Текст книги "Голоса ночи (сборник)"

– Тебе тридцать два года, – сказав это, Анжелика почувствовала себя очень глупо. Лена не обратила на ее слова никакого внимания и продолжала тем же ровным голосом без интонаций:

– Ты молодая. У Игоря была еще одна молодая женщина. Как ты. Я знаю.

– Ты слышала, о чем я тут говорила?

– Да. Я не сплю, все слышу. У меня только глаза болят, очень болят.

– Ты слишком долго держала их открытыми, – вздохнула Анжелика. – Они пересохли. Закрой глаза. Можешь говорить так.

– Не могу. Я смотрю.

– Куда?

– Она красивая, – произнесла Лена. – На нее приятно смотреть. Ты хуже ее.

– Ты ее видела?!

– Она красивая. Я смотрю и вижу ее. Игорь мне говорил, что она красивая.

– Игорь?! Но сама ты ее не видела?

– Нет, – как будто с сожалением произнесла Лена. – Но Игорь говорил мне, что лучше ее на свете нет никого.

– Почему он тебе такое говорил?

– Когда я не слушалась… – мучительно произносила Лена. – Когда я не хотела… Скрывать от тебя… Я хотела тебе все сказать… Тогда он мне говорил, что не любит тебя. Он любил ее. Он мне говорил, что никогда не будет жить со мной. Мы были в постели восемнадцать раз.

– Сколько?

– Восемнадцать.

– За три года – восемнадцать раз? – изумленно спросила Анжелика. – Это получается – в год шесть раз? Один раз в два месяца? Прости, но, по моим понятиям, вам с Сашей вообще не из-за чего ссориться. Это так глупо…

– Я была с ним в первый раз три года назад, в апреле… – монотонно, но охотно рассказывала Лена. – Он не хотел этого. Я хотела. Он был расстроен. Из-за жены.

– Из-за меня?

Лена так на нее посмотрела, что Анжелика снова усомнилась – понимает ли та, кто сидит рядом с ней, кому она все это рассказывает? И с каждой минутой она убеждалась, что превратилась для Лены в чистую абстракцию. Та говорила:

– Его жена играла в казино. Он был расстроен. Я пришла к нему в гости. Он меня не звал. Он сказал, что ему плохо. Сказал, что он одинок. Я его любила. Давно. Всегда.

– Успокойся, – попросила Анжелика, потому что последнее слово Лена чуть ли не выкрикнула.

– Всегда, – продолжала та, упрямо не понижая голоса. – Я стала с ним спать. Ему не нравилась моя грудь. Она была не такая, как он любил. Ему нравились такие груди, как у молодых девчонок. Я была для него старая. Я плакала. Он сказал, что любит другую женщину. Не свою жену. Другую. Я плакала. А его жена не знала об этом. Теперь и она плачет. Она теперь все знает.

– Я не плачу, – тихо ответила Анжелика.

В глазах у Лены вдруг блеснул какой-то огонек. Она шевельнула губами и внезапно спросила так тихо, что Анжелике пришлось нагнуться к постели, чтобы расслышать:

– А ты ее убьешь?

Горящий пристальный взгляд, вполне разумная интонация, при совершенном безумии слов. Анжелика, пораженная и этой переменой, и этим вопросом, только и смогла нахмурить брови в знак недоумения. Лена повторила:

– Ты ее убьешь? Ты должна ее найти и убить. Ты теперь все знаешь. Я слышала, ты говорила о ней. Убей ее, убей!

– О чем шепчемся, девочки? – бодро спросил Саша, останавливаясь на пороге с чашкой чая в руке. Анжелика, не слышавшая, как он вошел, так и подскочила. А Лена даже не шевельнулась, только прикрыла глаза и сжала губы.

– Зачем ты ее слушаешь? – спросил Саша, устраиваясь в кресле и попивая чай. – Такая большая девочка, и слушает такие глупые сказки.

– Если я буду слушаться тебя, то мне вообще ни с кем разговаривать будет нельзя, – буркнула Анжелика, вставая с пола и присаживаясь в другое кресло. – Куда ты утащил мои сигареты?

