Текст книги "Голоса ночи (сборник)"

Глава 11

– Я не знаю этой девушки, – рассказывала Рая по телефону. – Она была у нас всего два раза, последний – неделю назад. И очень интересовалась той самоубийцей. Даже слишком, я бы сказала.

Она отыскала номер, который оставил ей следователь, когда поняла, что новая владелица спаниеля не торопится вновь посетить «Сирень». У нее не выходили из головы упорные расспросы Насти о загадочной парочке, и, поколебавшись, барменша все-таки решила известить следователя о девушке.

– О чем она вас спрашивала?

– Хотела знать, был ли кто из тех двоих у нас прежде, а когда я спросила, зачем ей это, придумала какую-то ерунду. Ей, дескать, непонятно, почему женщина повесилась в туалете. А сама в тот вечер у нас не была!

– Она не говорила, откуда узнала об этом случае?

Рая заколебалась и, наконец, была вынуждена сознаться, что не помнит этого. Кажется, девушка сказала, будто до нее дошли какие-то слухи… Или она видела сюжет в криминальной хронике: ведь его, на беду, показали, и теперь многие приходят поглазеть на место происшествия…

– Мы бы обошлись без такой рекламы, – мрачно сказала барменша. – У нас тут кафе, а не пещера ужасов в луна-парке.

– Девушка представилась?

– Она назвала имя. Я хотела взять у нее телефон, но отвлеклась, а потом она ушла. Знаете, когда я стала ее расспрашивать, что это она так заинтересовалась самоубийцей, мне показалось, что Настя испугалась.

Своим звонком Рая достигла того, что ее вызвали для составления фоторобота. Возможно, если бы дело касалось лишь самоубийства, до этого бы не дошло, но в связи со смертью Чистяковой возникло слишком много вопросов, ни один из которых до сих пор не был решен. Не обнаружилось даже новых фактов, следствие располагало лишь теми, которые получило с самого начала.

Первые два мужа Чистяковой так и числились в розыске. На Черкизовском рынке, где восемь лет назад работал первый муж, удалось найти одну торговку, помнившую его. В ту пору она была простой продавщицей, работавшей «из процента», теперь сама владела несколькими прилавками. Она сразу узнала фотографию, назвала имя, но когда стали спрашивать о семейной жизни пропавшего, лишь развела руками и сказала, что скорее всего парень женился «на прописке». О жене никогда не упоминал, та ему в торговле не помогала, на рынок не приходила, вообще никак себя не проявляла. Толку от нее не добились.

Московские родственники и друзья второго мужа Чистяковой тоже дела не прояснили. Они склонялись к мысли, что Алексей женился не по страстной любви, а по какой-то другой причине, но по какой и что с ним стало – даже предположить не могли.

Следствие во Владивостоке также велось безрезультатно. Не нашлось ни единого свидетеля убийства. Из пассажиров, попеременно ехавших в одном купе с Николаем Рудниковым, обнаружили только двоих. То были мать и дочь, возвращавшиеся из Москвы, где они гостили у родственников. Те единогласно отозвались о нем как о скромном молчаливом молодом человеке, который все больше лежал на полке и читал газеты. Обе обратили внимание, что при нем не было никакого багажа, кроме барсетки и пакета. Когда Рудников выходил на станциях купить свежее чтиво и еду, то барсетку, по словам женщин, довольно объемистую, обязательно брал с собой.

– Он что-нибудь о себе рассказывал?

– Ничего. Даже удивительно! В дороге ведь всегда знакомишься… Мы пытались с ним поболтать, а он только «да» или «нет». Угощали его домашними пирожками – не ел. Даже обидно было.

Вообще на соседок Рудников произвел далеко не такое приятное впечатление, как на проводницу. Правда, он не пил ничего крепче чая, не буянил, не лез с глупыми разговорами… Но девушка призналась, что ей почему-то было с ним жутковато.

– Не знаю, в чем дело… Только, когда он лежал напротив, на полке, мне все время хотелось выйти в коридор. Вроде он был тихий… Но я старалась на него не смотреть. Какой-то он был… Загадочный.

