Текст книги "Голоса ночи (сборник)"

– Два, наверное? – подсказала Настя. – Два года назад он прибился к одному кафе, там и жил до сих пор.

Старуха обрадовалась, что у Владика все эти годы было хорошее питание и надлежащий уход. После исчезновения собаки она очень переживала, что с псом случилось что-то ужасное. Например, украли на шкуру, есть же такие сволочи! Или просто забили камнями… Сбили машиной… Сейчас людей никто не жалеет, не то что собак!

– А Коля очень переживал, – вздохнула старуха. – Все соседние дворы обегал, всех расспросил. Нету – и все. Он после этого вскоре и съехал. Когда же? Да, верно, два года назад.

– Хозяина звали Коля? – уточнила девушка. – А фамилию его, адрес прописки, вы что-нибудь знаете?

Та покачала головой:

– Что я – участковый? Знаю только, что звали Колей, приветливый такой был, спокойный, не то что его жена. Та как явится – разорется, на первом этаже слышно! Я его спрашивала: чего ради ты на такой стерве женился? Она же тебя из дома выгнала, снимаешь чужой угол, не знаешь, где будешь завтра! Смотреть надо было, с кем в ЗАГС шел! А он мне: «Знал бы, где упаду, – подстелил бы соломки!» Хороший такой, приветливый, – ее воспоминания, похоже, сделали полный круг и перешли к новому циклу. – Как-то смеситель мне починил, а потом еще проводку, у меня под плинтусом на кухне так искрило – пых, пых!

Антон слегка откинулся назад и за спиной старухи сделал Насте знак: «Что с нее взять? Как малое дитя!» Но девушка ответила ему грозным взглядом.

– Я ему говорила – разведись, не мучайся, а он мне – разведусь, да потом. Сейчас не могу. Почему не может, не говорил, – старуха все больше оживлялась. Было видно, что зачастую ей просто не с кем поговорить даже о пустяках.

– Он был москвич?

– Конечно! Наташка только москвичам сдавала. К ней как-то позвонили соседи снизу, на ту, другую квартиру, жаловались на шум. А она им: «Идите в милицию, если хотите, а мне все равно, у меня только местные живут, с пропиской! Таких не заберут!» Такая вот она… Стерва, – неожиданно закончила добродушная бабушка. – Ничем ее не прошибить, ну ничем. Даже не здоровается!

– А почему он вдруг съехал? Не говорил куда? – Настя лишалась последней надежды что-то выяснить. Если уж старуха, знакомая с жильцом, ничего о нем не знала… А старушки ох как умеют вытянуть мельчайшие подробности!

– Сказал – другую квартиру снимет, раз уж Владик все равно пропал. Так и сказал: раз пропал – то с концами. – И старуха неожиданно рассмеялась дробным, беззубым смехом. – Владик, придумает тоже!

– А что такое? – без интереса спросила Настя, наматывая поводок на запястье и готовясь идти. Она знала, что время потеряно зря.

– Да полностью-то псинку зовут Владивосток, потому что Коля вообще-то был оттуда, в Москву переехал недавно.

Глава 9

Антон как раз собирался послать подруге еще один многозначительный взгляд, но, взглянув на ее профиль, замер. На девушке лица не было: она побелела, губы сжались в ниточку, подбородок подрагивал. Старушка, ни на что не обращая внимания, продолжала болтать – уже о своих семейных делах.

– Что с тобой? – спросил Антон, откидываясь и трогая Настю за плечо. – Тебе плохо?

Она резко мотнула головой и пришла в себя. «Что за чушь, – твердила про себя девушка. – Какое совпадение… Коля – Николай. Из Владивостока, но прописан в Москве. Два года назад. Сколько лет назад он женился? По паспорту – три года».

– Как он выглядел? – глухо проговорила Настя.