Они вместе закурили. Саша выглядел посвежевшим – его умиротворил горячий обед. Анжелика задумчиво смотрела в пол, перебирая сказанное Леной и пытаясь понять, что из этой информации – полный бред, а в чем есть доля правды. «В одном я уверена, – сказала она себе. – Он ее не травил таблетками. Она говорила чепуху, бредила. Такого не бывает».

– Матушка, ты что поникла? – иронично спросил он. – Я же тебе говорил, с нею очень тяжело общаться. Не стоит даже прислушиваться к ней. Я, например, не прислушиваюсь. Боюсь сам сойти с ума. Это, знаешь ли, заразно.

– Она с тобой хоть немного говорила или молчала все время?

– Молчала. Иногда начинала хохотать, но даже головы не поворачивала. Каждый такой приступ веселья обходился мне в парочку седых волос. Такой веселенькой она в жизни не была. Жуть какая-то… – фальшиво вздохнул он, все еще неестественно кривляясь. – А вот с тобой поговорила от души, я слышал на кухне ваши голоса. Так мило, что ты ее позабавила. Я знал, что она будет рада тебя видеть. О чем вы говорили?

– Ты это назовешь сказками.

– А все же?

Анжелика глянула туда, где на подушке неподвижно лежала белокурая голова и пожала плечами:

– Да чепуху. Говорила об Игоре, обо мне, о тебе.

– А что обо мне?

– Ничего хорошего. Это же для тебя не новость, верно?

– Только бы эти дни пережить… – пробормотал он.

– Послушай, – Анжелика больше не настаивала на том, чтобы говорить о Лене на кухне. Теперь она нарочно стремилась говорить в присутствии Лены, чтобы та могла все слышать и как-то оценивать обстановку. Эта женщина вызывала в ней острую жалость и сильное беспокойство. – Что ты станешь с ней делать, когда найдут убийцу?

– Лечить. Я же говорил.

– Но если она?..

– Что? Расскажет докторам, что мы хотели убить Игоря?

– А ты думал об этом?

– Милая, у нее сейчас куча всяких навязчивых идей в голове… Даже если она станет рассказывать правду направо и налево, кто сможет определить, где правда, где бред?

– Врачи определят, когда ее вылечат.

– Когда врачи ее вылечат, она сама не захочет кому-то это рассказывать.

– Но она была нормальной, когда рассказала все Игорю!

– О чем ты говоришь? У тебя у самой-то все шарики в голове целы? Влюбленная женщина – тоже ненормальная, – отрезал он. – Хотя тебе этого не понять, как ни старайся. Ты же никогда никого не любила. Я тебе просто завидую!

С кровати раздался тихий, отчетливый смех. Оба вздрогнули, и Саша скривил губы:

– Ничего. Пусть развлекается. Надеюсь, ты не ослабила узлы? Боюсь, что она снова попытается откусить от меня сто грамм филея.

– Филей в заднице, а не на руке. И меня уже тошнит от твоего юмора. Мне надо идти, – Анжелика тоскливо смотрела, как тлеет ее сигарета. – Все это ужасно. Я так хочу уехать. Далеко-далеко… Слушай, а что ты говорил про банк? Что это за банк, который не сможет проверить следователь?

– Частный банк.

– Такое бывает?

– Милая моя, просто даешь деньги какому-нибудь человеку, а он тебе потом возвращает с процентами. Вот и все.

– Постой… – насторожилась она. – Так это ты делаешь от себя? Ты и есть банк?

– Ну, вроде того.

– И давно этим занимаешься?

Он вдруг замолчал, а потом тихонько начал смеяться:

– Ну, мать, прозрела. Поздно, конечно, но лучше поздно, чем никогда. Да, это я тогда дал тебе денег под проценты. Деньги были мои.

– Я это знала давно, не считай меня такой уж дурой! – отрезала она. – Но я все же не думала, что была не единственная. И многим ты даешь деньги под проценты?

– Какая тебе разница?

– Ксении давал? Лизке? Армену?

– Армену давал.

– Под такие же дикие проценты, как мне? У тебя для всех такие условия?

– Отвяжись ты!

– А зачем же ты меня запугивал? Зачем угрожал? Зачем вообще все это придумал?

– Да потому что, глупая тетеря, если бы ты знала, что деньги мои, ты бы никогда не согласилась пойти в банк и пощипать счет Игоря! – фыркнул он. – Пороху бы не хватило. Пришлось немножко подтолкнуть тебя в спину. Иначе я бы никогда не вернул своих денег. Это было справедливо.

