерь еретиков. Когда его внесли в походную палатку, на вершине которой развевался флажок с рыцарским гербом, напомнившим ему о Польше, Рене окончательно смирился со своей участью. Он уже даже не сердился на молодого синеглазого оруженосца, который подарил ему ложную надежду на спасение.

Тем не менее, очутившись в шатре, он испытал новое потрясение. Встретивший его человек, высокий красивый темноволосый мужчина, одетый в дорогой европейский камзол, посмотрел на него темными глазами южанина и на таком же хорошем французском, как и молодой оруженосец, спросил его имя.

– Кто вы такой, сир? – пробормотал удивленный Рене.

– Его высочество принц Корибут, – усмехнувшись, ответил мужчина по-французски.

– Это мой отец, герцог Монлери, – поспешно сказал ему молодой оруженосец, с упреком взгянув на мужчину.

Рене уже с новым с интересом посмотрел в его красивое, жесткое лицо, в котором определенно имелось сходство с лицом юного оруженосца.

– Тогда вы должны знать моего отца! – почти дерзко заявил он, бесстрашно глядя в темные глаза этого странного мужчины, и вспоминая рассказы своего отца, в которых присутствовало имя этого человека, которое назвал его сын.

Под пристальным взглядом его темных глаз Рене невольно поежился, уже почти сожалея о своей дерзости.

– Твоего отца, бастард? – наконец, отозвался мужчина. В его голосе Рене с изумлением услышал иронию. – Конечно же, я помню Ришара дез Армуаз, маршала Барруа. Как и всех, вместе с кем сражался под Азенкуром. Вам нужны рекомендации, мой юный друг? Вы их получите после того, как вам будет оказана медицинская помощь.

– Андрей, – повернувшись к оруженосцу, повелительно произнес он. – Отправить в мой обоз, перевязать, переодеть, накормить, и пусть отсыпается. Находись при нем неолучно. Для всех он – немой, сирота, из местных, прибился к нам потому, что хочет воевать. Ранен крестоносцами.

– У вас есть вопросы?

Рене снова почувствовал на своем лице властный взгляд мужчины. Теперь он уже не боялся его. Это был свой, соратник его отца, командир. Обо все остальном Рене даже не хотел думать. Перед тем, как лишиться сознания от боли и одновременно от облегчения при мысли о том, что все его злоключения закончились, он все-таки успел подумать, что, если ему суждено будет вернуться во Францию, он непременно совершит паломничество к Пресвятой Деве в Пюи.

Конец июня 1426 г,

Королевство Чехия

Под влиянием успеха сражения при Усти на Лабе, закончившегося полной победой соединенных войск «сирот», таборитов и чашников, город перешел в руки восставших гуситов. Однако зверская расправа с пленным европейским рыцарством вызвала резкое недовольство панов-чашников и пражского ополчения князя Корибута. Вопреки желанию охваченного жаждой новых успехов Прокопа Бритого, призывавшего довершить победу при Усти на Лабе преследованием бегущего врага на его территории и вторгнуться в Саксонию, паны-чашники не согласились с этим предложением. Союзные войска гуситов снова раскололись.

Паны-чашники осадили соседний город Мост, но не сумели его взять. Осада затянулась до тех пор, пока к городу не подошли новые отряды рыцарей, спешно сформированные немецкими князьями, прежде уклонившимися от участия в крестовом походе, а ныне смертельно напуганными происшедшим при Усти. Вступив с ними в бой, не поддержанные таборитами и сиротами, войска пражского городского союза проиграли битву у стен города и вынуждены были отступить, оставив врагу часть своей артиллерии. Спустя несколько дней другой отряд панов-чашников, проигнорированный таборитами во время их неожиданного столкновения с крупным отрядом одного из баварских герцогов, был разбит у города Клатови.

После этих событий король Корибут увел войска пражского ополчения и чашников назад в Прагу.

1426 г, Троки,

Великое Княжество Литовское

В далекой Литве перед великим князем Витовтом на столе в его покоях Тракайского замка лежал золотой медальон с письмом из Крыма от Мелек Гирея и, рядом с ним, другое письмо, полученное из Праги от князя Острожского.

