Текст книги "Голоса ночи (сборник)"

Глава 13

Несколько дней после этого визита Мария ходила сама не своя. Она часто о чем-то задумывалась и пропускала мимо ушей обращенные к ней вопросы, так что Борис даже забеспокоился, не больна ли возлюбленная? Та отвечала, что скучает от вынужденного безделья.

– Ты работоголик? По мне, лучше бы и вовсе не работать, – удивлялся тот.

– Да ты и не надрываешься, – буркала она себе под нос.

В самом деле, никак нельзя было сказать, что Борис переутомляется в офисе. Уезжал он туда к двум часам дня, возвращался в самое неожиданное время – то в пять, то в шесть, то к полуночи, но неизменно был бодр, свеж и замученным не выглядел. Наступили жаркие, томительно-раскаленные дни, Мария задыхалась, целыми днями сидя в квартире, не решаясь высунуть нос на улицу. Ходила только в магазины за продуктами. Борис являлся вечером, все такой же свежий, веселый, довольный жизнью. Казалось, на нем даже вещи не мялись, будто на это тело действовали иные законы физики. Он брал возлюбленную и увозил ее куда-нибудь развлекаться. Они побывали в кино на новом американском фильме. Картина очень понравилась женщине и страшно раздражила мужчину, который заявил, что кино нынче в упадке. Несколько раз заглядывали в разные рестораны, в одном из которых снова обедали с плосколицым. Мария, увидев его, обиделась, что ее не предупредили о встрече, и хотела даже уйти… Но все-таки осталась – какое она имела право портить бизнес? Кстати, и плосколицый, так она продолжала его звать про себя, не желая употреблять редкостное имя Валерьян Тимофеевич, не показался ей таким уж противным. Он отпустил пару-тройку забавных шуточек, сделал Марии комплимент и спросил Бориса, когда свадьба, ведь он должен заготовить подарки? Тот отшучивался, что невеста еще не согласна, а Мария с притворным раздражением отмахивалась от них, утверждая, что это пустые разговоры и, конечно, ни о какой свадьбе речи быть и не может.

Однако она была неискренна, когда произносила эти гордые слова. На самом деле в последние дни она только о свадьбе и думала, и это событие казалось ей все более близким и реальным. Тот шок, который пережила женщина, услышав предложение, постепенно сменился спокойной, глубокой уверенностью в своем могуществе. Как она приобрела власть над этим мужчиной, Мария не понимала, но что эта власть, безусловно, существует – было неоспоримо.

– Ну так когда под венец? – допытывался толстяк. – Надо кому-то взяться за этого оболтуса, а то он закончит в подворотне!

И шутливо трепал Бориса по спине, делая вид, что желает его отшлепать. Мария принужденно улыбалась, подсчитывая про себя стоимость ужина. Слова, произнесенные толстяком как бы в шутку, больно ее задели, и дома она заявила, что хочет очень серьезно поговорить.

– Я не знаю, какие у тебя доходы, – твердо сказала она, – но так транжирить деньги нельзя. Я видела твою квартиру, дачу… Это немыслимо. Ты живешь, как будто завтрашнего дня не будет! Подумай, ведь твоя недвижимость пропадает… В таком виде, в котором все это существует сейчас, тебе никто не даст настоящей цены! Вместо того чтобы шататься по ресторанам, ты должен заняться ремонтом!

– На какие же деньги? – лениво заметил Борис, скидывая туфли и вешая в шкаф летний пиджак. Их вещи давно висели рядом, он понемногу перевез к Марии все самое необходимое.

– Ну, по-моему, такой вопрос не должен тебя волновать.

– Ты ошибаешься, – он с наслаждением вытянулся поверх покрывала и взял газету. Сцена получалась совсем семейная: муж пытается читать, жена старается навязать ему свое мнение… Марии начинало казаться, что они живут вместе уже очень давно, и это придало ей еще больше упорства. Женщина уже почти агрессивно доказывала, что деньги на ремонт всегда можно найти, только за последнюю неделю, по ее подсчетам, Борис истратил в ресторанах весьма кругленькую сумму! Если пустить эти деньги в дело, то они окупятся, а с кабаками нужно немедленно завязывать!