Она сунула сигареты в сумку, вскочила и перебросила через плечо ремешок:

– Все, если что, звони.

– Торопишься? – Саша не возражал против ее ухода, не спрашивал, когда они увидятся. Она посмотрела на него пристальнее и увидела, что он часто смаргивает и вот-вот уснет.

– Знаешь, – сказала девушка, уже берясь за ручку входной двери. – Я, в общем, всегда знала, что ты сволочь. Но какая ты сволочь, понимаю только теперь. И если с Ленкой что-то случится, я буду знать, кто это сделал!

– Ладно, – он нетерпеливо оттолкнул ее от двери, отпер замок и издевательски раскланялся: – Идите к черту, миссис Робин Гуд!

Глава 15

Блондинка с резкими чертами лица и темными глазами оказалась очень фотогенична. Юра был прав, когда сказал, что лицо у нее настолько запоминающееся, что она вполне может сниматься в кино. Вероятно, в таком случае ее ожидала бы карьера звезды. Ее большую, превосходную черно-белую фотографию, сделанную с видеокассеты, сразу стали опознавать. Анжелика зря клеветала на следователя – он хотя и не торопился, но свое дело делал.

– Да, помню, – сказала первая же старушка, живущая в том же подъезде, что и Анжелика, только на первом этаже. – Ходила такая.

На вопрос, когда «такая ходила», старушка неуверенно ответила:

– Давно… Может, лет десять назад.

– А к кому?

– На пятый этаж, к Прохоровым. То ли к младшему сынку, то ли к старшему, которого вот убили… Нет, погоди, сынок, младший в армии был, к старшему, значит.

Старушка еще проконсультировалась со своей дочерью – заморенной грузной женщиной, бросившей на плите кастрюлю с тушеной капустой, и наконец уточнила показания:

– К старшему, к Игорьку. Санька-то был в армии, верно, он на год раньше моего внука ушел… А я помню, мы как раз нашего провожали, когда она тут бывала. Аккурат, в тот самый день, на проводах, я ее возле подъезда видела, потому и запомнилось, что день такой… Стало быть, значит, к Игорьку.

– Она вроде за него замуж собиралась, – дочь старухи старательно обтерла руки полотенцем и взяла фотографию, поднеся ее к своим тусклым, слезящимся от кухонного чада, близоруким глазам. – Да, я ее помню. Только она тогда не такая белая была, обесцветилась, значит. Русые были волосы, темно-русые.

– Коса была, – радостно припомнила старушка. – Почти до пояса!

– А что же свадьба, расстроилась? – спросил помощник следователя.

– Нам не докладывали, – женщина вернула ему фотографию. – Они вообще необщительные были, эти Прохоровы. Игорь потом на другой женился.

– До-о-лго он ждал… – пригорюнилась старушка. – Игорь-то. Лет пять, что ли? Уж совсем мужик стал, а все не женился. Значит, эту любил. Она ничего была, вежливая. Не то что эта, теперешняя… Никогда не поздоровается.

– Прохоровы за что боролись, на то и напоролись, – резко заметила ее дочь.

Помощник следователя попросил ее объясниться, и та, вдруг испугавшись, пролепетала:

– Да они все такие были, угрюмые… И эта Лика их тоже такая.

– А вот Машенька веселая была… – тянула свое старушка.

– Ее Машей звали? – ухватился помощник. – Вы точно помните?

– Машей, Машей. Мне еще Анечка говорила, жена Ивана. Вот она из всех самая, помню, веселая была, теплый человек… – Глаза у старушки начали слезиться, то ли от чувств, то ли от острого капустно-лукового запаха с кухни. – Бывало, всегда поговорит, о здоровье спросит… А потом сама стала болеть, и все болела, болела…