– Что же в нем было загадочного?

– Не знаю. Я это чувствовала. Он как будто… – Девушка мучительно подбирала слова и вдруг выпалила: – Думал о чем-то плохом! Все время думал! И лицо у него было такое… Напряженное. Знаете, я как будто предчувствовала, что ему недолго осталось жить. Я вообще, знаете, обладаю такими способностями, даже ходила на курсы экстрасенсов…

Тему быстро замяли.

Что же касалось Федора Михайловича Чистякова, отца покойной, то его предпочитали больше не трогать. Было ясно, что старик ничего нового не скажет, по незнанию или по нежеланию – все равно. В последний раз, когда с ним пытались завести разговор на тему семейной жизни его дочери, он заявил, что в следующий раз попросту не откроет дверь следователю. Хватит с него! Невозможно выйти в магазин – на него смотрят как на зачумленного! Он сказал все, что знает. Стыдно терзать старого одинокого человека. Вот его записная книжка – получайте! Если следователь желает, он может позвонить всем родственникам и тянуть жилы из них, а он, Чистяков, покорнейше просит оставить его в покое!

При этих условиях свидетельство барменши представлялось достаточно интересным. Та еще раз щегольнула зрительной памятью, быстро составив фоторобот девушки.

– Нос немножко тоньше… Переносица тоньше. А рот подлиннее… И губы чуть поуже. Да, так. Стрижка короткая. На лбу волосы перышками. Темные. Глаза большие, почти круглые. Карие. Орехового цвета скорее. Симпатичная девушка, хотя не красавица. Ростом с меня. Да, теперь совсем похоже.

– Вы говорите, что она ушла с постоянной клиенткой вашего кафе?

– Это в первый раз. Она ее до дома провожала. А во второй, не знаю, я была занята, а когда посмотрела, за столиком уже их не было. Но она к ней подошла, это точно.

– Что у них общего?

– А она вроде бы тоже ее расспрашивала насчет парочки. Я даже спросила эту Настю, не из милиции ли она? Потому что много вопросов задавала и было видно, что ей небезразлично. Посторонний так просто расспрашивать не станет, верно?

Рая была права, девушка казалась очень подозрительной. Объяснить ее поведение бытовым любопытством было невозможно: она слишком интересовалась деталями и прилагала много усилий, чтобы их узнать. Принялись искать ту самую постоянную клиентку, но напоролись на обескураживающий факт – той запретили впредь посещать заведение. Барменша покаялась, что инициатива исходила от нее.

– Понимаете, ее уже невозможно было терпеть! Постоянно беспорядки, неприятности.

– Какие беспорядки?

Женщина выразительно щелкнула себя ногтем по горлу:

– А такие. Терпеть не могу, когда напиваются до такого состояния, что сами домой дойти не могут. Особенно женщины. Смотреть противно!

– Где она живет, знаете?

Та сказала, что не имеет привычки спрашивать посетителей о таких деталях. Где она живет, должна бы знать Настя, раз вызвалась ее провожать, но Настя в кафе больше не появляется. На всякий случай составили фоторобот бывшей постоянной клиентки. Барменша могла лишь предположить, что та работала в каком-то из близлежащих магазинов, а судя по тому, что являлась тут и в выходные, причем напивалась до положения риз, то жила наверняка где-то неподалеку.

– Хотя это только мои предположения, – скромно уточнила она.

Фоторобот девушки, которую предположительно звали Настей, прежде всего предъявили Федору Михайловичу Чистякову, поскольку та интересовалась его дочерью и, возможно, была с нею знакома. Мужчина долго не желал отпирать, и, только когда следователь клятвенно пообещал, что уйдет через минуту, приоткрыл дверь. Взглянув на фоторобот, пожевал губами и наконец спросил: что натворила девица?

– Вы с ней знакомы?

– Сперва ответьте на мой вопрос.

– Разрешите все-таки войти?