Борис слушал ее, обмахиваясь газетой, и, когда она замолчала, чтобы перевести дух, заметил, что недурно бы завести кондиционер.

– Да ты что, шутить собираешься? – оторопела женщина. – Тогда мне и подавно ничего не нужно! В конце концов, квартира не моя. А жалко! Ведь из нее можно было сделать конфетку! Если для тебя она слишком велика, то ведь всегда можно продать! Ну, хотя бы трубы там заменить, батареи, ведь все ржавое! Следующая зима может стать для них последней, и что тогда? Ремонт обойдется тебе еще дороже, а подумай о соседях…

Борис накрыл лицо раскрытой газетой и, глухо шелестя бумагой, ответил, что Мария абсолютно права, до такой степени права, что и продолжать разговор не стоит. Тем более денег у него все равно нет. Насчет же ресторанов она может не беспокоиться, он тратит куда меньше, чем прежде, до знакомства с нею, что удивительно…

– Обычно, когда у меня появлялась новая знакомая, расходы всегда увеличивались, – признался он, выглядывая из-за своего бумажного укрытия.

– Ну еще бы! – раздраженно ответила та. Упоминание о предыдущих «знакомых» тоже не улучшило ей настроения. – Так оно и полагается. Это на этот раз попалась такая дура, переживает за твои деньги! Сама не понимаю, зачем мне эта морока? Ведь я ничего с этого не имею, только порчу отношения… Куда легче было бы обдирать тебя потихоньку как липку, а потом бросить!

– А ты думаешь, я ничего не вижу? – Борис поманил ее к себе и, когда женщина присела на постель, жарко поцеловал в шею. Она слегка поежилась от прикосновения его щеки: к вечеру Борис снова зарастал щетиной, и если не брился на ночь, то наутро женщина рассматривала на лице следы раздражения от его поцелуев.

– Я все вижу и ценю твое отношение, – сказал он, поглаживая ее плечи. – Только зачем так убиваться? Все сделаем потихоньку. Не сразу. Ты же видела, я уже пытался начинать там ремонт, в одной комнате, но потом деньги потребовались на другое, да и надоело. У меня нету этой жилки, я не домосед…

– Я могла бы сама заняться ремонтом, если тебе некогда и не хочется, – Мария упорно смотрела в сторону, делая вид, что не замечает его все более настойчивых ласк. – Все равно не работаю. А раз нет денег… Продал бы ты свою несчастную дачку – вот и деньги. Все равно участочек такой крохотный, что ничего хорошего там не построишь. Обустраивать его – только зря разоряться.

Борис даже обиделся. Он сказал, что участок дорог ему как память.

– Никогда в жизни его не продам!

– Это нерациональное вложение средств.

– Не все поддается расчету! – вспылил мужчина. – Например, воспоминания!

– Извини, – ей удалось взять себя в руки, но обида осталась. Он не желал, не соглашался ее слушаться. Эта дача вызвала в ней отвращение, и она даже не понимала отчего. Клочок земли, старый дом, первобытный уровень удобств… Все это не причина для того, чтобы возненавидеть дачу всеми силами души, а она ее ненавидела.

– Я могу не обращать внимания на твои расходы, – она с деланым безразличием прикрыла глаза. – Могу вообще… Что ты делаешь?!

Мария нервно рассмеялась, сделала попытку освободиться из его объятий и тут же притихла. Эти минуты были самым ценным, что появилось в ее жизни вместе с Борисом. Когда он обнимал ее, ей казалось, что в крови начинает течь густой сладкий яд, парализующий волю, ум, чувства, отменяющий ее личность, полностью подчиняющий ее другой…

– Как паук, – пробормотала она, опуская отяжелевшие веки.

– Что? – Борис слегка ослабил объятья.