Великий князь расхаживал по зале, на лице его было задумчивое выражение. Князь Сигизмунд Кейстут был единственным, кто присутствовал в покоях Витовта и мог наблюдать за ним в тот редкий момент, когда его царственный брат принимал решение. Князь Витовт был скор на суждения, которые иногда выдавал спонтанно, под влиянием обстоятельств, в других случаях он мог обдумывать свои ходы годами. В этот раз великий князь заметно колебался перед принятием решения, которое могло изменить ход европейской политики.

Князь Сигизмунд Кейстут видел, как нелегко давалось ему это решение. Устроившись в кресле поудобнее, он в молчании пил квас, не желая нарушать раздумий великого князя. Нахмурив брови, Витовт остановился перед столом и снова, в который раз, устремил свой взгляд на послание от князя Острожского. По движению его глаз Сигизмунд понял, что он снова и снова перечитывает длинное подробное письмо князя из Праги.

Наконец, Витовт оторвал взгляд от послания и посмотрел на князя Сигизмунда Кейстута.

– Гуситское движение вышло из-под контроля! – резко заключил он. – Пишите Острожскому, чтобы он возвращался. Он нужен мне в Литве. Пусть оставляет в Праге князя Сигизмунда. И пусть обеспечит ему соответствующее прикрытие. Мне не нужно, чтобы Свидригайло потом вопил на всю Польшу и Литву, что я подставил еще одного своего племянника!

Сентябрь 1426 г,

Прага, Королевство Чеxия

В сентябре 1426 года, в покоях Вышеградского замка, внимательно прочитав письмо великого литовского князя, Острожский встал и бросил его в камин. Помешав угли, чтобы убедиться, что пламя начало жадно пожирать бумагу, он задумался. Приказ Витовта был предельно ясен, ему было велено без промедления вернуться в Литву.

Подойдя к дверям, Острожский окликнул мальчика-оруженосца и приказал ему найти Андрея, Зигмунта Радзивилла и Рене. Когда несколько часов спустя три подростка вошли в его кабинет, они застали Острожского за столом с пером в руке. В темном камзоле, с собранными в хвост отросшими темными волосами, он показался Рене удивительно похожим на его отца, оставшегося во Франции. Возле окна, сливаясь камзолом по цвету с темно-синими тяжелыми шторами, стоял Карл Ротенбург.

– Подойдите, – сухо приказал им Острожский после того, как все обменялись короткими приветствиями.

Андрей и Зигмунд, а за ними Рене, всегда робевший в присутствии князя, подошли к столу.

– Я хочу, чтобы вы все прочитали это.

Острожский передал лист пергамента со свисающими с него печатями сначала Андрею, который быстро пробежал глазами по строчкам, удивленно посмотрел на отца, а затем, подчиняясь его повелительному взгляду, протянул его Рене.

– Это грамота, подтверждающая твое происхождение, Андрей. Я отдаю тебе титул графа Монлери.

Острожский подал знак Карлу Ротенбургу, который отошел от окна, приблизился к столу, взял с него другой лист пергамента с печатями, и протянул его своему сыну.

– Это грамота, подтверждающая происхождение и титул барона фон Ротенбурга, который отдает Зигмунду его отец, Карл фон Ротенбург, князь Радзивилл.

Андрей и Зигмунд быстро переглянулись. Зигмунт подошел к отцу и принял из его рук лист пергамента.

– Это ваши рекомендательные письма, которые понадобятся вам при французском дворе короля Карла Седьмого, – Острожский по очереди передал Андрею один за другим несколько листов бумаги, исписанных его почерком и заверенных его личной печатью. – Письмо к королеве Иоланте Анжуйской, королеве четырех королевств, теще короля и твоей родственнице. Письма людям, с которым я вместе сражался при Азенкуре: Этьену Виньолю и Жану Дюбуа, Бастарду Орлеанскому. А также письмо к сиру дез Армуазу, отцу этого молодого человека, вместе с которым ты и Зигмунд фон Ротенбург отправитесь сначала в Лотарингию, а затем в Бурж.