Тот неохотно впустил следователя в квартиру, но в комнату не пригласил. Ограничился тем, что зажег свет в прихожей и еще раз взглянул на фоторобот.

– Эта девушка может быть знакомой вашей дочери?

– Нет. Она ее не знала.

– Так вы видели ее?! – ухватился за оговорку следователь.

Чистяков признался, что девица ему известна, и тут же прибавил, что дал зарок – не пускать в дом никого, кроме родни. Шляются всякие уголовницы!

– Она была тут, у вас?

– Да, два или три раза, уже точно не помню. Нет, кажется, три. Последний раз приходила с парнем, забрала драцену.

– Как – забрала?

– А я ей подарил. На черта мне эти веники! – Чистяков с неудовольствием разглядывал фоторобот. – Похожа. Говорите, знала Юлю? А прикидывалась, что не знает… Она ее последнего мужа знала, говорила, что жила с ним полгода.

– Так-так, – радовался следователь, стараясь не выдавать возбуждения. Нашлась наконец какая-то ниточка, ведущая к покойному Рудникову. Та самая девушка, которую смутно помнили работники автосервиса. Кстати, никто из них не решился на составление фоторобота, да и немудрено – девушку они видели только мельком. – А что она еще вам говорила? Как объясняла свои визиты? Когда появилась впервые?

Старик старательно припоминал подробности, но путался. То заявлял, что девица явилась к нему в конце мая, то в начале июня, то была два раза, то три, а внешности парня и подавно описать не смог, он его просто не разглядел.

– Она все про своего Николая спрашивала, – сказал Чистяков. – Про Юлю – почти ничего. Только допытывалась, в каком кафе повесилась. Она вроде и про самоубийство прежде не знала. Я не хотел ничего говорить, но потом все-таки сказал. Пристала, как банный лист.

– Это вы сообщили ей адрес кафе?

– Я. А что все-таки случилось? Почему у вас фоторобот, а не фотография? – насторожился вдруг старик. – Девчонка-то жива или?..

– Мы ищем ее, пока ничего неизвестно. Как она вам представилась?

– Настей. Больше ничего о себе не сказала. Да, и возраст назвала, то ли двадцать три года, то ли двадцать пять лет…

«У него все «то ли – то ли», – следователь занес подробности в блокнот. – Большая радость с таким возиться!»

– А драцену она сама попросила или вы предложили?

– Сам отдал. Мусора и так достаточно.

– Она давно у вас была?

– Да уж… – задумался старик. – Давно. То ли дней десять назад, то ли недели две…

С тем и пришлось его оставить. Больше он ничего сообщить не сумел.

Сотрудники автосервиса, где когда-то работал Рудников, также узнали Настю по фотороботу. Таким образом выяснилось одно – девушка, приходившая к Чистякову-старшему, действительно была сожительницей убитого.

– Такое впечатление, что девица пытается что-то выяснить. Сперва Чистяков, потом кафе, говорила с барменшей, с алкоголичкой… – заметил следователь сослуживцу за чашкой растворимого кофе.

– Или сообщница, или дура, – ответил ему приятель.

– Если второе – еще напорется на нож, как ее любовник. Эта твоя «Черная вдова» и после самоубийства умудрилась от мужа избавиться!

Дело Юлии Чистяковой уже официально прозвали «делом Черной вдовы». То был известный термин, которым пользовались, если надо было обозначить женщину, методически выходящую замуж и ради наживы (или в иных целях) убивающую мужей. Термин имел энтомологические корни: «Черной вдовой» называлась порода пауков, самки которых непосредственно после спаривания поедали партнеров, дабы восполнить в организме недостаток белка, необходимый для качественной кладки яиц. Партнер, сделавший свое дело, воспринимался самкой исключительно как пища – без сантиментов. И хотя подобной жестокостью отличались паучихи практически всех видов, страшное название приклеилось лишь к одному из них.

