Текст книги "Ангел западного окна"
![](/books_files/covers/thumbs_240/angel-zapadnogo-okna-2548.jpg)
Автор книги: Густав Майринк
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
* * *
Мой разум не сохранил ничего существенного из того, что я пережил, побывав «там», в ином мире. Наверное, я должен благодарить Бога за беспамятство, ведь даже обрывочные воспоминания, которые, словно клочья разметанных бурей облаков, порой проносятся в сновидениях и грезах моей души, даже отголоски пережитого страха настолько кошмарны, что величайшей милостью надо считать провал в памяти, дарующий спасительное неведение. Лишь совсем смутно вспоминается, что я видел, кажется, неведомые, нездешние миры, чем-то похожие на те края, о которых рассказала фрау Фромм, – на те зеленоватые сумрачные глубины океана, где в холодном зеленом мерцании ей являлась Черная Исаида… Я тоже пережил «там» нечто ужасное. Помню, я мчался, ног под собой не чуя, спасаясь от… кажется, от кошек, черных кошек с горящими алыми пастями, с горящими глазами… Боже мой, ну как передать сон, которого не помнишь!
Я бежал, меня преследовали жуткие, невообразимые кошмары, и вдруг сквозь ужас пробилась последняя, спасительная мысль: «Вот если бы добежать до древа! Если бы ты мог укрыться у матери, матери – инь красно-голубого круга, матери, или… не знаю, как ее назвать, неважно… ты был бы спасен». И кажется, я увидел вдали, в вышине над сверкающими горными вершинами, над непроходимыми болотами и высокими преградами, – Бафомета! Увидел матерь – Елизавету, из кроны древа она подавала знаки, какие – уже не вспомнить, но как только я увидел ее, в моей груди постепенно начал затихать бешеный стук сердца… я очнулся от забытья. Очнулся, как мне показалось, спустя века, долгие, полные бурных переживаний века… и вынырнул из зеленых глубин.
Открыв глаза и все еще чувствуя головокружение, я увидел Липотина, он внимательно следил за мной и вертел в руках пустые половинки красного шарика. Я находился в своем кабинете, все здесь было таким же, как… Сколько же времени прошло?
– Три минуты. Достаточно. – Липотин нахмурился и спрятал часы.
Похоже, он был чем-то сильно разочарован. Никогда не забуду его обескураженную физиономию.
– И как это черт вас не забрал? Должно быть, у вас исключительно выносливый организм. А впрочем, ладно, примите мои поздравления. Теперь ваши опыты с куском угля пойдут более успешно. Энергия в нем есть, в этом я только что убедился.
Я принялся расспрашивать: все-таки что же произошло? Оказалось, я успешно претерпел испытание, с давних времен игравшее важную роль в неких церемониях, которые принято считать магическими. Я перенес наркотическое опьянение, ну да, надышался дымом гашиша, опия или белены, голова была тяжелой, слегка мутило, в глазах все расплывалось.
Липотин отвечал нехотя, лаконично, настроение у него, по-видимому, было прескверное. Он вдруг заспешил – мол, пора и честь знать, а напоследок не без ехидства обронил:
– Адресок я вам дал, уважаемый. Поезжайте, посетите скиты тибетских колдунов Дпал-бара. Вы можете стать наместником бутанского раджи Дхармы[109]109
Раджа Дхармы (санскр. «Царь Учения») – титул правителя Бутана.
[Закрыть]. У вас определенно есть талант. Так что встретят вас, как говорится, с распростертыми объятиями. Самое трудное испытание позади. Примите уверения в глубочайшем почтении, господин магистр!
Быстро взял шляпу и был таков.
Я услышал, как в прихожей он приветливо с кем-то заговорил, – значит, фрау Фромм вернулась. Хлопнула внизу входная дверь, еще минута – и в кабинет вбежала фрау Фромм, сильно взволнованная, как я сразу увидел.
– Нельзя мне было оставлять вас! Я в отчаянии…
– Ни в коем случае, дорогая… – Я осекся: она вдруг в ужасе попятилась. – Что с вами, милая моя подруга?
– Знак над тобой! Знак! – чуть слышно пролепетала она. – Ах, все… все кончено!
Я едва успел ее подхватить. Она поникла, обняв меня за шею.
Что случилось? Я испугался за нее, и в тот же миг меня охватило глубочайшее участие, сострадание, я почувствовал себя виноватым, в долгу перед нею, словом, на меня налетел и увлек вихрь неясных, но предельно взволнованных чувств.
