Читать книгу "Гражина. Серия «Закованные в броню»"

Глава 14

1419 г,

Великое княжество Литовское

Эвелина открыла глаза и увидела, что она снова была в полной темноте. Застонав от разочарования, она подумала, что ей так и не удалось выбраться из пещеры, и все путешествие по подводным гротам в глубине скал под Вислой было лишь дурным сном.

– Спокойно, Гражина! – неожиданно раздался у нее над головой знакомый голос. – Ты в безопасности.

– Селим!

Эвелина рывком села, почувствовав под собой мягкие шкуры, устилавшие ее ложе. В то же минуту тьма рассеялась от света зажженной свечи, и почти рядом с собой она увидела красивое, с восточными чертами, лицо слуги Мелека и его встревоженные глаза. От радости, что весь этот кошмар с похищением ее донной Лусией закончился, она бросилась ему на шею и расцеловала его.

– Где я, Селим? И что произошло? Где ты нашел меня? – забросала она вопросами растерявшегося от такого бурного проявления чувств парня.

– Ты у татар, Гражина, – немного придя в себя, сказал Селим.

– У татар?! В Литве?! – вскричала Эвелина. – Не может быть! Они же увезли меня в Польшу! Хотя я персонально думаю, что мы были даже дальше, в Чехии!

– Остановись, Гражина! И расскажи мне толком, что произошло!

– Я не знаю! – пожаловалась Эвелина. – Я очнулась в каком-то сарае в поле, потом они оттащили меня в пещеру и завалили там камнями.

– Кто они?

– Как кто? Ямонт и Лусия!

– Опальный князь Ямонт?! Каким боком он причастен к твоему похищению?

– Откуда я знаю, Селим? Он сказал мне, что связан с ней словом. Она, видимо, помогла ему бежать от Витовта и потом скрывала его.

– Хорошо, что было дальше?

– Дальше? – Эвелина снова растерянно потерла лоб. – Я снова ничего не помню. Помню только, что упала в подземное озеро, и вода закрутила меня внутрь.

– В подземное озеро в Чехии? – уточнил Селим.

– Да, – расстроенно подтвердила Эвелина. – Впрочем, я не уверена.

– Что происходит, Селим? – забеспокоилась она, видя, что татарский царевич с недоверием продолжает смотреть на нее, не говоря ни слова. – Ты мне не веришь?

– Я тебе верю. Тут совсем другое. Скажем, у меня есть к тебе несколько вопросов.

– Каких вопросов?

– Ты знаешь, сколько времени прошло с момента твоего изчезновения из дома Острожского в Вильне?

Эвелина постаралась сосредоточиться.

– Недели две-три? – неуверенно спросила она.

– Почти четыре месяца!

– Что?!

– Ты знаешь, где мы? – неумолимо продолжал татарский царевич.

– Ты сказал, что мы находимся Литве?

– В настоящий момент, да. Но я нашел тебя совершенно случайно в устье Немана на побережье Куршского залива. Точнее не я, я моя собака. Та самая, которую мне подарил в прошлом году князь Ремгольд. Ты можешь мне объяснить, как ты там оказалась?

– Нет! – убитым голосом созналась Эвелина, снова наморщив лоб и пытаясь вспомнить, что же с ней произошло после того, как она упала в озеро. – Я помню только как я оказалась в воде и потом течение несло меня куда-то, а я лишь выныривала на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, а потом и вовсе потеряла сознание.

– Это очень странно! – покачал головой Селим. – Но, допустим, что тебе просто сказочно повезло, и течение какой-то там подземной реки действительно в конце концов выкинуло тебя на берег. Такое бывает, видимо, тебя сохранила богиня воды, увидев, в каком ты положении.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Эвелина.

Селим как-то странно посмотрел на нее.

– Ты знаешь, что ты почти на последнем месяце беременности? – наконец, спросил он.

Эвелина ахнула от неожиданности, точнее, скорее от своей глупости, по которой она совершенно забыла, что накануне покушения со змеями она обнаружила, что беременна, и в суматохе последовавших за этоим событий совершенно забыла об этом. Было действительно чудом, что, несмотря на все, что с ней произошло, ребенок внутри нее сумел уцелеть.

