Текст книги "Ангел западного окна"
![](/books_files/covers/thumbs_240/angel-zapadnogo-okna-2548.jpg)
Автор книги: Густав Майринк
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)
– Знаете, Липотин, мне иногда кажется, она тут ни при чем. Это же…
С дребезжащим смешком антиквар обрывает:
– Хотите сказать, это Исаида, понтийское божество? Недурно! Недурно, мой бесценный друг и покровитель. Еще чуть-чуть, и попадете в цель.
– Да хоть как назови – Исаида Понтийская или Черная мамаша Бартлета Грина шотландских кошачьих кровей, не все ли равно! Она и под именем леди Сисси являлась к своей жертве.
– Может быть, может быть… – Липотин уклонился от прямого ответа. – Как бы то ни было, особа, которая сиживала в кресле, ныне занятом вашим покорным слугою, – это вам не какое-то заурядное привидение, и не живая женщина, и не банальное божество, некогда почитавшееся, а в наши дни забытое; великая владычица плоти и крови человека – вот кто она такая. И если человек задумал ее победить, он должен стать превыше крови!
Я невольно хватаюсь за горло, в нем сильно, прерывисто, лихорадочно бьется пульс, как будто кровь стучится в мозг, чтобы сообщить что-то важное; а может, это бьется во мне ликующая в злобной радости чуждая, посторонняя сила? Я как завороженный не свожу глаз с ярко-алого платка на шее моего посетителя. А он одобрительно кивает. Я шепчу:
– Вы стали превыше крови?
Липотин вдруг сгорбился и поник, седой, дряхлый старичок, он едва не валится с кресла и с мучительным трудом сипит:
– Стать превыше, уважаемый, означает почти то же самое, что пренебречь. Быть выше жизни или вовсе не жить – какая разница? Ну скажите, скажите, в чем разница! Нет ее, верно? Ведь нет?!
Это был крик, в нем слышались неприкрытое отчаяние, страх, тянувший ко мне холодные старческие руки.
Но прежде чем я успел бы хоть отчасти понять, как этот вопрос, этот отчаянный возглас мог вырваться у Липотина, невозмутимого насмешливого скептика, он откинул со лба волосы, выпрямился и засмеялся таким жутким свистящим и сиплым смехом, что я тут же забыл о своем мимолетном удивлении. А Липотин наклонился ко мне через стол и с натугой захрипел:
– Позвольте заметить: вступив в царство Исаиды Понтийской и Асии Хотокалюнгиной, вы попадаете в самое средоточие жизни плотской, во власть крови, от которой нет спасения как на земле, так и на том свете; никто от нее не ушел – ни почтенный магистр Джон Ди, ни Джон Роджер, эсквайр, и вам не уйти, дражайший покровитель. Зарубите это себе на носу, любезный друг.
– Где же спасение? – Я вскочил с места.
– В тантре ваджроли, – спокойно отвечает мой гость, окутывая себя клубами табачного дыма. От меня не ускользнуло: он не хочет, чтобы я видел его лицо, когда он произносит это название!
– Что такое ваджроли-тантра? – Я решил идти напролом.