И я, не подумав даже – а вдруг она в обмороке, бросился ее целовать, словно… словно после долгих веков одиночества. Не открывая глаз, в полузабытьи, она ответила на поцелуй так отчаянно, так безудержно и с такой страстью, какой я совершенно не ожидал встретить в этой тихой и робкой женщине.
Не ожидал? Господи, да что я тут пишу? Разве ожидал я подобного от себя самого? Ведь все произошло помимо моей воли, без каких-то намерений, и не было это просто всплеском чувств, что ни говори, всегда глуповатых! Все случилось – и длится ныне – по воле неотвратимого рока, это судьба, необходимость, долг.
Теперь нам обоим ясно, что Джейн Фромонт и Иоханна Фромм, что я и Джон Ди… не знаю, как выразить, – накрепко связанные, свитые нити, вплетенные в узор ковра, сотканного столетиями, узор, который повторяется снова и снова и будет повторяться до тех пор, пока не будет завершен весь орнамент.
Я и есть тот «англичанин», которого еще в юности «знала» Иоханна, который жил в ее раздвоенном сознании. И казалось бы, все прекрасно: возникшее так необычно, вдобавок замешанное на парапсихологии соединение двух сердец далее благополучно пойдет проторенным путем…
В сокровенной глубине души я чувствую то же, что и Иоханна. Чудо, каким явилась наша любовь, завладело мной безраздельно, я и помыслить не могу, чтобы моей супругой стала какая-то другая женщина, а не Иоханна, та, с кем судьба вновь соединила меня спустя столетия.
Но Иоханна… Я долго, долго говорил, как только миновал приступ слабости, – она убеждена, что все между нами обречено, безнадежно, даже проклято. Что она утратила надежду, что безмерные усилия ее любви, жертвы во имя любви были напрасными, ибо у той, «другой», сил больше. Что можно бороться с «другой», ставить ей препятствия, но никогда, никогда, никогда не удастся уничтожить ее или победить.
Иоханна объяснила, почему на нее напал столь безмерный ужас, когда она вошла и увидела меня: над моей головой было яркое сияние, оно имело отчетливые очертания сверкающего, как бриллиант, огромного, с кулак, кристалла.
Иоханну невозможно успокоить. Она отвергает любые, даже, казалось бы, убедительные объяснения. Этот знак ей давно известен, она не раз видела его в Зеленой земле, в том мире. Ей было откровение, говорит она, что кристалл явится однажды как предвестие гибели ее самой и всех ее надежд. И в этом она твердо убеждена до сих пор.
Ни единого поцелуя, ни единого слова нежности она не оставила без ответа. «Твоя, твоя навсегда… Твоя супруга. Я стала твоей в столь давние времена, и я счастлива, ведь это достоинство супруги, какое не дано ни одной женщине на свете!» И тут, при этих словах, я разжал объятия. Величие ее чистой, самозабвенно любящей души повергло меня на колени, я робко целовал туфельки Иоханны, словно древнюю и вечно юную святыню, с таким благоговейным трепетом, какой, наверное, пронизывал египетского жреца, склонившегося перед статуей Исиды.
Но вдруг Иоханна оттолкнула меня, в глубоком отчаянии она отвергла мое поклонение, отпрянула, точно вдруг обезумев, горько расплакалась и сквозь слезы все твердила: вина на ней и только на ней, и она, только она должна молить о милости, о даровании искупления, ибо согрешила и обязана принести себя в жертву.
Как я ни бился, ничего другого от нее не услышал.
Я понял, что душевное волнение оказалось слишком сильным для Иоханны, и постарался успокоить, утешить, потом, невзирая на ее протесты, уложил в спальне и долго сидел рядом, гладя ее по голове.
Не выпуская моей руки, она заснула. Пусть сон принесет ей утешение и столь необходимый отдых.
Проснется ли она окрепшей и бодрой духом?
Первое видение в черном кристалле
Уже не успеваю записывать «по горячим следам» – события и видения атакуют непрерывно, с неослабевающей силой.
Сейчас, в ночной тишине, постараюсь описать все, что происходило со мной, ничего не упустив.
Уложив спать Иоханну – или мою любимую лучше называть Джейн? – я вернулся к столу и взялся за дневник, – вести его вошло у меня в привычку; закончил рассказ о том, чем обернулся нынешний приход Липотина.