– Ты держишь меня, как паук муху…

– Ну и сравнение, – он снова положил голову ей на плечо, предусмотрительно сдвинув халат в сторону, чтобы касаться губами ее горячей кожи. – Ты хоть раз видела, как паук хватает муху?

– Да, в детстве… – задумчиво ответила она. – Это было похоже на танго…

И в самом деле, сцена была весьма впечатляюще обставлена. Русоволосая девочка, притаившаяся на балконе среди ящиков с цветами. Между прутьев балконной решетки – паутина. Новенькая, с иголочки, паутина, искрящаяся на солнце. От нее куда-то за перила уходила сигнальная нить, Маша сверилась с учебником биологии, чтобы правильно ее назвать. На том, невидимом конце, где-то за перилами, выжидал паук. Он ждал, когда паутина особым образом содрогнется, намотав на лапку кончик нити. Маша осторожно коснулась паутины ногтем и отдернула руку. Вот и крохотный паучок, он упал, впитывая в себя нить, присмотрелся к ловушке и, поняв, что это был обман, жертвы нет, тут же исчез в своей западне. Маша затаила дыхание, сделала повторную попытку, но поняла, паук не так-то прост. Он даже не шевельнулся в своем убежище, и напрасно девочка теребила клейкие невесомые нити паутины. Она снова вернулась к книге, которую все это время держала на коленях, изредка поднимала глаза, рассматривая медленный ход облаков в безмятежном горячем небе. И вдруг вскочила – книга выпала у нее из рук вниз страницами и встала горбом.

В паутину попала муха. Огромная синеватая муха, с толстым, металлически сверкающим телом. Она отвратительно, истерично жужжала, пытаясь вырваться из паутины, но запутывалась все больше. Иной раз казалось, она вот-вот разорвет путы: в кружевном плетении появлялись прорехи, Маша, замерев, переживала за сатанинский труд крохотного паучка… И тут перед нею предстала сама правда жизни, ничем не прикрытая, циничная, ослепительная.

Паучок был раз в двадцать меньше мухи, но действовал спокойно и решительно. Мгновенно отличив правдивое содрогание паутины от ложного, вероятно, доверившись инстинкту, впитанному с белком матери, родившей его паучихи, он бросился вниз, подстраховавшись канатиком, выпущенным из брюшка. Много лет спустя Мария как-то увидела, как падают с тарзанки в парках развлечения, и точно так же у нее замерло сердце, она сразу вспомнила паучка. Он бросился к мухе, побегал вокруг да около, оценил ее размеры и осторожно прикоснулся к ее крылу, разрывающему паутину. Муха отчаянно завизжала, она была настолько велика, что ее голос действительно больше походил на визг, чем на жужжание. Паучок задумался, затем засуетился вокруг пленницы. Он коснулся одной ее ножки, затем другой и как-то вдруг связал их вместе коротеньким обрывком паутины. Муха снова завизжала, и Маша, прижав ладони к груди, замерла в ожидании. Ничто не говорило о том, что паук сильнее, ничто не свидетельствовало о его превосходстве… Но в каждом его движении победа была предсказана, девочка чувствовала это.

Вскоре все ножки мухи были связны, и Маша поняла, что близится конец. Паук вовсе не стеснялся зрительницы. Он не обращал на девочку никакого внимания и суетливо бегал вокруг мухи, все крепче и теснее стягивая ее паутиной. Жужжание становилось все более надрывным, жертва уже не пыталась вырваться, она даже не звала на помощь, потому что кто мог ей помочь? В ее пронзительном голосе звучало предельное отчаяние, а паучок, невозмутимый и деловитый, продолжал суетиться, проделывая работу, назначенную ему от века. Наконец муха повисла на краю паутины, связанная по рукам и ногам, опутанная почти невидимой сетью. В ее отчаянном голосе слышались глухие рыдания. Маша не выдержала, она подняла руку, нашарила выпавшую из книги закладку… Нет, она вовсе не жалела эту муху. Она ненавидела мух. Пауки были ей куда милее и приятнее, как-никак это санитары. Не будь их на свете, мухи совершенно бы распоясались, тем более что рядом с домом огромная помойка. Но… Муха была беззащитна. И то, что видела Маша, отчего-то ранило ей сердце. В этом было что-то очень безжалостное и несправедливое. Паутина… Она была беспощадна.