Фотографию опознали еще в двух квартирах этого же подъезда. Высказались все примерно в том же роде, что и первая старушка с дочерью: к Прохоровым ходила эта блондинка, очень давно и с тех пор никогда не появлялась. Была невестой одного из сыновей (после расчетов вспоминали, что старшего), но свадьбы не вышло. Жена Ивана Петровича вскоре после этого начала тяжело болеть. Тогда же и с мужем развелась, а по какой причине – никто не знал. Все удивлялись, ведь люди прожили вместе столько лет, двое взрослых сыновей и семья была крепкая… Самого Ивана Петровича тоже больше никто не видел, ну а Игорь в конце концов встал на ноги, купил квартиру матери и брату, сам женился. Ни один из опрашиваемых не видел Машу тем вечером третьего мая, когда она, судя по словам ближайшего соседа Прохоровых, Юрия Головлева, посетила бывшего жениха в его квартире. Остальные жители дома не только не помнили Маши, но даже Игоря и его жену нечетко вспоминали. Подтверждалась легенда об удивительной необщительности этой замкнутой в себе семьи.

Последними помощник следователя посетил Головлевых. И мать и сын были дома. Они приняли посетителя в тесной комнатке, завешанной с пола до потолка картинами в суперреалистической манере. Тут висели натюрморты, которыми можно было пообедать, портреты, где была передана даже пористость кожи, интерьеры, в которых можно было жить, если только вытереть осевшую на мебели реалистически написанную пыль. Картины были добротные, но скучные.

Ада Дмитриевна явно была недовольна, что ее застали врасплох, неподкрашенной и непричесанной. Она сидела в глубоком рассохшемся кресле, туго запахнувшись в малиновый шелковый халат и недобрыми глазами наблюдала за летавшей из угла в угол молью. Время от времени она поправляла откинутую за спину волну недавно вымытых жестких черных волос. Сын – полная ее противоположность – худой, белобрысый, голубоглазый, сидел на стуле выпрямившись, как приговоренный, и не сводил глаз с визитера. Им предъявили фотографию, и Ада Дмитриевна небрежно сказала:

– Не помню, не видела.

– Вы уверены? – Помощник следователя все еще держал перед ней фотографию, от которой женщину, казалось, мутило. Она отвернула к локтю широкий рукав халата, протянула белую пухлую руку и взяла фотографию, осторожно, как будто та готова была вспыхнуть и загореться со всех углов. С минуту подержала ее и вернула:

– Совершенно уверена. Я не видела этой женщины. Ее видел мой сын.

– Да, – откашлявшись, подтвердил Юра. – Я рассказал об этом следователю.

– Вы ее видели вечером третьего мая?

– Да, – Юра снова принялся откашливаться, будто в горле что-то ему мешало. Мать спокойно посмотрела на него, и он весь залился краской, но наконец замолчал.

– Вы уверены, что не видели ее никогда раньше, до вечера третьего мая? – Вопрос был адресован и матери и сыну, но ответил один Юра:

– Никогда.

– Дело в том, что я сегодня опрашивал жильцов этого дома. И некоторые сообщили мне, что эта женщина была невестой Игоря Прохорова.

– Вот как? – Женщина снова протянула руку, с каким-то царственным, снисходительным видом, взяла фотографию и рассматривала ее дольше и критичнее, чем в прошлый раз. Наконец, легонько усмехнувшись, словно выразив свое неодобрение, ответила: – Нет. Я не помню такой. Может быть, она выглядела по-другому?

– У нее были русые волосы, заплетенные в длинную косу.

– Вряд ли я видела подобную девушку, – Ада Дмитриевна снова продемонстрировала свою пухлую холеную руку, возвращая фотографию.

– И я не помню, – кивнул Юра.

– А между тем она часто бывала у ваших соседей. Вы живете дверь в дверь.

– Ах, ну да, – Ада Дмитриевна слегка наморщила лоб и наконец спросила: – Когда, вы говорите, тут бывала эта девушка?

– Лет десять – двенадцать назад.

– Так давно? Возможно, мы с сыном тогда жили по другому адресу.

– На Тверской, – поддакнул сын.

– Теперь мы сдаем ту квартиру, – Ада Дмитриевна говорила все увереннее, и лоб ее больше не морщился. – Я перевезла сюда все картины покойного мужа. Они не очень-то хорошо продаются, а жить как-то надо. У меня нет профессии. Мой муж настолько хорошо зарабатывал в те годы, что мне не было нужды работать. Его очень ценили, и по заслугам, что бы сейчас ни говорили! Я вела домашнее хозяйство, и поверьте, это стоило любой мужской работы, тяжелой, физической. Но я никогда не жаловалась! И я всегда старалась, чтобы он не отвлекался от искусства. То же самое я делаю для сына, и кажется, сделала уже довольно, чтобы он был мне благодарен. Да, мы сдаем ту квартиру. Юра пока еще учится, и он не должен отвлекаться от учебы, чтобы заработать на какие-нибудь макароны!