А потом придвинул поближе магический кристалл Джона Ди. Долго, задумчиво разглядывал гравированную надпись на золотой ножке, причудливые извивы орнамента. Но то и дело притягивал взгляд сам камень, и чем дальше, тем внимательнее я всматривался в глубину его антрацитово-черной блестящей грани. Я вдруг почувствовал то же – во всяком случае, теперь так кажется, что уже испытал однажды, когда, принеся от Липотина флорентийское зеркало, долго вглядывался в зеленоватую мглу за стеклом, незаметно замечтался и вообразил, что стою на вокзале, дожидаясь прибытия моего друга Гэртнера.
Словом, вскоре я уже не мог оторваться от антрацитово-черного зеркала. И вот что я увидел, вернее, не увидел – я будто потонул в его глубине и внезапно очутился среди мчавшихся во весь опор бледных коней, в самой гуще конского табуна, в бешеной скачке летящего меж вздымающихся черных, с тусклой прозеленью волн. В первый миг я подумал – кстати, мое сознание оставалось совершенно ясным, а мысли последовательными – да ведь это оно, зеленое море моей Иоханны! Но через некоторое время я многое различил более отчетливо и заметил, что вольные скакуны без всадников мчатся по ночному темному небу над лесами, над просторами пашен и нив, словно призрачная охота Вотана[110]110
…призрачная охота Вотана. – Возглавляемый Одином (Вотаном) сонм призраков и духов, согласно скандинавским и древнегерманским поверьям, проносящийся по небу в ненастные ночи, в грозу, и сулящий несчастье тем, кто услышит их клики и вой их гончих. Изначально – предводительствуемые Одином мертвецы, устремляющиеся в загробное царство. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть]. Людские души, понял я, неисчислимые человеческие души, покинув спящие тела, летят по небу, не зная ни шпор, ни поводьев, послушные лишь смутному побуждению, которое повелевает искать далекую незнакомую родину, искать, не ведая, где она, в каких краях, и порой безотчетно чувствуя: родина утрачена навсегда, вновь ее обрести не дано.
А сам я скакал на белоснежном коне, который словно был более реальным и живым, чем любой в том табуне бледных коней.
Летящие в бешеном галопе храпящие дикие лошади – казалось, то пенистые буруны на темных бушующих волнах – пронеслись над лесистым горным кряжем. Вдали я увидел узкую, мерцающую серебром, извивающуюся ленту реки…
Вот впереди раскрывается просторный дол с разбросанными грядами невысоких холмов. Кони во весь опор летят к реке. Вдали вырастает город… Очертания мчащихся коней потускнели, и вскоре от них остались лишь серые пряди тумана… А я очутился на ярком солнце, погожее августовское утро вставало над городом, я еду верхом по широкому каменному мосту, вдоль его парапетов с обеих сторон высятся изваяния святых и королей. На берегу беспорядочно лепятся друг к другу старые неказистые домишки, выше на склоне – потеснившие их горделивые дворцы и замки, но даже эти величественные строения подавляет громадная крепость, ее мощный хребет и могучие мрачные стены, вознесшие ввысь над зеленым холмом зубцы, башни и галереи, острые шпили соборов. «Градчаны!»[111]111
Градчаны – пражский кремль, центральная укрепленная часть города, защищенная Оленьим рвом. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть] – возвестил мне внутренний голос.
Значит, я в Праге? В Праге? Кто в Праге? Кто такой я? Что меня окружает?.. Пустив коня шагом, еду по каменному мосту через Влтаву, никто не обращает на меня внимания, а здесь многолюдно, бюргеры и крестьяне спешат мимо статуи святого Иоанна Непомуцкого[112]112
…мимо статуи святого Иоанна Непомуцкого… – Святой Иоанн (Ян) Непомуцкий (1350–1393) – католический святой, мученик. Аристократ по рождению, славился ученостью и глубокими познаниями в области богословия. С 1380 г. настоятель кафедрального собора в Праге. В 1393 г. принял мученическую смерть: по приказу короля Вацлава IV был утоплен в водах Влтавы (легенда гласит, что святой Иоанн Непомуцкий был духовником королевы Иоанны и отказался выдать королю, подозревавшему супругу в измене, тайну ее исповеди. В действительности королевский гнев скорее был вызван сопротивлением священника вмешательству в дела Церкви). Впоследствии причислен к лику святых, считается святым покровителем Богемии. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть] на тот берег, на Малую Страну[113]113
Малая Страна – один из районов Праги, первоначально место оживленной торговли; в эпоху барокко превратился в аристократический квартал, застроенный элегантными виллами. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть]. Я приглашен во дворец Бельведер, император Рудольф назначил мне аудиенцию. Бок о бок со мной, верхом на соловой кобыле – провожатый, он в богатом, хоть и сильно поношенном плаще, подбитом мехом, – странно, ведь на небе ни облачка и солнце пригревает. Должно быть, в гардеробе моего спутника плащ на меху – самый роскошный наряд, вот он и решил нарядиться побогаче, чтобы не ударить в грязь лицом, явившись пред августейшие очи. Вдруг подумал: «Щеголь с большой дороги». То, что и сам я в старинном платье, ничуть меня не смущает. Что тут удивительного? Ведь нынче у нас день святого Лаврентия[114]114
…день святого Лаврентия… – Святой Лаврентий (ум. 10 августа 258 г.) – католический святой, мученик. Один из семидьяконов при архиепископе Рима Сиксте II. Во время гонений на христиан отказался передать императору Валериану церковное достояние и раздал его бедным. Принял мученическую смерть – был заживо сожжен на железной решетке. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть], десятое августа, а год, считая от Рождества Христова, одна тысяча пятьсот восемьдесят четвертый! Белый конь принес меня в прошлое, сообразил я и никаких чудес в этом не увидел.