– В древности гностики[166]166
Гностики – представители гностицизма, религиозно-мистической секты, сформировавшейся в первые века нашей эры. Гностики, взгляды которых известны по сочинениям Иренея Лионского, Тертуллиана, Оригена, подчеркивали тайный, эзотерический характер своего учения, его дуалистическую направленность (вечную борьбу добра и зла, света и тьмы, души и тела), проповедовали цель своего учения – освобождение души от оков бренного материального мира. Гностицизм, на первых порах отчасти смыкавшийся с христианством, впоследствии был осужден отцами Церкви как ересь. Отдельные элементы гностицизма можно различить в религиозно-философских доктринах катаров, мандеев, последователей манихейства. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть] называли этот процесс «обращением вспять вод Иордана». О чем речь, легко догадаться. Но это лишь внешний ритуал, весьма фривольный. Если вы сами, своими силами, не проникнете в тайну, которая скрыта за внешним действием, а попросите, например, меня рассказать о ней, то расколотый орешек окажется трухлявым. Движения, физические действия, не сопровождаемые внутренними процессами, практикуются в красной магии, ее ритуалы лишь разжигают огонь, который никому не дано погасить. О красной магии людям ничего не известно, только и знают они молоть языком о белой да черной. А тайна, внутренний процесс… – Речь Липотина внезапно становится быстрым монотонным бормотанием, похожим на невнятную скороговорку тибетских лам. Чудится, будто не Липотин бормочет себе под нос, вернее, в свой красный шейный платок, а кто-то далекий и незримый: —…Расторжение уз… соединение любовью того, что разделено… Любовь побеждается ненавистью. Ненависть побеждается мысленным образом. Образ побеждается познанием. Познание побеждается отказом от дальнейшего познания. Неведение есть алмаз чистейший, ничто.
Слова шелестят, шелестят, я не поспеваю за ними, не схватываю смысла. Вдруг кажется, будто в вышине надо мной Бафомет и он тоже слушает. Опустив голову, я пытаюсь уловить то, что внятно двуликому. Но остаюсь глух.
И вот я поднимаю голову, раздавленный собственным бессилием, и вижу: Липотина в комнате нет.
А был ли?
* * *
Опять прошло «время», не знаю, много ли, не следил за ним. Правда, я завел все часы, какие есть в доме, и слышу прилежное тиканье, но они показывают разное время, я же не сверял их; думаю, в моем нынешнем странном душевном состоянии лучше не знать, сколько мне еще осталось. День на дворе или ночь, я уже давно угадываю по тому, темно в комнате или светло, то, что я спал, понимаю, проснувшись где-нибудь в кресле или на стуле. Однако нет большой разницы между ночью и пасмурным днем, когда в немытые окна моего жилища робко тянутся солнечные лучи, света они почти не дают, но, словно бледные холодные персты, шарят по комнате, пробуждая к призрачному бдению бесчисленные тени.
Я осознаю чередование света и тьмы, но что с того? Все равно нет ответа на вопрос, жив я или, используя выражение, принятое у людей, мертв в эти минуты, когда пишу о своей недавней встрече с призраком Липотина. Но я все-таки пишу и впредь буду описывать все, что бы ни случилось. Может быть, конечно, лишь в воображении мне видится, будто я оставляю некие знаки на бумаге, а в действительности все, что я хочу запечатлеть, словно вытравливается на медных гравировальных досках моей памяти. Какая, в сущности, разница?
Действительность непостижима, но еще того менее – кто же «я»? Раздумывая о том состоянии, в каком пребывало мое «я» перед появлением Липотина (он возвестил о себе озорством уличных мальчишек, позвонивших в мою дверь), я могу определить эту сонную одурь только как «отсутствие сознания». Но сейчас, когда я пишу эти строки, мне кажется, и чем больше я размышляю, тем сильнее моя уверенность – нет, бессознательным мое тогдашнее состояние назвать нельзя! Вот только не могу вспомнить, что же со мной было, что я пережил, что испытал в том, совершенно новом для меня, непривычном состоянии? Изведал вечную жизнь? Но в таком случае разве я вернулся бы из вечности назад, в бесконечность человеческой жизни? Нет, конечно! Нельзя вернуться из вечности, ибо от бесконечности ее отделяет бездна, через которую никому не дано перепрыгивать то туда, то сюда по своему хотению. Наверное, Джейн обрела вечную жизнь, потому не может услышать меня. Ведь я призываю ее в своей бесконечной жизни, и вместо Джейн является княжна Асия…
Что же со мной было, что это за состояние? Этот вопрос не дает мне покоя. И все настойчивее напрашивается ответ: наверное, в том состоянии некто, чье бытие превыше человеческой жизни, наставил меня в тайном знании, для которого в моем бедном, земном языке нет слов, рассказал о явлениях, таинствах и мистериях, смысл которых, возможно, когда-нибудь раскроется мне полностью. Ах, был бы у меня надежный помощник, добрый советчик, каким верный Гарднер, «лаборант», стал для моего предка Джона Ди, чье существо по наследству перешло ко мне.