– Кто? – Старушка сбилась и долго не могла поймать нить разговора. – Ах, Коля-то? Симпатичный такой, блондин, с бородкой…

Настя вскрикнула и зажала рот рукой. Антон вскочил. Он теперь ясно понимал, что с подругой творится что-то неладное, но почему? Что могло ее взволновать в истории с собакой?

– Вы не знали его фамилию? – тем же глухим, невыразительным голосом спросила Настя.

– Нет, милая.

– А если бы увидели снимок, узнали бы?

Старшка забеспокоилась:

– С ним что-то случилось? Откуда у тебя фотография, деточка?

– Может быть, я вам ее принесу, – не слушая вопросов, сказала Настя. – Завтра. Нет, сегодня же, вечером. Через несколько часов…

Она путалась в словах, щеки у нее разгорелись. Девушка встала и потянула собаку за поводок:

– Я приеду вечером, хорошо? Я только покажу снимок, а вы скажете – он это или не он.

Старушка соглашалась, но требовала объяснений, которых так и не получила. Настя, даже не попрощавшись, почти бегом бросилась вон со двора. Антон последовал за нею, растерянно оглядываясь на скамейку, где сидела удивленная старушка.

Он догнал приятельницу уже на проспекте и схватил под руку:

– Что ты так завелась? Откуда у тебя его фотография? Кто он такой?

Настя продолжала бежать вперед, иногда переходя на неровный быстрый шаг. Она тяжело дышала, и в ее глазах – это напугало парня больше всего – стояли слезы.

– Я сразу понял, что с собакой дело непростое, – он крепче прижал к себе ее локоть, и девушка наконец сбавила темп. – Чего ради ты стала искать хозяина? Ты его знала? Точно – знала!

Настя резко остановилась. Пес, бежавший впереди, так и сел, притянутый назад поводком.

– Знала, кажется, – сказала Настя, глядя мимо Антона. – Или я ошибаюсь? Мне срочно нужно взять его снимок.

– Кто он?

– Мой бывший жених. Его убили.

И снова пошла, уже ровным, обычным шагом, а парень так и остался на месте, будто пригвожденный этими простыми словами, сказанными тихим голосом.

Дома Настя бросила пса, переворошила все альбомы в своей комнате, вытащила несколько снимков Николая и снова бросилась к двери. Мать пыталась ее остановить, задавала вопросы – дочь не слышала. За Настей захлопнулась дверь, и женщина развела руками:

– Что с ней творится? С каждым днем все хуже… Я боюсь. Уже по-настоящему боюсь.

– Не сказала, куда ушла? – раздался из большой комнаты голос отца.

– Скажет она!

– А ты бы не пускала!

– Как ее не пустишь? Раньше надо было не пускать, а теперь ей уже двадцать три, работает… Что я с ней сделаю? Хуже всего, что она перестала со мной говорить… Может, связалась с кем-то? Антон больше не заходит…

– Замуж ей пора, – солидно посоветовал Костик, уплетая яблоко и стараясь отцепить поводок от ошейника. – Сколько можно!

– Молчал бы, – цыкнула на него родительница. – Что ты в этом понимаешь?

– Да ладно вам, насмотрелся, – и Костя солидно ушел смотреть телевизор.

Женщина только вздохнула. Она успела привыкнуть к тому, что у дочери постоянно возникают романы, а на их почве – тайны. Она смирилась с тем, что Настя легкомысленно отнеслась к идее получения высшего образования и предпочла карьеру вечной секретарши. Она даже не возражала бы против того, чтобы дочь родила ребенка вне брака, – она любила детей и с удовольствием стала бы бабушкой даже на таких условиях. Но то, что творилось с Настей теперь, никак не укладывалось в привычные рамки. Женщина не узнавала дочь, перестала ее понимать, и порой ей казалось, что Настю подменили и в ее комнате, где теперь стояла невесть откуда взявшаяся засыхающая драцена и обитал столь же загадочного происхождения спаниель, живет вовсе не ее Настя, а какая-то другая девушка. И ей было по-настоящему страшно.