Мой спутник, малый с мышиными глазками, покатым лбом и крохотным подбородком – Эдвард Келли, я лишь с большим трудом уговорил его не останавливаться на ночлег в гостинице «У последнего фонаря», где обыкновенно живут провинциальные толстосумы, бароны да эрцгерцоги, приехав в столицу и дожидаясь приглашения ко двору.
Келли единолично распоряжается нашим тощим кошельком, проворачивает всякие темные делишки и всегда выходит сухим из воды, воистину как преуспевший в своем мошенническом ремесле балаганный шарлатан! Он ухитряется наполнять наш кошель и не гнушается никакими, самыми постыдными сделками; человек моего звания скорей согласится отрубить себе руку, но не пойдет на подобные аферы, уж лучше, если сие угодно Богу, подохнуть в трущобе или под забором… Я сознаю – я Джон Ди, я стал тем, кто является моим же далеким предком, иначе я не помнил бы с такой отчетливостью все события, разыгравшиеся в моей жизни с того дня, когда я бежал, тайно покинув Мортлейк, бросив на произвол судьбы родовой замок… когда бежал из Англии!
Мне вспоминается, как наш утлый парусник боролся с бурей в водах Ла-Манша, я вновь разделяю смертельный ужас Джейн, моей жены, когда она в безумном страхе стискивала мои руки и дрожащим голосом заклинала: «С тобою, Джон, я радостно встречу смерть! Умереть с тобой, о, как радостно! Только не дай мне погибнуть одной, не дай в одиночестве потонуть в зеленой бездне, из которой нет возврата!» А затем тяжкое путешествие по Голландии: отдых и ночлег в грязных трактирах – на лучшее средств не осталось. Мы голодали и жестоко страдали от холода, как последние бродяги, бесприютные скитальцы – я с женой и малым ребенком, да еще в сопровождении ловкача Келли, мнимого аптекаря и шарлатана, однако если бы не его бессовестные мошенничества, мы бы не выжили на северогерманской равнине той суровой и вьюжной зимой, наставшей в 1583 году необычно рано.
В трескучие морозы мы наконец достигли Польши. Келли ухитрился за три дня исцелить варшавского вельможу, страдавшего падучей, он пользовал больного сладким вином, в котором растворил несколько крупинок белого порошка святого Дунстана. Кошель наш наполнился, и мы смогли продолжить путь в поместье воеводы Лаского. Он принимал нас с великим почетом и расточительно щедрым гостеприимством. Целый год Келли блаженствовал, нагуливал жирок и, якобы от имени вызванного духа вещая измененным голосом, сулил тщеславному князьку все до единой европейские короны. Он бы и по сей день с превеликим удовольствием морочил голову польскому воеводе, пришлось мне вмешаться и положить конец мошенническим проделкам, настояв на продолжении нашего путешествия в Прагу. К тому времени Келли успел прокутить почти все деньги, которые мы, вернее, он вытянул у пана Лаского. И вот из Кракова, где я получил послание Елизаветы, которое могло служить рекомендательным письмом и открывало путь ко двору, мы отправились к Рудольфу Габсбургскому… Ныне я в Праге и вместе с женой, сыном и Келли поселился у лейб-медика его императорского величества, прославленного ученого Тадеуша Гаека[115]115
…у лейб-медика его императорского величества, прославленного ученого Тадеуша Гаека… – Тадеуш Гаек (1525–1600) – профессор Пражского университета, знаменитый естествоиспытатель, астроном, картограф, личный врач императора Рудольфа. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть], в особняке на главной площади Старого места[116]116
Старо место (Старое место) – исторический район Праги, где находится Карлов университет, многочисленные дома в романском и готическом стиле, гетто. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть].