– Это единственный твой вопрос, на который я знаю ответ, – сказала она, взглянув на Селима. – Да, я могу подтвердить, что накануне похищения я уже была беременна.

– Князь знает об этом? – помедлив, спросил татарский царевич.

– Нет.

Селим удовлетворенно кивнул.

– Теперь послушай меня внимательно, Гражина. Мы находимся в лагере крымских татар недалеко от Троков. Ни одна душа не знает, что ты жива, напротив, все в Литве уверены, что отважная Гражина погибла. Когда я нашел тебя месяц назад на берегу Куршского залива, ты была предельно истощена и без сознания. Я привез тебя в свой лагерь и стал ждать, пока ты очнешься. Ты была в горячке почти три недели, затем, благодаря лечению наших знахарей, лихорадка стала отступать. Сейчас ты почти здорова. Но по словам знахарки, где-то через месяц тебе рожать.

– Почему ты не отвез меня в Вильну, в дом Острожского? – выслушав его, не перебивая, тихо спросила Эвелина.

Селим вздохнул и неохотно сказал:

– Это было моим первым побуждением. Но ты была так плоха, что я отправился в Вильну, к князю, чтобы просить помощи с твоей транспортировкой. – То, что я увидел в доме, мне сильно не понравилось, и я сейчас скажу тебе почему. Во-первых, там снова жила донна Лусия.

Эвелина закрыла глаза и глубоко вдохнула, переведя дыхание, стараясь успокоиться. Значит, он снова позволил тетке вернуться в свой дом! Донна Лусия, несомненно, поспешила туда в расчете на то, что если Эвелина жива, она рано или поздно вернется к мужу.

– Во-вторых, – неумолимо продолжал Селим. – Князь собирался уезжать в Прагу, я застал его буквально на ступенях дома. Он рассчитывал пробыть в Праге до конца года.

– Значит, сейчас он в Праге? – уточнила Эвелина. – И когда вернется, неизвестно?

– Да, – скупо подтвердил Селим. – Мальчики не захотели оставаться в Вильне без него, и он отправил их к деду, в Вязьму. Поэтому я ничего не сказал ему о тебе и вернулся в табор, чтобы дождаться, когда ты очнешься и вместе с тобой решить, что нам делать дальше. Что ты собираешься делать, Гражина?

– Разве у меня есть выбор? – горько спросила Эвелина. – Муж бросил, до Вязьмы я в таком состоянии не доеду, а смысла рожать на дороге я не вижу. Я останусь здесь.

– Знахарка сказала, что у тебя будет девочка, – чему-то улыбаясь, сказал Селим, и через некоторое время добавил: – Невеста Мелека.

– Мелека? – переспросила Эвелина, только сейчас вспоминая о брате Селима, малыше из роде Гиреев. – А где он сам, жених? Надеюсь, не уехал с мальчиками в Вязьму?

– Он с великим князем, в Троках.

– А с какого это счастья моя дочь стала невестой Мелека? – пошутила Эвелина, пытаясь отогнать грустные мысли, навеянные ей рассказом слуги татарского царевича.

– Как же! – вскричал Селим. – Разве он не сказал, что сделает дочь Гражины своей любимой женой и положит к ее ногам весь мир!

– Это была шутка, – невесело сказала Эвелина.

– Может быть, ты и не восприняла его слова всерьез. Но Мелек абсолютно уверен в том, что хочет взять в жены дочь Гражины и князя Острожского.

– Он знает о том, что я жива?

– Об этом не знает никто. Я хотел дать тебе право решать самой, кто и когда узнает о том, что ты не погибла. Ты не сердишься на меня, Гражина? Я все сделал правильно?

Эвелина в порыве признательности порывисто сжала ладонь слуги татарского царевича.

– Спасибо, Селим!

Месяц спустя, в шатре татарского табора, стоявшего под Троками, у Эвелины Острожской родились две девочки-двойняшки. Роды принимала знахарка из табора, чрезвычайно польщенная тем, что ей было доверено заботиться о княгине Острожской. По приказанию Селима, новость о рождении детей не просочилась за пределы табора. Князь Острожский, по-прежнему не ведая, что его жена жива, все еще находился в Праге.