* * *

Мария проснулась поздно. По воскресеньям она любила поваляться в постели, пощелкать пультом, переключая каналы телевизора и смотря все подряд: новости, развлекательные программы, передачи о животных… Сегодня, открыв глаза, она не потянулась к пульту. Ей не хотелось даже шевелиться. Засыпала она в скверном настроении, а проснулась в ужасном. То, что произошло вчера, приобретало в ее глазах трагические размеры. Она вела себя непозволительно. Так нельзя. Человек вывернул перед нею душу наизнанку, хотел сочувствия, а она, она… А еще привыкла обвинять других в бесчувствии, особенно мужчин!

«Поделом тебе, дура, – сказала она себе, утыкаясь помятым со сна лицом в теплую подушку, пропахшую вчерашними духами и слегка испачканную косметикой. Перед сном Мария даже не умылась. – В кои-то веки повезло, попался порядочный человек, и вот… Ну и что, что эта девица его ищет? Она не знает подробностей. Ну и пусть у него дружок с мордой, как блин! Мне с ним детей не крестить. Что ты наделала! Идиотка… Клиническая».

Она долго терзала себя упреками, пыталась найти доводы в пользу своего вчерашнего поведения, но не могла. Все было сделано неправильно. Против Бориса были только какие-то смутные домыслы Насти, о которых та и сама не желала говорить, да еще несколько синяков на руке. Ну, и та женщина в кафе… Та женщина. А за него был ресторан, театр, его вчерашняя откровенность, то, что он даже не пытался приставать… Или как раз последнее было против него? Не потому ли она, Мария, вдруг начала грубить, обиделась на невнимание к ней как к женщине?

В дверь позвонили. Она подняла голову и убрала с глаз растрепанные, слипшиеся от лака волосы. Прислушалась. Это могла быть мать, но та сперва договорилась бы по телефону. Больше никто прийти не мог.

Женщина встала, накинула халат и босиком пошла открывать. Посмотрев в глазок, она не обнаружила на площадке никого. «Дети, – поняла она. – Поймать бы хоть одного да надрать уши! Это они вечно звонят, рисуют на стенах всякую ерунду и ломают кодовый замок. Будущие бандиты!»

Открывать она даже не собиралась. Живя одна и регулярно смотря криминальную хронику, Мария привыкла быть осторожной. Она не доверяла даже цепочке на двери – что с нее толку? Покажут пистолет – снимешь и цепочку. Она прислушалась, но не смогла различить никакого движения на площадке. Потом где-то внизу послышались медленные шаги, они приближались. Вскоре в поле зрения появилась соседка, грузная пожилая женщина с отекшими ногами. Она, пыхтя, втащила на площадку сумки, поставила их у своей двери и вдруг с крайне изумленным видом принялась смотреть в сторону Марии. Точнее, в сторону ее двери, поскольку Марии видеть не могла. Сделав пару шагов, наклонилась…

«Да что она там рассматривает?» – испугалась женщина и распахнула дверь. Соседка от неожиданности вскрикнула. Мария – тоже, но не потому, что чего-то испугалась. На коврике перед ее дверью стояла корзина с цветами. Папоротник, крепкие, туго свернутые розовые бутоны, несколько одуряюще пахнущих лилий… Их аромат уже успел вытеснить с площадки все другие запахи, обычно не слишком приятные.

– Это мне, – сказала Мария, забрала корзинку и закрыла дверь. Напоследок она не отказала себе в удовольствии еще раз поглядеть в глазок. Соседка стояла, как замороженная, и все еще смотрела на коврик, пытаясь понять смысл такого явления.

Женщина помчалась в комнату, прижав к груди корзину, поставила ее на стол и принялась рассматривать цветы. «От него, конечно, от него, кто еще мог прислать! Но за что? За что?!» Она чуть не заплакала. То, что происходило, было неожиданно, непривычно и прекрасно. Так за ней еще не ухаживали. Среди цветов она заметила маленький конвертик. Сердце забилось еще сильнее. «Такого не бывает», – сказала себе женщина и осторожно вытащила конверт. Внутри оказалась визитная карточка Бориса – такая, какая уже была у нее. А на оборотной стороне крупным косым почерком было написано только одно слово: «Извини?» Вот так – с вопросительным знаком.