Сегодня первая, чрезвычайно важная аудиенция, я предстану королю адептов и адепту среди королей – императору Рудольфу, монарху таинственному и страшному, вызывающему ненависть и обожание! Келли полон радужных надежд, пустил свою соловую развеселым танцующим аллюром, словно скачет, как бывало, на разгульное пиршество в строенные из дерева – эдакая роскошь – палаты польского воеводы. А у меня отчего-то на сердце кошки скребут, и, глядя на черную тень грозовой тучи, омрачившую в эти минуты великолепный фасад Градчанского замка, я со страхом думаю о скорой встрече с императором, человеком угрюмым и грозным. Грохочут, гремят копыта – мы въехали под сумрачные темные своды, и тотчас словно сомкнулась поглотившая нас черная пасть – затворились ворота в могучей башне на конце моста, далеко позади остался, разом скрытый каменными стенами, светлый мир веселых людей и обыденной житейской суеты. Угрюмо-безмолвные улочки с приземистыми, скорчившимися от страха, теснящимися друг к другу домишками карабкаются вверх по склону. Путь преграждают черные стражи – дворцы, хранители опасных тайн, плотным кольцом обступившие Градчаны. Но вот впереди показался прекрасный широкий въезд: по велению императора Рудольфа смелые зодчие возвели его, взорвав скалы и отвоевав землю у горы и тесной, заросшей лесом долины. Над ним на вершине высятся надменные башни монастыря. «Страгов!»[117]117
Монастырь Страгов – основан в 1140 г. королем Владиславом II на месте древних сторожевых укреплений (отсюда название – Страгов) и передан им монахам-премонстрантам. Сыграл значительную роль в становлении чешского национального языка и культуры; в частности, с ним связано появление первых летописей на чешском языке и Вышеградского кодекса. В настоящее время Музей чешской письменности. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть] – подсказывает мне внутренний голос. Страгов, в его безмолвных стенах заживо похоронены столь многие, кого поразила молния рока – угрюмый и тусклый взгляд императора; однако горемыки, закончившие свой путь в Страговском монастыре, могут почитать себя счастливцами, ибо их не заточили в башне Далиборка[118]118
Башня Далиборка – первоначально артиллерийская башня, сооруженная королем Владиславом Ягеллонским в XV в. и входившая в состав городских укреплений. Впоследствии стала использоваться как тюрьма, в частности в ней томился рыцарь Далибор из Козоед, по имени которого она и получила свое название. Часть старинного живописного архитектурного ансамбля Золотой улочки. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть], не отвели ночной порой вниз по узкой улочке, на которой узнику последний раз в земной его жизни дано увидеть свет звезд… На склонах лепятся в два и в три ряда друг над другом, подобно ласточкиным гнездам, дома, где живут слуги императора, верхние строения попирают стоящие ниже, однако так надо – Габсбурги ограждают свою резиденцию заслоном из домов преданных немецких телохранителей, с опаской поглядывая на славянскую толпу, что плещет на другом берегу Влтавы, сама подобная бурливой реке. Градчаны заняли позицию над городом, как сплоченный отряд вооруженных до зубов воинов, здесь, в крепости, из всех ворот слышишь то звон оружия, то нетерпеливый храп взнузданных лошадей. Мы шагом плетемся в гору, то и дело нас провожают подозрительными взглядами, там и сям выглядывают из крохотных окошек какие-то люди, уже трижды, внезапно преградив путь, нас останавливали стражники, выспрашивали о том, куда и зачем мы держим путь, дотошно и въедливо проверяли письмо, подтверждающее аудиенцию у императора. Наконец мы въехали на широкую подъездную дорогу. Далеко внизу простерлась Прага; словно узник сквозь зарешеченное оконце, смотрю я на вольный город. Мы на вершине горы, но я задыхаюсь, незримая рука сдавила горло; здесь, на вершине горы, чувствуешь себя как в душном подземелье!.. Прага окутана серебристой дымкой. Мглистая пелена тускло тлеет на солнце, сияющем высоко в небе. И вдруг в серовато-голубом мареве на том берегу вспыхивают серебряные искры – это стаи голубей взмыли в неподвижном воздухе, описали круг и снова скрылись за высокими башнями Тынского храма…[119]119
Тынский храм (Храм Девы Марии перед Тыном) – был заложен в Средневековье, задумывался как сооружение в романском стиле, впоследствии перестроен во вкусе готики, а при короле Иржи Подеброде – в стиле барокко. Одна из достопримечательностей Праги, силуэт двух его башен стал своеобразным символом чешской столицы. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть] беззвучно… безжизненно… Но мне думается, эта стая голубей в небе над Прагой – доброе предзнаменование. На башне собора Святого Николая[120]120
Собор Святого Николая (Микулаша) – готический католический костел; в XVIII в. был снесен, и на его месте возведен собор в стиле барокко – одна из нынешних достопримечательностей Праги в районе Малой Страны. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть] бьет девять, колоколу храма вторит резкий требовательный звон – где-то в крепости четко и быстро прозвенели куранты: поторопись, не то опоздаешь! Император славится своей страстью к всевозможным хронометрам, его день расписан с точностью до секунды. Не явишься вовремя – жди беды. До встречи с императором осталась ровно четверть часа, подсчитываю я.