Эту тираду она произносила все с тем же царственным видом. Даже, когда она жаловалась, казалось, что она выносит кому-то обвинительный приговор.

– Все это – картины вашего мужа? – Помощник следователя снова осмотрел стены. – Он был художник?

– Да, и довольно известный. Ну, вы могли и не слыхать фамилию Головлев, но в определенных кругах, конечно…

Невыносимая надменность дамы раздражала его, но он старался ничем этого не выказать. Юра сидел как на иголках, потом робко спросил:

– А курить можно?

– Конечно, вы же у себя дома.

Ада Дмитриевна бросила на сына уничтожающий взгляд, в котором ясно читалось: «Рохля!» И сама достала из кармана сигареты («Данхилл» с ментолом), угостила мужчин и прикурила от зажигалки визитера. Выпустив дым из своих увядших, но все еще четко очерченных губ, она спросила:

– Вы еще не нашли убийцу?

– Ищем.

– Хороший ответ, – она вдруг рассмеялась, и смех у нее оказался совсем молодой – мелодичный, звонкий, будто хрустальный колокольчик. Она с удовольствием затянулась и продолжала: – Я, честно говоря, с тех пор как там нашли труп Игоря, места себе не нахожу. Кто и за что мог убить такого человека? Я не понимаю. Особых денег у них не водилось, да и квартиру не ограбили… У нас, правда, железная дверь, и ценностей в доме мы не держим, их у нас нет. Но все равно, тревожно.

– Давайте все же уточним кое-какие детали. Вы можете точно припомнить, когда именно не проживали в этой квартире?

– О, это будет сложно. Мы жили то здесь, то там…

– А эта квартира чья?

– Моя. Здесь раньше жили мои родители. А та, что на Тверской, досталась мне в наследство от мужа. Его отец был известный журналист, и мой муж ту квартиру унаследовал. Ну, а теперь, конечно, все достанется Юре.

– Вы не общались тесно с вашими соседями?

– С какими? С Прохоровыми? Нет, пожалуй, нет. Я, знаете, вообще по натуре не общительная. Не люблю никому навязывать свое общество, – сказала она таким тоном, что помощник следователя сразу ощутил, что он свое общество ей беспардонно навязывает. – А что у меня могло быть общего с этими людьми? В общем, можно сказать, что мы друг друга совсем не знали. И я об этом не жалела.

– И вы там никогда не бывали?

После этого вопроса мать с сыном переглянулись. Юра вздрогнул и вытянулся на своем стуле, словно сделал стойку на дичь. Ада Дмитриевна невозмутимо ответила:

– Буквально недавно, перед смертью Игоря, мы туда вместе зашли. Я хотела отметить годовщину смерти мужа с соседями, которые его знали и которым он всегда симпатизировал. Собственно, из всех, кто его знал, там остался один Игорь, но что поделаешь! Мы выпили неполную бутылку венгерского муската и расстались такими же чужими людьми, как раньше. Печальная была годовщина, но собственно, она и не должна быть радостной. Подчеркиваю, что инициатива этого нелепого визита принадлежала моему сыну. Я только исполняла его желание.

– Да, – кашлянул тот. – Я хотел… Ну, словом, я так хотел.

– И кстати, – дама подняла выщипанную бровь и холодно уставилась на помощника следователя: – Скажите, а вам не полагается извиниться перед нами за то, что у меня и Юры взяли отпечатки пальцев? Это – безобразие.

– Нет, извиняться нам за это не полагается, это наша работа! – отрубил помощник следователя и спросил: – А ваш сын, кажется, ровесник младшего Прохорова?

Юра заерзал на сиденье и хрипло сказал:

– Мы дружили.