Женщина присела на край постели, держа в руках карточку и глядя на цветы. Не осталось ни одной мысли, в голове крутился вихрь. Внезапно она почувствовала себя очень молодой и очень красивой. Карточка чуть подрагивала у нее в пальцах.

«Он позвонит, – сказала она себе. – Он обязательно позвонит. Но как все это красиво и… Такого не бывает. Во всяком случае не бывает с такими, как я».

Борис позвонил ближе к вечеру. Он говорил спокойно, но в голосе слышалась улыбка. Мария сбивчиво поблагодарила за цветы, сказала, что они чудесные, и как он угадал ее вкус? Именно лилии она любит больше всего на свете!

– В другой раз подарю только одни лилии, – пообещал Борис. – Я тоже их люблю. Встретимся?

– Да.

– Так я заеду? Через час? Проедемся по городу, поужинаем?

Она на все ответила «да» и лихорадочно прихорашивалась все оставшееся время, то и дело кидаясь к зеркалу, чтобы проверить – не лжет ли оно, действительно ли она так хороша, что может нравиться настолько, чтобы такой мужчина, как он…

«Такой мужчина» поднялся за ней и был очень доволен, увидев, что Мария готова к выходу. Она надела темно-серое легкое платье, которое, как она считала, очень шло к ее глазам, украшения из искусственного жемчуга и надушилась чуть больше, чем нужно в такой жаркий безветренный вечер, когда запахи висят в воздухе и никуда не утекают. Но духи были дорогие.

– Люблю мобильность, – сказал он, помогая ей сесть в машину. – И терпеть не могу, когда женщины красятся по два часа. Ты не такая.

– О, да я почти и не крашусь, – пококетничала она, изрядно прилгнув.

– Вижу. Тебе незачем.

От этого комплимента она растаяла и даже не спросила, что в его понимании значит слово «покататься». Ехали быстро, пробок не было, Борис включил радио и даже пытался подпевать некоторым певцам, довольно фальшиво, а женщина смеялась. Он ничуть не обижался и признался, что ему медведь на ухо наступил, но попеть он любит. Опомнилась она только за МКАД, когда обнаружила, что домов вокруг становится все меньше, а полей и лесов – больше.

– Куда мы едем?

Теперь она спрашивала без страха. Ей было даже смешно вспомнить, что еще позавчера она боялась этого человека.

– Тут на пятнадцатом километре есть отличный ресторанчик, – сообщил Борис. – Меня как-то туда завез приятель. Представь, свежая рыба, раки, отлично готовят. Ну, раков-то сегодня может и не быть, я там обедал осенью, но это все равно…

Мария согласилась, что это, конечно же, все равно, и дала себе зарок не пить. Ни в коем случае, она не должна выглядеть в его глазах пропойцей! Хватит тех двух графинчиков водки, которые были уничтожены при нем. Правда, он сидел к ней спиной, но этот блиннолицый все видел.

Ресторанчик располагался в километре от шоссе, в конце узкой дороги, обсаженной пирамидальными тополями. Вдали виднелся темный лес, над которым душно и ало горела заря. Мария вышла из машины, закрыла глаза и вдохнула воздух.

– Как тут тихо… И легко дышится, – сказала она, не открывая глаз.

– Потому я сюда и приехал. Хотелось забыть о Москве, о делах.

Женщина открыла глаза и повернулась к нему:

– Спасибо!

– Да не за что пока, – весело сказал он, доставая из машины барсетку. – Мы ведь еще не поужинали.

– Нет, не за ужин. Мне тоже хотелось вырваться из Москвы, только я этого не понимала. Знаешь, я даже забыла, что есть еще что-то, кроме работы и квартиры…

«И кроме кафе «Сирень», – добавила она про себя. – Слава богу, что его в моей жизни больше нет».