Здесь, на вершине, пустить бы лошадей рысью, но на каждом шагу путь преграждают скрещенные алебарды – проверки, снова и снова проверки. Наконец копыта наших лошадей грохочут по мосту через Олений ров, и мы въезжаем в тихий парк императора-анахорета.
Над кронами древних дубов показалась похожая на перевернувшуюся лодку тускло-зеленая медная крыша дворца Бельведер. Мы спешиваемся.
Мне сразу бросились в глаза рельефы на цоколе изящной лоджии с колоннадой. На одном – Самсон, раздирающий пасть льва, на другом – поединок Геракла с немейским львом[121]121
…Самсон… поединок Геракла с немейским львом. – Барельефы продолжают «кошачью» (в данном случае «львиную») линию романа. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть]. Рудольф неспроста поставил этих грозных хищников на страже у входа в свой уединенный приют. Известно, что из всех зверей именно лев – любимец императора, Рудольф даже приручил, как обычную домашнюю собаку, могучего берберского льва и, говорят, любит попугать придворных, посмотреть, как они шарахаются, не помня себя от страха… Всюду пустынно, тишина. Нас не встречают? Уже раздается мелодичный звон, где-то в доме бьет четверть одиннадцатого. И здесь часы!
С последним ударом растворяется простая деревянная дверь. Седой слуга, молча поклонившись, знаком приглашает войти. Откуда ни возьмись, явились конюшие, увели лошадей. Мы входим в прохладный аванзал. Одуряюще пахнет камфарой – в этом длинном помещении устроен музей естественной истории, и экспонатов хоть отбавляй. Кругом одна на другой громоздятся стеклянные витрины, внутри которых диковинные, экзотические предметы. Восковые персоны дикарей, замершие в самых неожиданных позах, оружие, громадные чучела зверей, различная утварь, флажки индейцев, флаги китайцев… – бесчисленное множество раритетов и диковин Старого и Нового Света. Лакей жестом просит нас обождать, мы останавливаемся перед невообразимо страшным чудищем – с сатанинской ухмылкой на нас глазеет дикарь, с головы до ног заросший косматой шерстью. У Келли дерзкой удали как не бывало, где-то глубоко под меховой шубейкой спрятался его задор. Он что-то шепчет о злых духах. Смешно! Этот балаганный шарлатан не боится ни Бога, ни черта, бесстрашно идет на сделки со своей совестью, а тут струхнул, увидев чучело гориллы.
Только подумал – и сам испуганно вздрогнул: из-за стеклянной витрины с обезьянами беззвучно выплывает черный призрак – высокая, худощавая фигура, желтые пальцы, придерживая на груди потертую мантию, беспокойно теребят вполне заметную под черными складками рукоять короткого кинжала; голова как у хищной птицы, бледное лицо, орлиный взгляд горящих желтых глаз… император!
Губы у него по-стариковски сморщенные, верхняя едва прикрывает беззубые десны, нижняя – отвисшая, тяжелая, лиловатого цвета – выпячена и опускается на волевой подбородок. Взгляд хищной птицы быстро скользит по нашим лицам. Император безмолвствует.
Кажется, он остался недоволен тем, что я не слишком проворно опустился на колени. Но, выждав некоторое время, мы замерли, склонив головы и не смея пошевелиться, – он с досадой махнул рукой:
– Вот еще дурость! Встать с колен, если пришли с делом. А нет, так вон ступайте, нечего время даром отнимать!
Такими словами приветствовал нас его императорское величество Рудольф.