– Не морочь голову, – с отвращением ответил следователь. – Насчет двух первых мужей ничего толком не известно. Эта Чистякова мне всю плешь проела: никаких свидетелей, никаких контактов. Не работала, не дружила ни с кем, с родней мужей не знакомилась. Только вот эта девчонка маячит, да и та – непонятно кто и неизвестно где.

* * *

Мария так и не могла припомнить, почему зашел разговор о деньгах. Возможно, накануне она, выпив лишний бокал вина, снова дала волю языку и упрекнула любовника за расточительность. Во всяком случае, она этого не помнила, но вполне допускала, особенно ее возмутили ресторанные цены и то, что Борис платил за отвратительного толстяка. А может быть, утром он рассердился, проснувшись от скрипа: Мария открывала шкаф и вынимала оттуда деловой костюм и свежее белье. Приподнявшись на локте, он сонно спросил, что творится.

– Собираюсь на работу, как видишь, – ответила женщина, обшаривая захламленные полки в поисках колготок. – Не каждый ведь день по ресторанам гулять.

Борис взъерошил волосы, снова опустил голову на подушку и сердито сказал, что ее работа никому не нужна. Мария удивленно обернулась:

– То есть?

– Сколько ты зарабатываешь?

– Не так уж мало, – обиделась она. – Мне хватает.

– Ну, сколько?

Она назвала сумму, которая казалась ей вполне достойной, и была оскорблена смехом любовника, который заявил, что за такие деньги он даже с постели бы не встал.

– Ну конечно, деньги для тебя ничто, – бросила женщина. – Это по всему видно.

– Неправда, я очень даже ценю деньги. Но не такие, как у тебя.

Мария молча одевалась. «Почему мы постоянно ссоримся? – думала она, натягивая колготки, прикрывшись дверцей шкафа. Она еще не привыкла к любовнику настолько, чтобы смело одеваться в его присутствии. Ее что-то смущало. – Может, мы с ним не созданы друг для друга? Тогда лучше сразу все разорвать». Но она сама знала, что это пустые слова. Рвать ничего не хотелось, разве что-нибудь изменить…

– Если ты можешь предложить мне что-то получше, только скажи, – сообщила она, закончив свой туалет и придирчиво вглядываясь в зеркало. – Мне давно все осточертело – и место, и люди.

– Ну, я не биржа труда, – раздалось с постели. Борис лежал, прикрыв глаза, и блаженно потягивался.

– А твоей фирме не нужен бухгалтер?

– У нас все есть.

– Тогда к чему вообще говорить о работе? – Она торопливо красилась, прикидывая, как солгать насчет аллергии, внезапно налетевшей и столь же стремительно испарившейся.

– А к чему тебе вообще работать? – последовал неожиданный ответ.

Мария опустила зеркальце, взглянула на мужчину, чтобы проверить, не улыбается ли тот, и вдруг рассмеялась.

– Так! Ты хочешь сказать, что будешь давать мне деньги?! Я правильно поняла?

Теперь Борис в самом деле заулыбался. Он поманил ее к себе, и Мария присела на край постели. Небрежно обняв ее за талию, он заставил женщину наклониться и поцеловал в уголок еще не накрашенного рта:

– Именно это я и предлагаю. К черту твою работу. Мне надоело, что я не высыпаюсь.

– Постой! Как это тебе успело надоесть? Всего первый раз! Вчера я сама проспала!

– Значит, буду не высыпаться, – упрямо возразил он. – Мне так рано вставать ни к чему.

Женщине нравилось, что он говорит об их будущем, и еще больше льстило, что ей предлагают содержание. Это было в ее жизни впервые. Она считала себя абсолютно самостоятельной, гордилась этим, но в глубине души, как и любая женщина, мечтала о покровителе. О ком-то сильном и надежном, кто явится однажды и решит все проблемы, взвалив их на свои плечи. Но сдаваться с первого выстрела она вовсе не собиралась.

– Это легкомысленно, – сказала Мария, сдержанно ответив на поцелуй. – Ты ведешь себя… Как ребенок. Сегодня я уволюсь, завтра мы расстанемся, и что дальше?