На стоянке было всего несколько машин, самых разнообразных – от дорогих до подержанных. В маленькой, невзрачной снаружи избушке, которая оказалась ресторанчиком, было немноголюдно и тихо. Официантов не полагалось, Борис сам взял со стойки меню и показал его спутнице. Они выбрали форель в белом соусе, суп-жюльен и салаты. Борис потребовал шампанского, забраковал все имеющиеся марки, возмутился, что нет «Асти», и в конце концов остановил свой выбор на сухом мартини. Мария только кивала. Ей чрезвычайно здесь нравилось, все было интересно, необычно: и бревенчатые стены, прошпаклеванные рыжим увядшим мхом, как в деревенской избе, и отполированные посетителями дубовые лавки, и суровые скатерти с вышитыми красной ниткой углами, и деревянные солонки… Впрочем, с Борисом ей понравилось бы где угодно, женщина это уже понимала и со страхом думала, что начинает влюбляться. Нет, уже влюбилась: каждый раз, когда он на нее смотрит, ее изнутри обдает жаром.

Они просидели в ресторанчике больше двух часов, и когда вышли на улицу, было темно. Воздух был свеж и влажен, и не верилось, что всего в километре отсюда – забитое машинами шоссе, а в пятнадцати – Москва, зараженная смогом, душная, залитая огнями…

– Вот бы жить здесь, – вдруг сказала Мария, которая всегда считала себя исконно городской жительницей и даже дачи не имела. – Где-нибудь на берегу реки, в маленьком домике. Огородик, клумба, колонка на углу. Знаешь, бывают такие колонки, нажмешь на рычаг – и бежит вода…

Борис рассмеялся:

– Знаю, знаю! У меня возле дачи такая. Кстати, дача в десяти километрах отсюда. Может, имеет смысл поехать туда, а не тащиться обратно в Москву? Представляю, что творится на дороге – все рвут когти с дач. Мы простоим в пробках часа три, не меньше. Особенно на въезде…

Женщина молчала. Тогда она осторожно обнял ее за плечи, так же осторожно, почти символически коснулся губами ее приоткрытого, пересохшего от волнения рта и сказал, что все будет только так, как захочет она сама.

– Хорошо?

Мария не ответила, но села в машину и ни слова не сказала, когда при въезде на шоссе Борис свернул в другую сторону от Москвы.

* * *

Через полчаса они ехали по дачному поселку, и ухабистая дорога, освещенная светом фар, заставляла Марию подпрыгивать на сиденье. Она опустила стекло со своей стороны и вглядывалась в темноту, но видела только заборы, освещенные окна в глубине участков, смутно белеющие березы, а над всем этим – июньское, уже начинающее светлеть небо. Им вслед лаяли собаки, но как-то лениво, без энтузиазма. Машина провалилась в глубокую колею, и в окно метнулась ветка какого-то дерева. Мария схватилась за щеку и вскрикнула.

– Держись, – предупредил ее Борис. – Тут настоящая трасса для гонок на выживание. Хорошо, что сухо, а вот осенью…

Его дом стоял на самом краю поселка. Дальше, как сказал он, были только маленькая речка и лес. Он остановил машину, открыл ворота и завел ее во двор. Там заглушил мотор, и только теперь Мария услышала потрясающую, ни с чем не сравнимую ночную тишину засыпающего поселка.

– Извини, в доме, наверное, беспорядок, – сказал Борис, запирая ворота и пробуя засов на калитке. – Не обращай внимания. Если бы я знал, что ты согласишься поехать, я бы заранее прибрался.

«А разве ты не знал? – подумала она, стараясь разглядеть в темноте какие-то подробности. Пока она видела только дом. – Может быть, и нет».

Борис долго возился с замком и наконец отпер дверь. Вспыхнули два окна, бросив прямоугольные полотна света на траву и кустарники. Мария зажмурилась – так ослепителен показался ей этот свет посреди глухой деревенской темноты, не разбавленной фонарями, как в Москве.