Я стал держать речь, которую заранее тщательно продумал и подготовил. Но едва успел сослаться на милостивое заступничество могущественной английской государыни, как император нетерпеливо меня оборвал:
– Покажите-ка свое искусство! Приветами от властителей да правителей меня послы и так завалили, аж тошно. Якобы тинктурой владеете?
– Кое-чем получше, ваше величество.
– Что значит «получше»? – вскинулся Рудольф. – Дерзкими речами меня не проймешь!
– Отнюдь не дерзостное высокомерие, а единственно преданность вашему императорскому величеству побудила нас просить помощи и защиты у мудрейшего из великих адептов…
– Гм, да, некоторыми сведениями располагаю… Знания мои скромны, но их хватит сполна, чтобы уличить обманщика!
– Ваше величество, не корысть мною движет! Я ищу истину.
– Истину? – Император зашелся дребезжащим стариковским смехом. – Уж не считаете ли вы меня дурнем вроде Понтия Пилата, чтоб спрашивать, что есть истина? Мне угодно знать, есть ли у вас тинктура.
– Да, государь.
– Подавайте сюда!
Тут протиснулся вперед Келли. Белый шарик из могилы святого Дунстана у него спрятан на груди, под камзолом, в особом кожаном мешочке. Келли грубовато предложил:
– Ваше императорское величество, извольте уж нас опробовать!
– А это кто? Пособник ваш, духовидец?
– Помощник и друг мой, магистр Эдвард Келли. – Я отвечаю и чувствую, как в душе зарождается раздражение.
– Вижу: мастер шарлатанского цеха, – фыркнул монарх.
Зоркий, как у коршуна, взгляд, давным-давно уставший смотреть на все с подозрительностью и уличать обманщиков, лишь скользнул по мнимому аптекарю. А Келли втянул голову в плечи, ни дать ни взять уличный сорванец, получивший хорошего тумака, и помалкивал.
Я все-таки осмелился попросить:
– Ваше величество, снизойдите оказать милость, выслушайте меня!
Я уже не надеялся на продолжение аудиенции, но Рудольф вдруг махнул слуге. Тот принес простой походный стул. Император уселся и кивнул: говори, мол.
– Ваше величество изволили спросить меня о герметической тинктуре для получения золота. Она у нас есть. Но есть нечто более важное, и мы уповаем на то, что Господь сочтет нас достойными достичь иной, высшей цели.
– Ха, что же это выше философского камня, по-вашему? – Удивившись, император защелкал пальцами.
– Истина, ваше величество!
– Вы кто же будете, попы, что ль?
– Мы льстим себя надеждой, что удостоимся великой чести соперничать с великими адептами, в числе коих – его величество император Рудольф…
– Так… А кто вас удостоит сей чести? – язвительно любопытствует император.
– Ангел, поверяющий нам тайны.
– Что за ангел?
– Это Ангел… западных врат.
Веки Рудольфа опустились, скрыв пронизывающий взгляд.
– Так-так. Какие тайны он вам поверяет?
– Тайны двух начал алхимии: трансмутации тленного вещества в бессмертный дух и вознесения по пути пророка Илии.
– Хотите по примеру древнего еврейского пророка вознестись в огненной колеснице? Был тут летун, показал такой фокус. Шею себе сломал, и вся недолга.
– Ваше величество, Ангел не учит нас мошенническим проделкам. Он наставляет нас, как уберечь от тления плоть, познавшую могилу. Свидетельства и доказательства тому я готов предъявить, взывая к глубочайшей мудрости вашего величества, адепта, посвященного в сии тайны.
– И все, больше ничего не умеете? – Император начал клевать носом.
Келли встревожился:
– Мы много чего умеем! У нас есть камень, который любые металлы превращает…
Рудольф резко вскинул голову:
– Чем докажешь?
Келли выудил из-под одежды кожаный мешочек.
– Повелевайте, великий государь. Я готов.
– На мои глаза, парень ты отчаянный! И все же котелок у тебя варит лучше, чем у… как бишь его… – Император махнул рукой в мою сторону.
От обиды у меня перехватило дыхание. Да никакой он не адепт, император Рудольф! Золото ему подавай, вот и все, чего он хочет. А видеть Ангела, слышать его пророческие слова, постичь тайну бессмертия, тайну нетленной плоти – да ему все это глубоко безразлично, а то и насмешку вызывает. Неужели он избрал путь левой руки?.. И тут император неожиданно объявил:
– Вот что! Превратите простой металл в драгоценный, да не как-нибудь, а у меня на глазах, чтобы я своими руками его пощупал! Сумеете – тогда и об ангелах позволю сказки сказывать. А охотников предлагать несбыточные прожекты мы видали… хороши господа – ни Богу свечка, ни черту кочерга.