Он вернулся в Вильну через три месяца. Как только слухи о его возвращении дошли до ушей Эвелины, она попросила Селима отправиться в столицу Литвы для того, чтобы прояснить обстановку. Не произнеся ни слова возражений, татарский царевич быстро собрался и уехал.

Селима не было два дня. Эвелина ломала пальцы в нетерпении, но вынуждена была ждать, так как ничего другого ей не оставалось. Рано утром на третий день выглядевший хмурым и сосредоточенным Селим вошел в шатер, в котором временно находилась Эвелина с детьми. Некоторое время он молча стоял на пороге, пока его глаза не привыкли к полутьме, царившей в шатре. Затем он прошел внутрь, приблизился к ложу, на котором спала Эвелина и присел на корточки рядом с ним.

– У меня новости для тебя, Гражина, – негромко произнес он.

Эвелина открыла глаза.

– Говори.

Селим помедлил, но подчиняясь требовательному взгляду молодой женщины, неохотно зашевелившейся, а затем севшей в постели из набросанных на пол татарского шатра меховых шкур, продолжил:

– С князем Острожским все в порядке. Мальчики тоже живы и здоровы.

Селим снова помедлил.

Эвелина мгновенно уловила в его тоне скрытую недоговоренность.

– Что произошло, Селим? – почти спокойно спросила она, подозревая самое худшее.

Селим посмотрел прямо ей в глаза.

– Он женился, Эвелина.

Эвелина непонимающе сморгнула.

– Он… что? – недоверчиво переспросила она.

Селим вздохнул и терпеливо повторил:

– Через полгода после твоего исчезновения, князь Острожский объявил тебя мертвой и повторно женился.

– Не может быть! – непроизвольно ахнула Эвелина, прикрывая руками лицо. – Этого не может быть! Он столько раз говорил мне…

– Эвелина! – увещевательно начал говорить Селим, садясь на корточки рядом с расстеленными в юрте шкурами, на которых лежала молодая женщина. – Ты ничего не можешь поделать с фактом. Ты была объявлена мертвой. Князь Острожский повторно женился. Что ему еще оставалось делать? Ему нужна была женщина для того, чтобы воспитывать его детей и согревать ему постель. Вы, европейские женщины, имеете какое-то странное представление о том, как устроены мужчины.

– Он не мог этого сделать! – в гневе вскричала Эвелина, приподнимаясь с постели. – Когда он исчез на семь лет, и все уверяли меня в том, что он погиб, я ждала его, ждала долгие семь лет! Хотя могла выйти замуж раз пять в течение этого времени! Но я этого не сделала! Он тоже не мог поступить так со мной! Он любил меня!

Селим вздохнул.

– Это все слова. Мужчине нужна женщина в постели. Особенно такому мужчине, как князь Острожский. Я уверяю, Эвелина, я получил сведения из самых достоверных источников. Князь Острожский повторно женился.

– Но я жива! – в гневе воскликнула Эвелина. – Я уже почти оправилась от ран и родов. Я приеду в Вильну и заявлю, что я жива!

Темные глаза Селима сузились от гнева, но он сдержался.

– И дашь Лусии снова попытаться убить тебя? – подчеркнуто спокойно спросил он. – А, может быть, и кого-нибудь из детей, если они случайно попадутся ей под руку? Кроме того, тебе придется выгонять из его постели другую женщину! Где гарантия того, что он не будет ходить к ней даже после того, как их брак будет расторгнут? Ты, к тому же, получишь еще один клан врагов в лице этой женщины и ее родни. Не думаю, что князь Острожский повторно женился на пастушке!

– На ком же он женился? – помолчав, спросила Эвелина, пытаясь справиться с гневом.

– На какой-то иноземке, дочери одного из союзников Витовта, – спокойным тоном сообщил Селим.

– Полячке?

– Нет, вроде из тех, что предлагали чешскую корону великому князю, – неуверенно произнес Селим. – Я не знаю, кто она такая.