Липотин больше не появлялся. Вот уж по ком я не скучаю. Все, что хотел мне передать, он передал, мой приятель-предатель, странный посланник неведомых сил!
Вспоминая его совет, я долго размышлял и, кажется, понемногу начинаю догадываться о том, каково глубинное содержание ритуала ваджроли. Но как осуществить это действо на практике, не упустив сокровенный смысл? Я стараюсь найти путь, напряженно размышляю, но мысль то и дело возвращается к словам Липотина о том, что невозможно вырваться из тенет пола…
Буду вести записи день за днем, рассказывая обо всем, что со мной приключится. Даты ставить незачем. Какой смысл в обозначениях дней, если ты мертвец? Какое мне дело до соглашения, к которому пришли люди там, за стенами моего дома, когда придумали календарь? Я сам себе кажусь привидением, которое бродит в моем темном пустом доме…
Что-то ждет впереди… Скорей бы узнать, но такая страшная слабость одолела… Может быть, она предвещает появление княжны?
* * *
Сегодня ночью мое сознание впервые было вполне ясным.
Итак… Нет, не случайно вчера навалилась невыразимо глубокая усталость! Однако, несмотря на вялость духа, я мало-помалу пришел к неколебимо твердому решению: атаковать первым! Исподволь овладевавшую мной сонную одурь, убийцу всех «покорных власти сна», я одолею: на всякий яд найдется противоядие, пусть же сегодня им будет княжна Асия. И я стал призывать не мою Джейн, а княжну.
Но вопреки ожиданиям она не явилась. Не повиновалась. Осталась в моем сознании за опущенным занавесом, скрывающим сцену.
Я отчетливо почувствовал, как она настороженно прислушивается, затаившись по ту сторону занавеса…
Ну что ж, это неплохо. Да нет, просто великолепно! Когда ждешь нападения врага – собираешься с силами, сосредоточиваешься; с каждым ударом сердца во мне все больше возрастала ненависть, лютая ненависть, что придает небывалую зоркость «глазам дракона»… Так мне казалось!
Но я получил страшный урок в эти ночные часы, и хорошо, что судьба преподала его вовремя: несоразмерная ненависть, большая, чем заслуживает ее предмет, исчезает!
Только ненавистью я одолел сонливость. И только ненависть, которая все усиливалась, подстегивала меня, поддерживая бодрое состояние, подобно тому как двойная доза яда может пробудить небывалые силы в ослабевшем теле. Но настал момент, когда уже ничем я не мог заставить себя еще удвоить свою ненависть… и вдруг ненависть исчезла, ускользнув, словно сухой песок между пальцами. Мой бодрствовавший ум все больше и больше затягивало туманом, напряжение воли ослабло, сменилось рассеянностью, и наконец мной овладела невыразимая вялость духа, подруга безразличной снисходительности, рабской покорности и холодного разврата.
Была ли со мной княжна? Глазам она не предстала…
В последний час перед рассветом я, почти обезумев, метался из комнаты в комнату. Я уже не полагался на чудодейственные приемы и секреты, позволяющие совладать с чувствами. Измученный, в отчаянии, задыхаясь от страха, я доверялся лишь своему инстинктивному порыву – двигаться, двигаться, одолеть демона сна, который вот-вот прижмет к моему лицу маску, пропитанную маковым настоем, продержаться до восхода солнца, не позволить сонной одури взять верх! В сильнейшем волнении, не давая себе передышки, я ходил из угла в угол, думая только об одном: плоть не совладает с духом.
Лишь такими неимоверными усилиями я, безоружный, не угодил в ловушки, расставленные моей страшной противницей.