Девочка решила разорвать паутину кончиком закладки, на которой была напечатана таблица умножения. Она протянула было руку… И остановилась. Паук, отдыхавший все это время возле перил, приступил к заключительному акту. Легко, слегка манерно двигаясь вдоль нити, он приблизился к мухе, замер рядом, как исповедник, выслушивающий слова закоренелой грешницы. И, сделав еще одно движение, чувственно обнял свою пленницу. Та забилась, испуская последние, совершенно беспомощные вопли, но паучок не отступал, сжимал ее толстое брюхо в своих слабосильных лапках и нежно, вкрадчиво целовал металлически блестящий хитиновый покров. Маша вскочила, сама того не заметив. Это было… Невероятно. И очень правдиво. Правдиво, как сама жизнь, и так же цинично. Ничего в ту пору не зная об отношениях мужчины и женщины, палача и жертвы, она инстинктивно чуяла, что наблюдает важнейший акт, который совершают все дети природы: ловушка – отравленный, разлагающий плоть поцелуй – убийство – смерть – инстинкт сохранения рода, направленный на выживание.

Нет, сейчас бы она пальцем не тронула паучка. Он казался ей героем: он побеждал великана, побеждал его безжалостно и ласково, без лишней жестокости, без глупой слащавости. Все было естественно – и непоправимо. Маша зажала рот ладонью. Муха перестала сопротивляться. Еще несколько еле слышных звуков. Содрогание паутины. Затем – тишина. Она ожидала, что паук немедленно сожрет свою жертву, но тот, разом потеряв к ней интерес, бросил ее в сплетениях порванной паутины и вернулся в западню. Поцелуй, так взволновавший девочку, был прерван, как только жертва умерла.

На другой день муха значительно усохла. Паучок питался ее плотью и кровью, время от времени присасываясь к просевшему брюшку. Впустив свой яд, он наладил в ее теле пищеварительный процесс, которого сам был начисто лишен при отсутствии желудка. Маша знала об этом и, наблюдая за паучком, шептала: «Кушать подано!»

Через пару дней тот исчез.

– Ты молчишь, – Борис продолжал прикасаться губами к ее обнаженной спине. – В чем дело?

– Не знаю, – еле слышно вымолвила она. – Может быть, я молчу, потому что нет смысла ничего говорить.

– Обиделась?

– Нет. Но ты меня не слушаешь.

Он опустил руки, и Мария ощутила жгучее желание, чтобы он снова схватил ее, лишил сил, воли, навязал свои правила. Она обернулась:

– Скажи, может быть, так и надо, что я серьезней тебя? Может, я зря сержусь? Мне тридцать… Я не из богатой семьи. Всегда приходилось работать. Я росла не в очень-то благополучное время… У родителей был счет в сбербанке, но все деньги они потеряли, а ведь копили для меня. Эта квартира досталась от дальнего родственника – дар судьбы. К подаркам я не привыкла. Вообще все складывалось не очень ровно. Вышла замуж – сама не понимаю зачем и как. Счастлива, в общем-то, не была… Муж меня бросил. Знаешь, я даже не слишком расстроилась.

Она подняла глаза и впервые увидела в его ответном взгляде понимание. Улыбнулась:

– Правда, это всегда не очень весело.

– Выйдешь за меня замуж? – Он уже не пытался к ней прикоснуться, но его взгляд почти ощутимо касался ее кожи. Мария поежилась.

– Ты все о своем… А я боюсь. Впервые в жизни кто-то хочет принимать за меня решения, а я не умею подчиняться.

– Доверься!

– Не могу.

– Так, – он приподнялся на локте и взлохматил волосы. – А я не могу иначе. Пойми, я не деспот, но думаю, что женщина все-таки должна слушаться своего мужчину.

Мария делано улыбнулась:

– Должна? Никто никому ничего не должен.