– Заходи и не пугайся, – пригласил ее хозяин.

Она сразу оказалась в кухне, которая неприятно ее поразила своим видом. Женщина ожидала чего-то иного. Внешность воздыхателя, его дорогая машина… И эта убогая кухонька с допотопной двухконфорочной плитой, прорванная по углам клеенка на столе, рассохшиеся венские стулья… На окнах висели ситцевые, самые что ни на есть деревенские занавески. Но больше всего Марию потряс рукомойник: жестяной деревенский агрегат, испускающий воду, если поддать снизу ладонью по свисающему из бачка штырьку. Она даже не нашлась, что сказать, а Борис, ничуть не смущаясь, наводил порядок на столе. Он ловко убрал куда-то две пустые водочные бутылки, переставил в мойку мутные стаканы, смахнул крошки засаленным полотенцем.

– Вот такая у меня дачка, – весело произнес он. – Страшно?

– Да нет… – протянула она, оглядываясь почти в ужасе. У нее мелькнула мысль, что ночевать здесь невозможно. Нет водопровода, негде умыться. Колонка, о которой она сентиментально размечаталась, уже не казалась такой уж замечательной. Вообще женщина заметно приуныла, и Борис, заметив это, взял ее за плечи и снова сделал попытку поцеловать. Та невольно отстранилась.

– Ну, в чем дело?

– Не знаю.

– Ты ждала чего-то другого? Особняк под черепичной крышей, бассейн на заднем дворе, альпийскую горку? Ничего этого нет. Нет даже воды, – он оставил ее и подошел к рукомойнику. Поднял крышку и заглянул внутрь. – Конечно, нет. Я принесу.

– Не стоит, – выговорила женщина. – Ничего страшного.

– В самом деле, – согласился он. – Что таскаться среди ночи с ведрами, все равно половину расплещешь. Это дача моего деда. С тех пор как он помер, тут ничего не менялось. Мне как-то недосуг, да и зачем? Знаешь, первое время после развода пришлось жить тут – больше было негде. Ну и намучился я!

И улыбнулся так просто, искренне, что у Марии отлегло от сердца. «Да что я перепугалась? Обычный запущенный дом. Ну, а пустые бутылки… Можно подумать, ты никогда бутылок не видела – пустых или полных!» И она ответила ему такой же искренней улыбкой:

– Извини, я и впрямь навоображала себе черт-те чего. Это будет мне уроком.

– А кстати, насчет купанья, – Борис будто не заметил ее извинений. – Тут в двух шагах чудная речка. Дно песчаное, никаких ям, и вода самая парная. Не хочешь искупаться?

Она сперва радостно согласилась, но потом вспомнила, что у нее нет купальника. И тут же выругала себя за подобные детские мысли. «Ты только что твердо решила лечь с ним в постель, а теперь паникуешь из-за купальника! Ну и ханжа, голубушка! Будешь так ханжить – навеки останешься одна».

Борис плавал великолепно, а Мария с трудом держалась на воде, припоминая купленный когда-то абонемент в бассейн и свои глаза, покрасневшие от хлорированной воды. Единственное, что она умела делать толком, – это лежать на спине, слегка пошевеливая руками и пальцами ног. Так она и парила в тепловатой, медленно текущей воде, слушая отфыркивания Бориса, отплывшего дальше, вниз по течению. У нее было странное чувство, что она спит и все это снится – темный лес, светлеющее небо над ним, узкая, медленная река, прихотливо виляющая между низкими берегами. Они разделись на берегу, Борис первым показал пример, сбросив с себя всю одежду и с криком бросившись в воду. Она же медлила, стягивая через голову платье, расстегивая бюстгальтер, снимая туфли… Все было не так, совсем не так, как она думала, когда они шли к речке. Мария решила, что стоит им оказаться на берегу, как он тут же обнимет ее по-настоящему, усадит, затем уложит на траву, поцелует… От этих мыслей у нее слегка кружилась голова. Но все вышло так, как будто он был женат на ней много лет и ее обнаженное тело успело ему надоесть. Он даже не взглянул на женщину, уплывая куда-то в серых сумерках. Мария вошла в воду, боязливо нащупывая пальцами ног песчаное дно, затем решилась окунуться и легла на спину. Ей было грустно, и она сама не знала почему. Грусть наводил притихший лес, где время от времени вскрикивала какая-то ночная птица, теплая вода, светлеющее небо, женщине казалось, что она не нужна этому человеку, который шумно плескался где-то неподалеку и даже не окликнул, даже не взглянул на нее. Она вышла на берег, села на траву, пригладила мокрые волосы.