Дочь одного из чешских или венгерских союзников Витовта, подумала Эвелина. Скорее всего, кого-то из чехов, ведь Острожский принимал непосредственное участие в подготовки миссии князя Сигизмунда Кейстута в Прагу. Эвелина почувствовала, как неимоверная тяжесть разлилась в ее груди и подступила к сердцу. Значит, Острожский действительно предал ее, причем сделал это самым болезненным для ее самолюбия образом. Подумать только, он повторно женился! Даже не потрудившись выяснить, жива ли она вообще, ведь ее тело так и не нашли! Кроме того, судя по всему, невесту ему нашел Витовт, в то время, как она считала великого князя одним из своих самых преданных друзей.

Селим внимательно наблюдал за оттенками чувств, отражавшимися на подвижном лице Эвелины.

– Где он теперь? В Вильне? – рассеянно, словно раздумывая о внезапно пришедшей ей в голову мысле, спросила Эвелина.

– Вчера вечером князь снова покинул Вильну, – лаконично ответил Селим, настороженно наблюдая за ее реакцией.

– Куда же он отправился? – стряхнув раздумья, с досадой спросила Эвелина.

Селим пожал плечами, успокаиваясь.

– В Чехию, я полагаю.

Эвелина вздохнула и перевела взор на мирно спящих завернутых в теплые одеяла двух своих маленьких дочек-близняшек. Она напряженно думала, что же ей предпринять. Судя по словам Селима, Острожский снова уехал в Прагу. Он мог взять свою новую жену с собой, или оставить ее в Вильне. Андрей и Даниэль, скорее всего, жили с дедом, князем Острожским. Что же делать ей? Она могла предстать пред очи великого князя и заявить, что она жива. Как поступит тогда Витовт, который был инициатором повторного брака князя Острожского, очень трудно предсказать. Она могла поехать в Вязьму к старому князю Острожскому, который всегда благоволил к ней и защищал ее. В этом случае она наверняка спровоцирует ссору между дедом и внуком, как это почти случилось в прошлый раз. Последствия этой ссоры было тоже очень трудно предсказать. Кроме того, у нее на руках два трехмесячных младенца. Как не крути, в данных обстоятельствах лучшим выходом для нее было бы действительно умереть. Но она жива, и она должна жить ради своих малышек. Чтобы обеспечить им элементарные условия для безопасной жизни, ей нужно найти место, гда она бы могла затаиться и переждать, пока не окрепнет. Семья Раздзивиллов и князя Ремгольда отпадали, так как она предвидела, что оба мужчины сейчас же ринутся к польскому королю или князю Витовту за справедливостью. Она была пока слишком слаба физически и морально, чтобы оказаться перед лицом подобного процесса. Значит, у нее оставался один единственный выход.

Эвелина оторвалась от своих размышлений и посмотрела на Селима, который терпеливо ждал ее ответа, присев на корточки рядом с ее постелью.

– Думаю, ты прав, Селим, – со вздохом скзала она, глядя в его преданные глаза. – Я не буду беспокоить своего бывшего мужа. Пусть он наслаждается своей счастливой семейной жизнью и забудет обо мне. У меня есть мои девочки. Но, несмотря на всю твою заботу, за которую я тебе очень благодарна, в таборе мы не останемся.

– Куда же вы пойдете? – удивился Селим, в тайниках своей души уже зная ответ.

– Мы поедем в Италию, к моим кузенам, – вскинув голову, сказала Эвелина. – Не думаю, что они откажутся принять меня. Это будет по пути и вам с Мелеком, Селим, не правда ли? Вы ведь собираетесь в крымские степи?

– Да, моя прекрасная Гражина! – расплылся в улыбке Селим. – Я думаю, ты приняла самое мудрое решение.

Про себя он подумал, что упорно разыскивающий по всей Польше и Литве свою жену князь Острожский вряд ли догадается заглянуть в Италию. Скорее всего, после года бесплодных поисков, он решит, что Эвелина действительно погибла. Даже если, погруженный в пучину гуситских войн в Чехии, он и сумеет выбраться в Италию в поисках жены, то Селиму представлялось очень сомнительным, что ее родственники в Италии примут его лучшим образом после того, как узнают от самой Эвелины, как князь Острожский почти позволил своей тетушке ее убить.