– Ты несчастный человек. Ты не можешь расслабиться.

– Могу. Но я не понимаю, почему должна принимать твои правила. – Внезапно ей захотелось заплакать, но Мария тут же вспомнила, что так и не сняла макияж. – Может быть, слишком поздно…

– Для чего?

– Для того чтобы расслабиться и поверить другому… Я не могу.

– А ты попробуй.

– Легко сказать…

– Чего ты боишься? – Он едва касался ее плеч, но взгляд внезапно стал тяжелым. Мария едва вынесла его, в нем были обида и недоверие. – Тебя ни к чему никто не принуждает. Невероятно… Я сто раз доверялся людям, ничего не требуя взамен, а ты! Зовут замуж – тебе, видите ли, страшно. Ничего не просят, а ты всех подозреваешь в корысти!

– Погоди, – прервала его женщина. – Не в замужестве дело. Думаю, для тебя это тоже не имеет большого значения, будем ли мы официально расписаны. Мне не нравится твой образ жизни, а менять его ты не желаешь.

– Только и всего?

– Этого даже слишком много.

И тогда он пообещал, что изменится, ненамного, конечно, не жертвуя своей индивидуальностью. Но если он сможет изменить каким-то неважным принципам, он сделает это лишь для того, чтобы успокоить Марию.

– Кажется, большего ни одна женщина на свете требовать не может, – уже в сердцах произнес Борис. – А ты все еще…

Она не отвечала. Сидела на краю постели, в сгустившихся сумерках, глядя на светлеющий квадрат окна. Восходила луна, иногда она светила прямо на ее постель, и тогда ей снились дурные, тревожные сны. Она вдруг подумала о Насте.

«Если бы она знала! Если бы знала!»

– Ну, так когда?

«Никогда».

– Мне надоело упрашивать.

«Так зачем же ты…» Женщина обернулась, и ее вновь поразило это смуглое лицо, оно исчезало в сумерках, зачеркивалось резкими, глубокими тенями. Внезапно он показался ей похожим на насекомое. «Паук…»

– Или мы по-настоящему будем вместе, – почти угрожающе произнес Борис, – или я увожу вещи. Мне тоже не пять лет, и мне нужна нормальная семья.

– Хорошо, – беззвучно ответила она. – Я согласна.

* * *

Валерьян Тимофеевич автоматически стал свидетелем на их свадьбе. Регистрация состоялась в начале июля. Сперва Мария сомневалась, удастся ли договориться в ЗАГСе насчет таких близких сроков, но жених нажал какие-то рычаги, подольстился, возможно, дал взятку… Она ни во что не вмешивалась. Единственным делом, которое увлекло ее всерьез, был пошив свадебного костюма. Она было хотела соорудить платье, но Борис возразил. Он сказал, что предпочитает брючный костюм.

– Почему?

– Это практичнее. Потом можно будет надеть.

Мария даже засмеялась, хотя в ту пору редко радовалась жизни. Настроение у нее было не свадебное, скорее похоронное.

– Куда же я в нем пойду? – спросила она. – Белые брюки… Маразм.

– Не больший маразм, чем платье, – парировал он.

– С чего это вдруг ты стал таким экономным?

– Женюсь.

– Да ведь не впервые!

Они часто обменивались подобными колкостями, Мария успела привыкнуть к этому тону и уже не пугалась. В конце концов, это не она настаивала на узаконенных отношениях, сам Борис требовал этого. Ее родители, извещенные о повторном браке дочки, перепугались куда сильнее, чем она сама. Мать паниковала так, что Мария чуть было не переменила решение.

– Зачем тебе это?

– Как зачем? Зачем вообще люди женятся? – возражала слегка сбитая с толку невеста. – Почему ты против?

– Я не понимаю! Ты уже не девочка, пора бы задуматься… Что хорошего вышло в первый раз? Теперь повторяешь…

Мария гневно дергала плечом и говорила, что не собирается никому отдавать отчета в своих поступках. Да, она в самом деле давно уже не девочка и тем самым, кажется, вполне заслужила некоторую самостоятельность.