Борис появился, когда она уже натягивала платье. Ничуть не стесняясь наготы, он вышел на берег и подсел к Марии. Та глядела прямо перед собой.

– А вода чудесная, – объявил он. – Ты как, не замерзла?

– Нет, – сдавленно ответила она, придерживая на груди платье.

Тогда он сделал то, чего женщина ждала с самого начала, – обнял ее, осторожно уложил на спину и начал целовать ее мокрое, похолодевшее от купания лицо. Она покорялась его ласкам, но сознание оставалось ясным, незамутненным, каким-то очень будничным. Мария закрыла глаза, обняла его, почувствовала тяжесть его тела и прокляла себя за то, что не может расслабиться и забыться. Она ждала, что Борис будет резким, может, даже немного грубым, и это очень вязалось бы с его брутальной внешностью. Но он ласкал ее так осторожно, будто дотрагивался до гранаты с выдернутой чекой – именно такое сравнение пришло ей в голову. И внезапно ей подумалось, что, может быть, и он сейчас думает о чем-то другом. Это ощущение было таким сильным, что внезапно она оттолкнула мужчину и резко села. Тот забеспокоился:

– Что не так?

– Ничего. Пропало настроение.

Он помолчал, потом встал и быстро оделся. Она, отвернувшись, натянула платье, нашла в траве разбросанные туфли. К дому шли молча, и Мария обдумывала, как ей теперь попасть в Москву. Такси тут не достанешь, просить отвезти – неловко после отказа… А ночевать в той развалюхе, об этом ей и думать не хотелось. Этот дом, притаившийся в тени старых деревьев, почему-то сразу внушил ей отвращение. С первого же взгляда.

Зато Борис, казалось, был не слишком обескуражен. В кухне он снова включил свет, заглянул в допотопный холодильник и поморщился:

– Конечно, потек. Все испортилось. Черт!

И захлопнул дверцу.

– Я не голодна, – отозвалась Мария.

– Зато я после купания всегда хочу есть, – он достал сигарету, закурил и, присев на подоконник, в упор посмотрел на женщину: – Мы опять в ссоре?

– Нет.

– Ну и ну! Видимся в третий раз, и каждый раз дело кончается ничем… С кем что-то не так – со мной или с тобой?

Она только пожала плечами и сказала, что хочет спать. Борис озадачился. Он признался, что давно здесь не ночевал, так что насчет постельного белья… Оставив Марию одну, он отправился обследовать комнаты, в доме их было две, как сообщил он сам. Вернулся еще более озабоченный:

– Я нашел пару подушек и ватное одеяло. Все попахивает плесенью, так что… Уж и не знаю.

И тут она не выдержала. Забыв угрызения совести после ссоры, корзину с цветами, обед в бревенчатом ресторанчике, где она была так счастлива, женщина пожелала узнать, зачем ее сюда, в сущности, привезли? Искупаться в речке? Отлично, она искупалась. Заняться сексом на заплесневелом дедушкином тряпье? Она не поклонница экзотики!

– Ну-ну, – миролюбиво ответил он. – Я просто хотел показать тебе глухое местечко, сама рвалась на природу, в пампасы.

– Но не в такие!