Они выехали на юг рано утром следующего дня. Небольшой отряд состоял из двух десятков человек перевооруженной и переученной Витовтом татарской конницы, Селима, Эвелины, татарской няни и двух маленьких девочек-двойняшек. Их путешествие в Италию заняло чуть больше трех месяцев.

После того, как братья Контарини пережили первый шок от внезапного появления их загадочной польской кузины, было решено, что Эвелина и малышки останутся в Риме, у сеньора Бартоломео, который выразил свое глубочайшее участие в их дальнейшей судьбе.

Глава 15

1422 год, Прага,

Королевство Чехия

В апреле 1422 года пятитысячное войско князя Корибута, стремительным марш-броском вошло в Чехию и двинулось к Праге. На пути к столице он собрал сейм в городе Чаславе, на котором дал клятву соблюдать Четыре Пражские Статьи.

16 мая 1422 года князь Корибут вошел в Прагу, где был провозглашен правителем Чехии. Пражский сейм, простые пражане, умеренные гуситы и часть радикалов во главе с героем гуситских войн Яном Жижкой признали Корибута наместником короля, надеясь, что восшествие на престол славянского государя укрепит международное положение Чехии и будет способствовать росту ее связей со славянскими королевствами.

Европейский облик литовского князя, выглядевшего как богатый рыцарь крестоносец, сначала немного смутил крестьянских вождей таборитов, зато несказанно обрадовал столичное бюргерство и пражские верхи. Однако недоверие таборитов несколько рассеялось, когда красавец наместник побывал не только в здании Ратуши и домах богатых горожан, но также посетил Табор и беднейшие районы Праги, где непринуженно усевшись рядом с пражскими таборитами, внимательно выслушивал их рассказы о коммунах и жалобы на засилье коншелов, поставленных панами после убийства вождя пражского плебса Яна Желивского. После нескольких недель недоверчивых взглядов и глухих сомнений со стороны обоих направлений в гуситском движении и пражских горожан, новый королевский наместник получил негласное одобрение всех лагерей мятежной Чехии.

– Итак, князь, снова вместе? – кривовато улыбнулся Острожскому Ян Жижка, усаживаясь за стол в зале для заседания пражской ратуши. – Правда у меня до сих пор голова кружится от калейдоскопической смены твоих имен. На поле Грюнвальда плечом к плечу со мной воевал князь Острожский, в битве при Азенкуре тот же человек носил имя герцога Монлери, а теперь я вижу перед собой князя Корибута. Как прикажешь это понимать, князь?

– Не заморачивайся, Ян! – посоветовал Острожский, обращаясь к вождю гуситов с бесцеремонностью старинного приятеля, с которым пришлось немало повоевать в былые годы. – Корибут – литовское родовое имя, я из рода Корибутов, так что могу иметь сколько угодно других имен, но все же пользоваться этим. С ним я родился, с ним и умру. Все остальные имена приходящи вместе с титулами и поместьями!

– Хорошо устроился! – восхитился Жижка. – Ты к нам воевать приехал, или так, дипломатические контакты поддерживать?

– И то, и другое, Ян, – ответил Острожский, становясь серьезным. – Расскажи мне, что тут у вас творится.

– Да ничего хорошего! – всердцах сказал Жижка. – Пока я и табориты с крестоносцами воюем, пражские богатеи и чашники плетут интриги за моей спиной! Не поверишь, но я вынужден все время по сторонам оглядываться, как бы они не предали меня и не сдали крестоносцам!

– Ты это про своих панов говоришь? Рожмберка и Вартенберка?

– Да что паны! – Жижка всердцах рубанул ладонью по краю стола. – Многие пражские богатеи побежали к Сигизмунду, как только он в прошлом году привел в Чехию свое огромное войско! Этого я ожидал, так оно и произошло. Я сейчас про тех подлых предателей говорю, которые остались в городе, притаились, прикрываясь лживыми словами о патриотизме, а потом организовали убийство моих самых преданных людей, как Ян Желивский, и отставку других, как Гвезда и Шрол!