Но мать начинала плакать медленными жалостными слезами, и женщина, которая считала себя вполне взрослой, мгновенно становилась маленькой девочкой и ластилась к родительнице:

– Мамочка, зачем… Ты же совсем его не знаешь!

– А ты-то знаешь?

Мария опускала ресницы и ответа не давала. Борис торопился – она медлила. Он настаивал – она молча сопротивлялась. Все шло по плану, но этот план составляла не она. Это ее тревожило.

– Мамочка, не переживай. В конце концов, в этой стране еще существует развод.

– В том-то и дело, что не существует, – мать вытирала щеки и с мольбой вглядывалась в лицо дочери. – Неужели ты не понимаешь?

– Да чего?

– Я верила, что ты серьезно относишься к браку. Первый блин комом – бывает. Но этот твой Борис… Ты могла бы отнестись немного серьезнее… Подумай, а вдруг придется расстаться? Он не кажется мне хорошим человеком…

И тут Мария вскакивала. Она до крови, до ссадин кусала губы, стараясь удержать на них слова, которые так и рвались наружу. Да, ее родителям хотелось бы, без сомнения, чтобы она навеки осталась в одиночестве. Ведь это удобно, ох, куда как удобно! Никаких проблем! Никаких внуков! Дочь-монашка, работяга, заезженная кляча! Мария подозревала, что ее мать, такую же загнанную, посеревшую от бытовых проблем женщину, которой на глазах становилась она сама, чрезвычайно возмущало, что дочь вдруг переменилась. Обрела счастье, потеряв волю. Обрела женственность, утратив самостоятельность. Стала тем, чем так и не сумела стать мать, дожив до пятидесяти с лишним лет.

– Я счастлива с ним, – жестко говорила Мария, вглядываясь в серые глаза матери, очень похожие на ее собственные.

– Нет. Он тебя подавляет.

– Не вздумай становиться между нами!

– Хорошо, – шепотом отвечала та, поднимаясь с кровати и как-то брезгливо оглядывая это ложе, на котором, как легко было догадаться, и протекал скоропалительный роман. – Я не буду вмешиваться. Но запомни: если он тебя бросит, не стану утешать.

– И не нужно!

– Господи, – мать обернулась и в последний раз оценила изможденное, искаженное яростью лицо дочери.

– В самом деле, зачем я впутываюсь… Мы придем на свадьбу. И подарки подарим. Главное… – Ее губы дрогнули: – Не делай глупостей.

И когда Мария спросила, с чего это кто-то взял, что она способна на глупости, мать ответила, что Борис слишком смазлив.

– Мне не верится, что он в тебя влюблен.

– А мне и не нужно, чтобы он был влюблен, – холодно ответила та.

– Что же тебе нужно?

Мария отшвырнула белый шелковый костюм, сегодня она впервые его примерила, и на нее произвело неприятное впечатление то, что в нем она выглядела старше. Почему – она сама не понимала. Ведь, казалось, белый цвет должен был пойти к ее бледному, правильному лицу, к светлым глазам… Но, глядя на себя в зеркало, женщина возмущалась – ее попросту изуродовали!

– Мне нужна нормальная семья, – сказала она. – Ребенок. Возможно, двое детей. Мне нужно, чтобы я не боялась опоздать на работу. Я ненавижу, когда звонит будильник. Когда нужно вскакивать и помнить о том, что, если ты сама себе не поможешь, никто тебе не поможет.

– И он даст тебе это?

– Даст, – ответила дочь. – Я это знаю. Уверена. Он – настоящий мужчина.