– Завтра мы не расстанемся, – все еще с улыбкой ответил он.

– Ну, через месяц, – она говорила шутливо, но в то же время тревожно искала в его глазах хоть намек – сколько они будут вместе? Какой срок он запланировал? Его темные глаза смеялись и были на удивление непроницаемы. На миг женщине показалось, что все сказанное было не больше, чем шуткой.

– Надеюсь, что и не через месяц, – легко ответил он. – Знаешь, я консерватор.

– А через сколько месяцев ты бросил Юлию?

– О боже… – Его руки разжались, и Мария, освободившись от объятий, выпрямилась и встала. Она хотела гордо взять сумку и сказать на прощание, чтобы Борис при уходе захлопнул дверь как следует… Но вместо того стояла посреди комнаты, будто забыв дорогу к входной двери. Она в самом деле не знала, идти ли?

– Кажется, у нас был уговор, – сказал он наконец. – Долго ты будешь меня мучить?

– Извини. Но я не могу бросить работу, которая меня кормит, только из-за твоей прихоти.

– Дай сигареты, – последовал приказ. Женщина в сердцах схватила пачку и швырнула ее на постель, за нею метнула зажигалку:

– На!

– Нечего сказать, сервис, – Борис хладнокровно закурил. Мария готова была зашипеть от ярости. Что бы она ни говорила, что бы ни творила – он оставался спокоен. Единственное, что выводило его из равновесия, – это упоминание о бывшей любовнице.

– Мне не нравится, как ты ко мне относишься, – она взяла сумку. – Ты меня совсем не уважаешь.

Мужчина прищурил от дыма один глаз, вторым уставился на нее и сказал, что всегда поражался, почему практически всем женщинам после секса требуется уважаение? Это что, какая-то болезнь? Ему вот лично ничьего уважения не надо. Ни до, ни после, ни тем более во время…

– Если я хочу тебя содержать, то это значит, что я о тебе забочусь, дурочка, – совсем уж пренебрежительно сказал он. – Если для тебя это унизительно, значит, тебе вообще мужика не нужно. Радовалась бы!

– Юлию ты тоже содержал?

– Иди на работу.

Его голос прозвучал так резко, что Мария вздрогнула. Опять. Опять она вовремя не остановилась, но что делать, если эта женщина не идет у нее из головы! Особенно после того, что сказала ей Настя. Чужая жена. Любовница Бориса. Самоубийца. Она не могла забыть того вечера, когда увидела пару за соседним столиком. В них не было ничего необычного, в этих людях, но они почему-то приковывали взгляд. Мужчина был равнодушен, и это равнодушие стало ей уже знакомо. Он казался таким, если его что-то бесило. Женщина тоже выглядела совершенно спокойной и как будто даже отрешенной от действительности… Но в этой отрешенности была еще и обреченность. Ее ссутуленные плечи, погасший взгляд… Взгляд человека, для которого все уже было кончено. Разве могла она его забыть?

– Может быть, приду в обед, – сказала Мария, останавливаясь на пороге комнаты.

– Меня уже не будет.

– Да? – она замялась. – Тогда, пожалуйста, закрой как следует дверь. Просто захлопни, когда будешь уходить.

– Хорошо. – Он стряхнул пепел прямо на пол. Мария помедлила еще секунду и молча ушла.

То, что она проделала в последующие два часа, можно было бы назвать результатом сильного внушения. Мария сознавала каждый свой шаг, но действовала как будто под гипнозом, повинуясь чужой воле. Еще переступая порог магазина, она думала лишь о том, как будет лгать начальству. А уже через десять минут горячо спорила с директрисой, утверждая, что она не крепостная и имеет право уволиться в любой момент.

– Почему ты не предупредила? – возмущалась директриса. – Вот так взять и… Случилось что-нибудь?

– Я имею право или нет? – возмущалась в ответ Мария. – Что вообще за разговоры на тему морали? Ухожу и все.

– Нашла другую работу?