Острожский разлил по бокалам медовуху и вложил один из них в руку Жижки.

– Сражение при Кутна Горе их многому научило, Ян. Не думаю, что кто-либо из них отважится на открытый бунт после твоей блестящей победы над войсками Сигизмунда! Сам он точно в Чехию больше не сунется, полководец из него еще тот.

Молодой таборит, не отходивший ни на шаг от слепого гуситского вождя, подозрительно посмотрел на янтарную жидкость в бокале, но когда Острожский, с понимающей улыбкой, на его глазах отпил из своего бокала, немного успокоился и принял из рук князя бокал с медовухой для себя.

– Да уж, драпал Сигизмунд до самой Ийглавы той ночью так, что пятки сверкали! – развеселился Жижка. – Бросил свои войска, все награбленное, даже свое оружие! Я, грешным делом, все тебя вспоминал в ту ночь, князь. Думал, вот ты бы повеселился, глядя на нашего непобедимого императора Священной Римской Империи!

– Именно после Кутна Горы у вас начались разлады с чашниками? – осторожно спросил Острожский,

– Именно после Кутна Горы они решили, что табориты им больше не нужны! – с горечью сказал Жижка. – Наивные! Они надеялись, что крестоносные нашествия на Чехию на этом остановятся, и они смогут пожинать плоды наших побед! Без нас!

– Что же было дальше? – спросил Острожский, подливая ему в бокал медовухи.

– Дальше они устроили новые выборы коншелов в Праге, коншелов, несменяемых в течение года, неприкосновенных, так как они осуществляли волю народа. На все посты в городском управлении были проведены их сторонники. Мой верный Гвезда был немедленно отстранен от командования войсками Пражского союза, и это развязало подлецам руки. А вскоре после этого Яна Желивского и его людей обманом заманили в ратушу и убили. Из всех старых коншелов уцелел один Шрол! И то, благодаря чистой случайности!

Ян Жижка в бессильной ярости ударил ребром ладони по столу.

– Самое главное, что я ничего не могу с ними поделать!

– О ком ты говоришь, Ян?

– О пражских богатеях! О чашниках! О верхушке таборитов! Как быстро они все договорились, как только мы разгромили крестоносцев при Кутна Горе! А уж эти чешские паны, так вообще распоясались донельзя! Один Ромжборк чего стоит! Подумать только, продать меня крестоносцам! Готовить покушение на меня! Под самым моим носом! Но ничего, я ему руки то укорочу, этому пану Ольджрику!

Ян Жижка на секунду остановился, чтобы перевести дыхание.

– Словом, ты мне нужен, князь. Паны, чашники и пражские богатеи тебя признали и одобрили. С крестоносцами ты тоже всегда мог договориться.

– Ты решил начать переговоры с кресноносцами? – удивился Острожский.

– Бог с тобой! – отмахнулся Жижка. – Мне нужно, чтобы ты не дал ИМ договориться с крестносцами! Ну, и заодно, попытался держать в узде всю эту богатую сволочную стаю, пока я буду воевать с Ромжбергом на юге. Могу я доверить тебе это, князь?

Острожский усмехнулся.

– Я сам из породы богатых сволочных панов, Ян. Ты уверен в том, что можешь оставить на меня Прагу?

– Именно поэтому ты знаешь, как с ними договориться, князь! В остальном… Я знаю, что ты сам ненавидишь крестоносцев. Я знаю, что ты порядочный человек. Этого достаточно.

Острожский задумчиво покачал головой.

Лето 1422 год,

окрестности замка Карлштейн,

королевство Чехия

Летом 1422 года, в то время как Ян Жижка и остальные вожди таборитов выступили против главного внутреннего врага гуситского движения, пана Ольджрика Рожмберка, князь Корибут возглавил осаду замка Карлштейн, последнего оплота императора Сигизмунда вблизи Праги. Гарнизон замка категорически отказался от капитуляции, так как надеялся на скорое появление императорской армии.