* * *

Мать сама предоставила ей кольца для бракосочетания. Они были фамильными. Одно, разрезанное, когда-то принадлежало двоюродной бабушке. Ее судьба была драматична и достойна описания, но никто никогда даже не заинтереосвался этой высохшей старушкой, пережившей то, что мало кому под силу. Она родилась под Астраханью, вскоре после Кровавого воскресенья. Лет в девять заболела чахоткой, переняв ее у отца – сельского учителя. Во время гражданской войны ее, двенадцатилетнюю девочку, изнасиловал разъезд казачьей дивизии. После этого девочка повредилась в уме. Однако, когда ей исполнилось двадцать пять лет, она вышла замуж. Муж умер. Обручальное кольцо она нашла случайно, перекапывая огород под картошку. К тому времени венчаться ей было не с кем, но кольцо она все-таки носила, не снимая, и сняли его только после смерти, надпилив. Мария знала всю эту историю и потому надевала перепиленное кольцо с каким-то трепетом.

– Почему ты не дала мне его в тот раз? – спросила она мать. – Ведь тогда мы купили кольца в магазине для новобрачных.

– Ну и что?

– Ты видишь какую-то разницу между тем браком и этим?

– А ты – нет?

Мария хотела было ответить, что, по ее мнению, это плохая примета, но все-таки промолчала.

Борису для бракосочетания выдали столь же старую семейную реликвию. Это массивное, красноватого золота кольцо с истертым рубином когда-то принадлежало прадеду Марии. Он выиграл его в лотерею, в конце девятнадцатого века. Регистраторша в ЗАГСе удивлялась, видя, какие украшения положили на символическое белое блюдо новобрачные. Мария и сама была озадачена, она то и дело оглядывалась на родителей, на свидетелей. Ей было не по себе из-за колец. Она ругала себя, где была ее голова, чтобы надеть на палец такое… И о чем думала мама? Хотела отравить ей праздник? Еще раз напомнить, что жизнь – не такая уж легкая штука, какой пытается ее выставить Борис? «А я только-только стала об этом забывать!»

– Ну, поздравляю!

Валерьян Тимофеевич крепко, не по-галантному пожал ей руку, и Мария внезапно расплакалась. Мать вздрогнула, отец стушевался. Борис вертел на пальце кольцо, которое было ему чересчур велико и норовило упасть.

– Не понимаю, – еле слышно вымолвила она, глядя на свой окольцованный палец.

– Чего не понимаешь?

– А ничего, – ответила она новоиспеченному супругу. – Как все это случилось? Неожиданно. Я даже не предполагала…

– Но сама же хотела устроить жизнь!

– Да… Но не так. – Мария огляделась по сторонам. Казенная обстановка комнаты, где регистрировались браки, угнетала ее до тошноты. Нет, все было куда как неромантично. Даже хуже, чем во время первого бракосочетания. Тогда она даже не поняла, что над нею проделали, пришла в себя лишь после брачной ночи, слащавых поздравлений, прикосновения вышитого серебром черного платья, прилипшего к потной груди… Это платье, для контраста с белым, ей сшили для второго дня свадьбы. Тогда полагалось позвать самых близких родственников. Мария чувствовала себя отвратительно. Ей было противно все – и затянувшаяся ночь, и свое удивление, когда она обнаружила, что муж ей противен, и его храп – впервые рядом с нею дышал во сне мужчина. А потом – розовый махровый халат в красных сердечках, и тревожный голос матери:

– Ну как?

А что она могла ответить? Вот и сейчас, глядя по сторонам, она не понимала, что с нею сотворили. Натыкаясь на взгляд Бориса, женщина замирала и тут же опускала ресницы.

– Что с тобой?

– Ничего.

Валерьян Тимофеевич – образцовый шафер – суетился вокруг, подавал налитые бокалы с шампанским, Мария покорно пила, удивленно вглядывалась в лицо новоиспеченного мужа… Мать с отцом переживали.

– Ты рада?

– Да.

– Боря, – мать глядела на него с мольбой. – Она такая хрупкая! Береги ее!

– Будьте уверены, – отвечал зять, совершенно сбитый с толку. Валерьян Тимофеевич был невозмутим.

– Мам, это нужно было говорить первому мужу, а второму-то уж ни к чему, – заметила Мария.

И когда мать попросила ее не шутить подобными вещами, Мария очень серьезно ответила, что вовсе не шутит.