И замолчал, будто поперхнулся. Мать не стала оспаривать его утверждение, только поудобнее устроилась в кресле и заметила:

– Да, Юра одно время общался с Сашей. Но потом Саша ушел в армию, и интересы их настолько разошлись… Знаете, когда двое молодых ребят не видят друг друга два года, это куда серьезнее, чем если двое зрелых людей не видятся десять лет. Когда Саша вернулся, они уже общались не так часто. У них появились разные взгляды, разные знакомства.

– Может, ваш сын сам расскажет, как обстояло дело? – Помощник следователя не сдержался, и в его тоне промелькнуло раздражение. Его выводила из себя эта невыносимая женщина, которая явно пыталась все за всех знать и судила обо всем, не спрашивая ни у кого совета.

– Ради бога, пусть рассказывает! – откликнулась невыносимая женщина. – Я не собираюсь лишать его права голоса.

– Но мама, в общем, все сказала, – пробормотал тот, стискивая потные ладони между сдвинутых колен. – Мы с Сашей дружили, но это было очень давно. Я даже не знаю, почему мы разошлись… Но мы не ссорились, нет.

– А он вам никогда не рассказывал о бывшей невесте старшего брата?

– Что? Нет. Да что он мог мне рассказывать, он же ее никогда не видел.

– Ну, он мог слышать о ней от брата, от матери, от отца!

– А с отцом они развелись… Не знаю почему.

– И не надо тебе знать, – нравоучительно заметила Ада Дмитриевна. И пояснила: – Семейные дела – самые темные на свете. Сколько неприятностей я вынесла из-за того, что так или иначе вмешивалась в чужую семейную жизнь! Я была моложе и глупее, чем сейчас, и обожала всем давать советы.

«Да ты и теперь насчет советов всех за пояс заткнешь, – неприязненно подумал помощник следователя. – Молчала бы». А вслух сказал:

– Значит, в семье Прохоровых вообще не говорили о девушке? Наверное, случилась какая-то неприятная история?

– Может, случилась, – напряженно ответил Юра. – Только вам никто не сможет ее рассказать.

– Почему это?

– Ну, все умерли. Тетя Аня умерла, Игорь погиб… А его жена ничего не знает, конечно. И Саша тоже. Он в армии был.

– А вы не были?

– Нет… Я по здоровью.

Ада Дмитриевна вдруг оглушительно хлопнула в ладоши, убив пролетавшую мимо нее моль. Мужчины вздрогнули, а она удовлетворенно вытерла ладони о полы халата, заметив при этом:

– Никак не могу вывести эту дрянь. Она ест картины, представьте себе.

– А про Ивана Петровича Прохорова вы больше ничего не слышали?

– Ничего, – нахмурилась Ада Дмитриевна. – А почему вы спрашиваете об этом меня? Спросили бы Сашу. Это его отец, в конце концов.

– Я так и сделаю, – помощник следователя встал, тщательно затушил сигарету в пепельнице и тут ему в глаза бросился портрет, которого он прежде не замечал. Картина висела над самой дверью, на полотне размеров пятьдесят сантиметров на тридцать была изображена, несомненно, хозяйка этой квартиры. Аде Дмитриевне здесь было не больше сорока лет. Художник изобразил ее откинувшейся на спинку кресла, в задумчивости играющей красивым бокалом в виде сердца из красного стекла, на золотой ножке. Красное платье женщины и длинные золотые серьги прекрасно гармонировали с бокалом. Ада Дмитриевна не смотрела на зрителя, ее глаза были сосредоточены на бликах света, отражавшегося в рубиновом стекле. Здесь она выглядела не такой надменной и неприступной, как в жизни. Пожалуй, в ее облике была даже какая-то мягкость, задумчивая нежность. Помощник следователя смотрел на картину добрую минуту, и Ада Дмитриевна (настоящая, а не нарисованная) обратила на это внимание и заметила:

– Да, это мой портрет. Муж меня редко рисовал, как ни странно. Но вот этот портрет он очень любил. И я его тоже люблю и никогда не продам, даже если буду с голода умирать. Знаете, как называется эта картина? «Сердце из стекла». Вон там, в углу, написано красными буквочками.

– Очень красиво, – сказал помощник следователя и вдруг увидел чудо, настоящая Ада Дмитриевна тоже помягчала, расслабилась, скинула жесткую обиженную маску одинокой стареющей женщины и почти ласково произнесла:

– Кофе?