– Говорят, крестоносцы собрали сейм в Нюрнберге, на котором император призвал европейское рыцарство к новому крестовому походу против Чехии. Он пообещал, что отдаст во владение каждому немецкому князю те земли, которые тот сумеет захватить! – сообщил Карл Ротенбург Острожскому во время одного из военных советов, которые тот проводил для пражской знати в чешском лагере под Карлштейном в чисто воспитательных целях раз в неделю.

Чешские паны заметно заволновались, справедливо опасаясь за сохранность своих земельных владений, так как аппетиты алчных немецких баронов были всем известны.

– Это хорошая новость, – невозмутимо заметил Острожский. – Значит, нам придется иметь дело не с регулярными войсками, а с бандами мародеров. Против такой войны отлично работает тактика народного ополчения и небольших подвижных военных отрядов, проверенная нами в Польше и Жемайтии. Паны пражане и господа табориты, будьте любезны, пользуясь своими связями в тех районах, которые вы контролируете, подготовьте лидеров, способных возглавить сопротивление на местах. К завтрашнему утру я хочу также, чтобы вы сформировали по два отряда от чашников и таборитов, которые я на этой неделе лично проинструктирую о правилах и особенностях полевой войны против крестоносцев.

Табориты зашептались и почти немедленно согласно закивали головами. Богатые пражане-чашники переглянулись, но также поддержали намерение королевского наместника.

– Крестоносцы уже назначили главнокомандующего своих войск, – проявил свою осведомленность пан Вартек.

– Надеюсь, это не сам император? – иронично спросил таборит Януш из Макоши. – Я думал, что мы уже навсегда отбили у него охоту командовать каким-либо войском против непобедимой гуситской армии! Он был бит нами столько раз, что с его стороны, просто глупо снова подставлять свой зад под наши бомбарды!

– Это маркграф Фридрих Бранденбургский, – сказал Карл.

– Еще один великий полководец! – с сарказмом подхватил пан Вагенберк. – Бандит и мародер!

– Крестоносцы также ввели налог на военные сборы, – заявил один из пражских горожан, предприимчивый пан Пушта. – Но немецкие городские советы этого категорически не одобрили.

– И чем же дело закончилось? – заинтересованно спросил таборит Яков Сржелчик.

– Дело кончилось тем, – со смешком сообщил пан Пушта, гордый победой третьего сословия, пусть даже и в германских городах, и от избытка чувств по-свойски подмигивая Якову, – что сейм был вынужден принять постановление, что каждый немецкий город должен выставить определенное количество воинов, и только.

– Не думаю, что немцы с такой уж охотой бросятся воевать с армией гуситов, к тому же, даже не под знаменами короля Сигизмунда. Тот факт, что император не принимает участие в этом новом походе, довольно сильно деморализует крестоносное воинство, – заметил пан Вагенберк.

– Тем не менее, охотников пограбить и поубивать всегда найдется. Тем более, под прикрытием его святейшества папы! – внес свою лепту в разговор Яков Сржелчик.

– Ну, мародеров везде полно. Тут даже не надо крестовый поход объявлять, – пошутил пан Вышта. – Немцы всегда готовы побезобразничать на границах.

– Самые опасные из всех немецких маркграфов – это баварские герцоги! – подхватил пан Пушта.

– И самые подлые! – от души присовокупил Яков Стржелчик.

– Подлые потому, что нищие, – с превосходством сказал пан Пушта.

– Это вы на что намекаете? – мновенно налился яростью Януш из Макоши, в памяти которого все еще была свежа расправа зажиточных пражан с вождем пражского плебса.

– Это он намекает на жадность баварских герцогов! – остановил назревающий конфликт князь Острожский. – И предь прошу, господа гуситы, чтобы я больше не слышал никаких выяснений отношений во время военных компаний! У нас общий враг, и мы должны держаться вместе и сохранять единство. Все из нас разные, но все действуют заодно, потому что мы все дети одного народа – народа Чехии. В том сила гуситского движения!

Пан Пушта и Януш из Макоши пристыженно опустили головы.

– Так что мы будем делать? – выразил мнение всех присутствующих Яков Стржельчик.