Меня так и бросило в жар, сам не знаю почему.
Император поднялся с проворством и ловкостью, неожиданными, потому как с виду он был немощен и стар. Вытянул шею коршун, повел головой в одну и в другую сторону, высматривая добычу, кивнул, глядя на стену.
И тут в ней открылась потайная дверь.
Еще минута – и мы стоим в алхимической лаборатории императора Рудольфа. Она оборудована как нельзя лучше. Тигель ждет на горящих угольях. Мигом подготавливается все необходимое. Император берет на себя роль лаборанта и орудует умело. Любые попытки пособить отвергает, сердито грозя кулаком. Недоверчивость его безмерна. Он действует хитро и осмотрительно, даже отпетый мошенник, вздумавший его обмануть, пришел бы в отчаяние. Нечестная игра здесь невозможна. Вдруг слышу: за дверью негромко лязгнули железные доспехи. Я чувствую, нас стережет в засаде смерть… Рудольф скор на расправу, не дай бог какому-нибудь недоучившемуся чернокнижнику подсунуть ему фальшивку вместо настоящей тинктуры.
Келли побледнел, весь трясется, смотрит на меня с мольбой. Страх его понятен: вдруг «красный лев» подведет? Бродяге ли не знать, что тогда ждет…
В тигле с шипением плавится свинец. Келли развинчивает половинки красного шарика. Император не спускает с него глаз. Вот протянул руку… Келли чуть замешкался – в ту же секунду орлиный клюв бьет без промаха:
– Кого за вора держишь, сквалыга? А ну подать сюда!
Красный с сероватым отливом порошок Рудольф разглядывает очень долго, с дотошной тщательностью. Наконец скептическая усмешка исчезла, губы уже не поджаты, лиловатая нижняя опять отвисла. Глаза подернулись тусклой пленкой – старый коршун задумался. Келли отмеряет потребное для трансмутации количество порошка. Словно вышколенный лаборант, император старательно и точно исполняет все его указания: он честно соблюдает условия, которые нам поставил.
Свинец полностью расплавился. Теперь император подсыпает тинктуру в жидкий металл. Проекция завершается успешно: металл бурлит и клокочет. Эту оплодотворенную материнскую субстанцию император выливает в форму, погруженную в ледяную воду. Затем своими руками извлекает новорожденного – мягко поблескивающий слиток чистого серебра!
Жаркое марево золотится над парком, через который в послеполуденный час лежит наш обратный путь, мы веселы, обоих так и распирает от гордости, Келли и меня. На шее у Келли побрякивает серебряная цепь, награда, которой удостоил его император. Сказал же ему Рудольф вот что: «Жалую за золото золотом, серебром за серебро, так-то, проныра. В другой раз проверим, сами ли изготовили порошок и сможете ли еще приготовить. Учти, лишь адепт увенчан короной, цепь же… пусть напоминает о других цепях!»
Вот так, предельно ясно пригрозив напоследок, император нас отпустил, и мы покинули Бельведер, слава богу, благополучно разминувшись со стражниками, которые, оставаясь невидимыми, внятно бряцали кованым железом.
Дом доктора Гаека, приютившего меня с женой и сыном, стоит на Староместском рынке; из окон моей славной комнаты я могу любоваться прекрасным видом: широкая рыночная площадь, справа ее ограждает Тынский храм с остроконечными башнями и причудливыми зубцами, а слева пышное здание ратуши, где заправляют городскими делами непокорные пражские бюргеры. У дверей всегда оживленно, частенько подъезжают сюда императорские курьеры. Если платье на посыльном обычное, из сукна или бархата, значит, у градчанского властителя опять нужда в деньгах. Приходится занимать под высокие проценты. Если же императорский слуга явился в воинских доспехах, дело принимает другой оборот: император повелел добром либо силой без промедления забрать подати и прочие налоги. В Богемии Габсбурги только и знают, что требовать денег!
А вот что-то необычное: впереди всадник весь в шелку, однако за ним следует отряд конных воинов в латах! Любопытно, какие скверные вести принесет этот посланник пражскому бургомистру?.. Что такое? Почему кавалькада не свернула к широкому порталу ратуши? Всадники скачут прямиком к дому Гаека!
Присланный императором тайный советник Курциус – вот кто пожаловал ко мне. Желает получить «бумаги», в которых описано заклинание Ангела, иначе говоря, император затребовал записи, которые я вел на наших собраниях в Мортлейке, а также гримуар святого Дунстана. Я отказал наотрез:
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.