Мария собралась соврать, но тут у нее мелькнула блестящая мысль. Все сослуживицы отлично знали о ее одиночестве. Она была среди них белой вороной: у каждой имелся либо муж, либо любовник, либо и то, и другое, не говоря уже о детях…

– Выхожу замуж, – величественно сказала Мария, с удовольствием наблюдая за произведенным эффектом. – А у мужа своя фирма, он не хочет, чтобы я работала. Он сказал, что если я буду так рано вставать, то он не будет высыпаться, потому что приезжает в офис только к двум часам.

И продолжила написание заявления об уходе. О работе в тот день не было и речи. Мария усадила перед компьютером молоденькую девушку, прежде бывшую на подхвате, наскоро показала нужные файлы, сунула ей под нос пухлые папки и посоветовала начальству поскорее обзавестись настоящим специалистом, иначе начнется хаос. Она никогда бы не поверила, что сможет говорить о работе, которой прежде отдавала всю себя, с таким олимпийским равнодушием. Женщина невольно копировала манеру любовника, и это отлично помогало избавляться от угрызений совести. С нею даже не спорили, так она потрясла сослуживиц, привыкших, что всегда молчаливая Мария потихоньку увядает среди них, как никем не любимое, забытое растение в горшке.

– Вы в самом деле выходите замуж, Мария Степановна?

– Да, в следующем месяце, – небрежно отвечала она. – Девочки, милые, сейчас времени нет, мне к портнихе. Забегу после обеда.

Она торопилась домой, в надежде, что Борис все еще валяется в постели, но ее ждало разочарование. Квартира уже была пуста, и приготовленная по дороге речь пропала даром. Она отыскала его визитную карточку и набрала номер мобильного телефона.

– Я уволилась, – радостно сказала Мария, услышав ответ.

– Ну и хорошо, – раздался его приглушенный голос. – Я заеду вечером.

– Ты рад?

– У меня деловая встреча.

Он дал отбой, и Мария опустила трубку с растерянной, глуповатой улыбкой. У нее было чувство, что она сделала что-то очень важное. Неизвестно лишь: во благо себе или во зло? На миг женщину охватила паника. Сколько она себя помнила, жизнь была наполнена работой, работой, работой… Теперь образовалась зияющая брешь, в которую тянуло жутковатым сквозняком перемен. Было и сладостно, и страшно. Она впервые ощутила, что полностью зависит от другого человека, и неуверенно сказала себе, что, наверное, это и есть настоящая любовь.

* * *

– Знаете, Настенька, об этом нужно предупреждать! – голос звучал начальственно, что впрочем, не было для девушки диковинкой. Кто угодно мог мнить себя ее начальством, исключая разве уборщицу да Антона. Девушка слушала спиной, возясь с кофеваркой. Варить и разносить кофе также входило в ее многочисленные обязанности.

– Я не могла позвонить, – глухо ответила она.

– Что за новости? Можно подумать, вы без сознания лежали!

Настя не ответила. Вторник начался с разноса на работе, и было похоже, что в течение дня накал страстей не спадет. Вчера она была очень нужна: потребовались какие-то бумаги, которые без нее никто не мог найти. Хотели позвонить Насте домой, но не нашли ее телефона, все данные о работниках хранились у нее же, в ящике под ключом, а ключ она по рассеянности унесла в пятницу. Вышел скандал.

– Если вы так будете относиться к работе, то… – продолжала долбить начальница, которая, в сущности, была не такой уж важной шишкой, она лишь совмещала должности бухгалтера и кассира в этой небольшой фирме. И тут девушка не выдержала. Сказались расстроенные нервы, накопившаяся усталость, две почти бессонные ночи… Она обернулась и заявила, что больше здесь не работает.

– Ты с ума сошла? – растерялась та, почему-то перейдя на «ты».

– Ничуть. Я не хочу тут больше работать.

– То есть… Увольняешься?