– Наша задача – сломить сопротивление гарнизона замка Карлштейн, – сказал Острожский.

– Но крестоносцы будут рваться именно сюда! – обеспокоенно вскричал таборит Зденек Друглош. – В то время, как Ян Жижка вместе с Хвалом на юге воюет с Ромжмберком!

– Мы в состоянии защитить себя и удержать осаду Карлштейна, – внушительно сказал Острожский, оглядывая обеспокоенные лица немногочисленных таборитских вождей среди представителей чашников и пражских горожан.

– Нам надо опасаться предателей среди нас! – пробурчал Штор из Пржемысля, после решительной отповеди Острожского не решаясь бросить подозрение на кого-либо из зажиточных чашников.

– Уверяю вас, господа, перед угрозой нового вторжения крестоносцев мы все останемся едины! – торжественно пообещал Острожский. – И мы победим!

– Слава Чехии! – вскричал Януш из Макоши, и к его возгласу присоединились все остальные.

Несколько недель спустя разведка донесла, что под знамена императорского командующего прибыли полки мейссенских, лужицких и силезских князей. Южные границы, как и ожидалось, перешли баварские герцоги. Еще более тревожной новостью было то, что, ворвавшись на территорию Чехии, разношерстное крестоносное войско двигалось к замку Карлштейн, туда, где отчаянно сопротивлялся осаде гуситов последний оплот короля Сигизмунда Венгерского, императора Священной Римской империи. Продвижение крестоносных войск, как обычно, сопровождалось убийствами, пожарами и грабежами «язычников».

Встреченные упорным сопротивлением населения, участники нового крестового похода против гуситской Чехии, подрастеряв свой первоначальный апломб, встали лагерем у юго-западного чешского городка Тахова. Вскоре из-за отсутствия сильного военного лидера, их предводители перессорились между собой и сосредоточились, главным образом, на мародерстве.

– Как же так! Лужичи и силезкие князья ведь тоже славяне! – возмущался вечером у костра таборитов молодой Збышек Гнездо, своими словами неожиданно напомнив Острожскому возмущение Эвелины предательством силезких князей перед Грюнвальдской битвой. – Почему же они пляшут под немецкую дуду!

– Потому что правители там все онемеченные, – пояснил Януш из Макоши. – Потеряли они свои славянские корни, как это чуть не случилось с нами.

– А ты, князь, кто больше, католик или православный? – с любопытством спросил Острожского другой молодой парень из таборитов, Прокоп из Усти-на-Лабе.

Острожский неопределенно пожал плечами.

– Как подданный польского короля, я католик. Великий князь литовский позволяет литовскому и русскому дворянству сохранять свою веру, хотя сам официально является католиком.

Табориты возле костра переглянулись.

– Говорят, ваш князь, как и польский король, обращен в католичество, но он не обижает и своих православных князей, – продолжал все тот же парень, Прокоп.

– Это правда, – сдержанно сказал Острожский.

Гуситы, собравшиеся возле костра, снова переглянулись.

– У Витовта еще татары есть, – подсказал ему воин постарше. – Те так вообще мусульмане.

– Это как турки у венгров, что ли? – не понял Прокоп.

– Точно. Но только типа, ручные турки, которые служат своему господину, славянскому князю, – снисходительно пояснил ему воин.

– Вот это да! – восхитился Прокоп. – Я че император своих турков не приручит?

– Дурак потому что! – не по-христиански отозвался старик.

Острожский наклонил голову, чтобы скрыть улыбку, вызванную его словами.

Молодая девушка-крестьянка, готовившая еду у костра, застенчиво протянула Острожскому деревянною миску с похлебкой и деревянную ложку, точно такую же, как она и ее товарки предлагали всем остальным собравшимся у коста таборитам. Князь поднял голову, чтобы поблагодарить ее. Голубоглазая, с небрежно заплетенными в госу густыми светлыми волнистыми волосами, она вдруг на минуту напомнила ему Эвелину, и у него на миг привычно защемило сердце от знакомого ощущения потери. Чуть помедлив, он поблагодарил зардевшуюся девушку и, взяв ложку, зачерпнул душистое, приправленное травами, варево.