– Нет, мне пора идти. А вот позвонить от вас можно?

– Юра, проводи.

Тот вскочил и пулей вылетел из комнаты. Отворив дверь в свою комнату, указал гостю на телефон, стоявший на столе среди кучи разного художнического хлама: открытых коробок с красками, грязных тряпок, бутылки с растворителем, рваной бумаги. Помощник следователя прошел в комнату, а Юра деликатно притворил дверь.

– Владимир Борисович? – Спросил тот, когда дозвонился в управление. – Я у Головлевых. Ну, есть кое-что, опознают девушку. Владимир Борисович, надо бы найти отца Прохорова. Развелся двенадцать лет назад, выписался и пропал. Никто его не видел. Может, он что-то сообщит об этой Маше.

– Так ищи через этого Сашу, – отозвался Владимир Борисович своим пронзительным, недовольным бабьим голоском. – Не знает сын, так через паспортный стол. Чего звонишь-то?

Они поговорили еще с минуту, и помощник следователя положил трубку, немного раздосадованный. Ему в голову вдруг пришла мысль, что он, пожалуй, так же всю жизнь боится действовать по собственной инициативе, как этот здоровенный парень с выкаченными глазами, в чьей комнате он сейчас находится. Взгляд его упал на разобранную постель. На постели валялась большая картонная папка, из нее высовывались какие-то рисунки. Уже направляясь к двери, он наклонился и скорее из любопытства, чем из чувства долга, глянул, что там такое. И застыл в согнутом положении. На первом же, верхнем рисунке была изображена девушка с перекинутой на грудь длинной русой косой. Резкие черты лица, темные глаза без выражения, слегка намеченная улыбка на розовых губах. В дверь поскреблись, он повернул голову и увидел Юру. Тот, поняв, что именно рассматривает гость, застыл на пороге, и на шее его снова заалели пятна.

– Иллюстрации к сказкам, – хрипло сказал он, быстро подскочил и захлопнул папку, что было даже невежливо.

– Да? А кто позировал?

– Из ВГИКа, одна актриса, – Юра нервно завязывал тесемки на папке, руки у него дрожали.

– Можно познакомиться с этой актрисой? – спросил помощник следователя.

– Не знаю. Она нездешняя, наверное, уехала на каникулы.

– А имя-то у нее есть?

Юра ничего не ответил, и тогда ему задали еще один вопрос:

– А не Машей ее случайно звать?

– Послушайте… – задохнулся Юра. – Таких лиц сколько угодно!

– Да? А вот бы мне найти хоть одно такое! Ну что, Маша или не Маша?

– Только маме не говорите, – из Юры вдруг будто выпустили воздух. Он бессильно опустился на кровать, все еще прижимая к груди папку. – Она меня живьем съест.

– В чем дело?

– Ни в чем… – Юра тоскливо смотрел на свои большие ноги в потрепанных тапках. – Да, я видел ее раньше. И рисунок этот старый. Я его нарисовал, когда папа еще был жив. Папа и поправлял.

– Ну, а почему так прямо было не сказать? – резко спросил помощник следователя.

– Не знаю. Мама была недовольна, что я обращаю на нее внимание.

– На Машу?

– Да. Только не говорите так громко! – попросил Юра.

– Да что вы так мамы боитесь? Или есть причины? Вы вообще-то знаете, что, когда надо давать показания, про маму следует забыть? Вы хоть понимаете, что только что с вашей мамой на пару дали ложные показания?

– Я все понимаю… – Юра загнанно на него посмотрел. – Но ей же не втолкуешь. Да потом, разве это так важно?

– А что вашего соседа убили – неважно?

– Но это же не она.

– Почему вы знаете? Потому что она вам нравилась? – Помощник следователя не знал, что ему делать, радоваться или злиться. – Вот что мы с вами теперь сделаем! Давайте-ка, вы явитесь в управление и дадите показания честь по чести, все как было. Для вас же будет лучше. И ваша мама тоже пусть придет. Я вам пришлю повестки.

– Она меня затравит!

– Ну, вот что, – резко ответил тот. – Пусть мама говорит за себя, а вы – за себя. Рисуночек я заберу.

Он почти вырвал из Юриных рук папку, развязал ее, достал рисунок и положил его к себе в дипломат. Щелкнул замками и, не прощаясь, ушел.