– И нечего на меня кричать! – выпалила Настя, хотя никто на нее не кричал, скорее это она сейчас излишне повысила голос. Бросив кофе на произвол судьбы, девушка бросилась к столу и кое-как сочинила заявление об уходе. Немедленно направилась в кабинет к директору, который лично принимал и увольнял всех, кого ему вздумается, напором взяла его, не обращая внимания на посетителя, заставила поставить подпись и удалилась, сопровождаемая бухгалтершей, которая кричала ей вслед, что, согласно договору, Настя должна была предупредить о своем уходе за два месяца, чтобы успеть передать дела другому секретарю.

– Да идите вы все к… – Девушка выскочила во двор и огляделась по сторонам. «Газель» Антона стояла у крыльца, но его самого не было видно. Настя подбежала к машине, рванула дверцу – незаперто. Она зло подумала, что сегодня ей везет, только как-то странно везет. Уволиться в два счета – это тоже надо суметь.

Антон появился через десять минут. За это время девушка успела послушать две песни по радио и решить, что она страшно несчастна. Посвистывая сквозь зубы, парень распахнул дверцу со стороны водительского сиденья, а увидев пассажирку, разом примолк.

– Что это с тобой? – спросил он, не отводя глаз от ее лица.

– Уволилась.

– Серьезно? Ничего себе… А с глазами что?

– Не спала. Ты мог бы и позвонить в воскресенье. Ты меня просто бросил. – Она нервно похлопала по колену сумочкой и вдруг прикрикнула на оторопевшего парня: – Садись, наконец! Поехали отсюда!

– Куда? – пробормотал тот. – Мне нужно забрать листовки из типографии…

– Так поехали в типографию! Куда угодно, только вон отсюда! Меня тошнит от этого двора!

Она была зла на всех, но на Антона – в особенности. Как он мог бросить ее на произвол судьбы! Особенно после того, что услышал… Если бы парень попробовал оправдаться, она бы наверняка сорвала на нем гнев, но тот молчал и следил за дорогой. Наконец Настя сделала несколько глубоких вдохов и ощутила, что сердце забилось ровнее.

– Насчет твоего убитого жениха – это правда? – спросил Антон, сворачивая на проспект и по-прежнему не глядя в ее сторону.

– Нет, шутка.

– Почему ты не говорила, что собиралась замуж?

– А кто ты такой, чтобы тебе исповедываться? – бросила она. – Не кури, меня стошнит.

Антон выбросил за окно едва раскуренную сигарету. Типография находилась неподалеку. Настя минут сорок просидела в кабине, ожидая, пока пачки рекламных листовок погрузят в кузов. Радио она выключила. Солнце раскалило кабину, Настя чувствовала, как в голове тихо пульсирует боль. Девушка закрыла веки, и мир окрасился жарким алым цветом. Идти было совершенно некуда, делать – нечего. Она ощущала себя загнанной в тупик. Все, что удалось узнать о Николае, – она узнала. Все, что ей согласились сообщить о Юлии, – тоже. Прояснилась даже загадочная судьба пса – до определенной степени. Но разве это к чему-то привело?

Теперь она понимала, отчего так рьяно взялась за собственное расследование, хваталась за соломинки, которые тут же ломались у нее в руках, придавала огромное значение мельчайшим фактам. Если она занималась всем этим, то не так часто вспоминала Николая, Николая – как человека, не как деталь головоломки. Сейчас, когда все было кончено, она думала только о нем. Его образ не стал тусклее, как ей казалось сперва. Он был прежним, настолько реальным, что иногда становилось страшно. Девушка с ужасом и отвращением вспомнила все свои романы и нарочно прикусила губу так, чтобы стало очень больно, – себе в наказание. Открыла глаза и сощурилась на залитый полуденным солнцем глухой асфальтированный двор.

– Какой кошмар, – сказала она шепотом. – Умер именно тот, кто был мне нужен. И никак не наоборот.

– Ты что, богу молишься? – В кабину вскочил взмыленный Антон, ему тоже пришлось потаскать тяжелые пачки листовок. – Куда тебя подкинуть?

– Не знаю, – ответила Настя и потихоньку заплакала. Она не выдержала – нервы сдали окончательно.