– А какие ты хотела увидеть? Это обычный деревенский дом, нежилой, запущенный. Если бы я знал, что ты говоришь просто так, то вернулись бы в Москву, к тебе или… – он замялся, – ко мне. Нужно было прямо говорить, что тебе нужна ванная и чистое белье.

– Мне ничего не нужно!

– О господи, неужели все женщины на один лад? – задал он философский вопрос и выпустил облако дыма. – Почему ты не можешь это принять как экскурсию?

– Потому что … – у нее начиналась настоящая истерика, – мне завтра на работу!

– Туда попадешь вовремя.

Но Мария не выдержала – она уже плакала. Борис не утешал, он остался на своем месте, меланхолично докуривая сигарету. Наконец потушил ее и сказал, что они немедленно вернутся в город.

– Да! – сквозь рыдания ответила она.

– Ну так поехали. Стоит плакать из-за пустяков.

– Погоди, – она торопливо вытерла слезы и взглянула на него припухшими отчаянными глазами. – Я не понимаю тебя, потому и плачу. Не из-за подушек, не из-за умывальника… Я не понимаю, чего ты от меня хочешь!

– Кажется, была возможность понять.

– Не сердись, – она с мольбой вглядывалась в его замкнутое лицо. – Ты ведешь себя так странно! Иногда мне кажется, что я тебе нравлюсь, иногда ты меня просто не замечаешь. Как будто я не женщина, а пустое место.

Он нервно взъерошил мокрые волосы:

– Черт возьми, первая сцена! А у нас еще ничего не было! Рановато!

– Это не сцена, это… – она не могла подобрать слов. – Я хочу знать, нравлюсь тебе или нет? Или тебе просто не с кем провести вечер? Там, на берегу, ты даже не взглянул на меня!

– Как это? По-моему, это ты меня отшвырнула, как мальчишку.

– Нет, прежде…

– Ну, прости, – ответил он в сердцах. – Ты придумала себе какой-то сценарий, а когда что-то не клеится, начинаешь устраивать истерики. Я живой человек, а не биоробот. Или принимай меня таким, какой я есть, или давай больше не встречаться.

И, подумав, неожиданно уточнил:

– Чего бы очень не хотелось.

Мария вскочила и вынула у него окурок, тщательно загасила в стакане. А потом положила руки ему на плечи. Его лицо слегка подергивалось: женщина впервые приметила этот маленький нервный тик в углу рта, будто там под кожей копошился крохотный червячок.

– Мне тоже не хочется тебя терять, – тихо сказала она, стараясь встретить его ускользающий обиженный взгляд. – Я не истеричка, не думай. Просто у меня уже давно… Никого не было. И я боюсь, как в первый раз, хочется какой-то романтики… Я дура, да?

– Тут кто-то, кажется, хотел в Москву? – совершенно равнодушно спросил мужчина, по всей видимости, разглядывая умывальник.

– Нет.

– Если нужно – машина готова.

– Нет, я хочу остаться.

– На заплесневелых подушках?

– Хоть на полу.

– Тут водятся крысы, – припугнул ее Борис. В его голосе уже звучала улыбка, и Мария обрадовалась, как будто услышала невесть что приятное.

– Пускай водятся! – воскликнула она. – Ну, посмотри на меня! Не сердись… Только будь немного… Снисходительней. Я отвыкла от мужчин, совсем одичала. Долго жила одна, понимаешь? Не умею общаться… Забыла, как это делается…

– Придется привыкать, – он легонько отстранил ее. – Постель я постелил. Иди ложись, а я сейчас.

И вышел во двор. Мария вошла в комнату, при свете единственной лампочки увидела убогое ложе, приготовленное для их первой ночи, храбро сняла платье, легла поверх драного одеяла, из которого клочьями высовывалась рыжая вата, внутренне содрогнулась, то ли от омерзения, то ли от предвкушения. Когда вошел Борис, она лежала с открытыми глазами, разглядывая дощатый потолок. Он спокойно разделся и прежде, чем лечь, будничным голосом спросил: не погасить ли свет?