* * *

Анжелика вернулась домой, когда еще не начинало темнеть, но ей-то казалось, что наступил глубокий вечер. В семь часов она открыла дверь и бросила на пол свою сумку. В семь пятнадцать выпила первую чашку кофе, в семь двадцать пять – вторую. Она то и дело смотрела на часы, но вместо стрелок всякий раз видела чье-нибудь лицо – Жени, Маши, Лены, Саши, а то и покойного мужа. И все же самым худшим было то, что иногда она видела свое лицо – свое, а все же чужое. И при этом ей было так страшно, что хотелось заскулить, выскочить из этой проклятой квартиры, прижаться к кому-нибудь и поведать о всех своих бедах, начиная с того дня, когда Игорь остановил рядом с ней на набережной свою красную машину и предложил помочь. Вся жизнь с того момента теперь представлялась ей одной большой бедой, из которой она не могла выпутаться, не могла даже позвать на помощь, позвать по-настоящему, рассказав все, во всем признавшись.

«Даже если Женя найдет ту девицу, даже если он вернет у нее украденные вещи, – размышляла она, переворачивая опустевшую чашку из-под кофе, чтобы потом погадать. – Даже если он как-то отомстит за мои синяки, как он сможет расквитаться с ней за мою неправдоподобную жизнь? У меня есть двойник. У меня всегда был двойник! В один год, или в два смежных года в двух разных семьях родились две девочки. Я и она. Она и я. И черт возьми, у нас было столько возможностей стать не похожими друг на друга! Я могла обжечь лицо, играя на кухне, где горела газовая плита. Она могла сломать ногу на физкультуре и навсегда остаться хромой калекой. Я могла перекраситься в блондинку. Она могла нарочно стать рыжей – потому что ей так нравилось. И в то же время мы ничего этого не смогли, не сделали. С тех пор как мне исполнилось семнадцать лет, Игорь следил за тем, чтобы мы оставались похожими. У нас одинаковые прически, одинаковые духи, одинаковая одежда, уж за голубой-то плащ мне поручилась Маша. И это невыносимо! Я хочу увидеть ее, я хочу избить ее, как Женя избил меня, я хочу не быть ни на кого похожей, никогда, никогда, никогда!»

Около восьми часов она сказала себе, что, если будет так убиваться, сойдет с ума, а уж хуже этого ничего не может быть. Лицо Лены так и стояло у нее перед глазами. «Она не вылечится никогда, – подумала Анжелика. – Что-то часто я повторяю слово «никогда». Всю жизнь я его повторяла. С тех пор, как ушел папа. Он никогда не вернется, вот что твердила мне моя мать. Проклятье!»

Она подняла с блюдца перевернутую чашку и посмотрела, какие узоры образовала на дне и стенках застывшая кофейная гуща. Там было несколько пятен с длинными хвостами, похожими на кометы, как их рисуют в учебниках по астрономии. Она вздохнула и сказала вслух: «Полная чушь!» Анжелика охотно погадала бы на картах, если бы умела, она сейчас сделала бы все, чтобы хоть как-то прояснить свое будущее, которое темнело все больше, как и небо за окнами. Она встала и прошла в большую комнату, села на пол, скрестив ноги, поставила у своих коленей телефон и позвонила матери. Та плаксивым голосом пожаловалась, что дочь ее забыла, что она никому теперь не нужна. Анжелика рявкнула:

– Ну, хватит! Слова не даешь сказать! Ты мне можешь ответить, много у нас родственников?

– Что? – растерялась та.

– Родни у нас много или нет?

– Что вдруг заинтересовалась? Тебе же всегда не было дела до твоей семьи, только о папочке думала…

– Слушай, я человеческим языком спрашиваю, – Анжелика завела глаза к потолку: – У меня много ровесников среди нашей родни?

– Детей-то? У тебя есть двоюродный брат, но он живет в Пскове… С матерью. С моей старшей сестрой, – еще более растерянно ответила мать.

– А еще кто? Девочки есть?

– Есть у тебя племянница, его дочка.

– А лет ей сколько?

– Да вроде годика три.

– Ты уверена, что это все?

– Что случилось? – всерьез забеспокоилась мать. – С чего это тебе наша родня потребовалась?