– Ах ты, черт, ах ты… – растерянно повторял рядом Антон, не зная, как остановить этот поток слез и истерических всхлипываний. Настя плакала долго, под конец – почти с наслаждением. Ей стало немного легче, и когда она вытерла глаза и снова взглянула на божий мир, то обнаружила, что парень смотрит на нее с глубоким состраданием. Она попыталась улыбнуться.

– Извини. Ни в чем ты не виноват. Правильно сделал, что не звонил в воскресенье. Честно говоря, было незачем.

Антон поежился. Он все еще не мог забыть, как горько всхлипывала его бывшая сослуживица, как маленькая обиженная девочка. Ему было очень не по себе.

– Ты там говорила старухе про какую-то фотографию, – пробормотал он. – Это все-таки был…

Настя кивнула, и молодые люди с минуту молчали. Потом парень вздохнул:

– Теперь я понимаю, почему ты так себя ведешь. Знаешь, сперва я думал, что ты меня хочешь подразнить. Ну, бывает у девчонок такая манера…

– Я никого в жизни не дразнила, – Настя снова вытерла глаза и спрятала мокрый платок в сумочку. – Извини, но сейчас мне не до любви. Не стоило терять со мной время.

И тут парень ее поразил. Он сказал то, чего она не слышала ни от одного мужчины в своей жизни, даже от Николая. Он заявил, что вовсе не собирался тащить Настю в постель, если она об этом. Для этого у него масса других кандидатур, и, если быть честным, у него и сейчас есть подружка… Во всех смыслах этого слова.

– Ого? – удивилась она. – Зачем же тебе я?

– А ты мне как человек нравишься, – просто ответил он. – С тобой интересно.

Настя недоверчиво на него взглянула, но парень, казалось, не шутил. Выдержал ее взгляд и, взглянув на часы, тихонько свистнул:

– Так, меня сегодня тоже, кажется, уволят. Куда тебя отвезти? Если недалеко, то я еще успею. А если к тебе домой, то…

– Нет, – оборвала его девушка. – Только не домой.

– Боишься сказать своим, что уволилась?

– Не поэтому. Мне там нечего делать.

– Ну а куда же?

Настя пожала плечами и собралась уже отпустить Антона на все четыре стороны, как вдруг с его стороны последовало неожиданное предложение. Парень сказал, что его родители в прошлую субботу уехали на дачу, а поскольку они во время отпуска оттуда почти не вылезают, он, можно сказать, остался в квартире совершенно один.

– Так что, если тебе не хочется домой, можешь жить у меня. Но предупреждаю, туда я тебя тоже не успею отвезти, это Новогиреево!

– Кто-то тут говорил, что не собирается тащить меня в постель, – напомнила Настя. Но парень ее совершенно обескуражил, предложив устроить нечто вроде коммуны – на общественных началах. Как в романе Чернышевского «Что делать?». Читала ли она этот роман?

Настя ответила, что не читала. Парень признался, что и он имеет о книге смутное представление, но мать ему кое-что рассказывала, и вот теперь ему вспомнились некие детали. Итак, Настя имеет отдельную комнату, совершенно – он выделил это голосом – отдельную кровать, взамен готовит и наводит какой-никакой порядок в доме. Стирать на себя он согласен сам. Антон же берет на себя чисто мужские обязанности – добывание хлеба насущного. Девушка слушала его, посмеиваясь и не очень веря, предполагая про себя, что это очередная забавная шутка – из числа тех, которые парень умудрялся произносить очень серьезным тоном. А когда он спросил, много ли Настя ест, девушка не выдержала и заулыбалась.

– Хитрая же ты морда, – дружелюбно сказала она Антону. – Так я тебе и поверила. Может быть, ты в монастырь готовишься?

Но Антон все с тем же комично-серьезным видом написал адрес, выдал ключи от квартиры и почти выпихнул девушку из машины, прибавив на прощание, что теперь ей придется туда отправляться, потому что иначе он попросту не попадет домой.