Когда на окнах проступили желтые пятна зари, судорожное напряжение спало, я провалился в сон и проснулся уже за полдень, на своей оттоманке, чувствуя разбитость во всем теле и глубокую подавленность, ибо я понял, что переоценил силу своего духа… Безоглядное сопротивление может привести к поражению и гибели – такой я получил урок.
На его усвоение у тебя три дня – явилось вдруг совершенно необоснованное, но отчетливое предчувствие.
Начав практику тантры, нужно довести дело до конца, напутствовал Липотин…
Липотин! Вот кто не идет у меня из головы, вот чьи замыслы я часами пытаюсь разгадать. С какой стати он, никогда не бывший моим другом, усердно давал мне советы и заботливо наставлял в ритуалах тантры???
Когда же я написал эти слова, поставив в конце три вопросительных знака? Время не находит пристанища в моих стенах. Те, кто видит ход солнца над землей, сказали бы: три дня, четыре дня назад. А может быть, с тех пор прошло три или четыре года…
Но для меня время утратило смысл, нет более смысла и писать о чем-то. Довольно того, что доверил я этим страницам: минувшее запечатлено и приведено к цели – вечно пребывающему в настоящем Бафомету. Ныне, с предельной ясностью сознавая близость конца, расскажу лишь о последних моих заблуждениях и последних событиях моей земной жизни.
Минуло три дня после исполненного горечи пробуждения, настал вечер; я «был готов» к новым испытаниям.
И считал ведь, что нашел остроумнейшее решение – не дожидаться прихода княжны, облачившись в доспехи ненависти, готовые вспыхнуть от малейшей искры. Самонадеянный гордец, я полагался на свою волю, закаленную йогой ваджроли, надеялся, что меня спасет обретенное за истекшее время, за «три дня», понимание – вот что мнилось мне! – сокровенного смысла таинственной практики. Конечно, я не постиг его до конца и, в сущности, представлял себе довольно неясно, но мне казалось, что инстинкт и чутье вывели меня на правильный путь. Прежде всего я старался думать о княжне Асии в полном душевном спокойствии, даже благожелательно. И не призывал ее к ответу сурово, как раньше, а предлагал честно помериться силой.
Она не появлялась!
Я настороженно прислушивался, пытался, как в ту ночь, почувствовать присутствие соблазнительницы, словно укрывшейся от моего разума и чувства за опущенным занавесом. Но ее нигде не было. Все три мира покоились, мягко объятые тишиной.
Я не дал воли нетерпению – оно, как я вскоре почувствовал, в любой миг может переродиться в ненависть, а мне ли тягаться с княжной, в совершенстве владеющей этим страшным оружием.
Ничего не произошло. И все же я знал: ночью предстоит решительная схватка!
После полуночи, во втором часу, мне начали являться удивительные образы и мысли, душа уподобилась чистому, светлому зеркалу, и я, все более проникаясь участием и жалостью, увидел проплывающие в прозрачной глубине картины будущего княжны и саму ее, обреченную, жалкую, совсем не похожую на знакомую мне веселую гостеприимную хозяйку, которая так любила отпускать шутки или безобидные колкости; избалованное дитя из знатного дома не в одночасье стало противоречивой, загадочной женщиной – чего только она не натерпелась во время бегства из России, из клешней большевизма, а каково было привыкать к жизни на чужбине, в изгнании, без родины. Не ей одной выпала столь тяжелая доля, спору нет, но слишком резким был поворот в ее судьбе, и слишком много страхов пришлось ей пережить. Да, и все-таки эта отважная женщина, не сломленная, смело глядящая жизни в лицо, с неукротимой кровью предков унаследовала многие темные склонности и потому пала жертвой демонических сил, уготовивших ей, молодой и цветущей, трагический конец. Сполна, сполна искупила она грехи своего рода, тяготевшие над ее судьбой. В самом худшем случае, думал я, она была лишь несчастным медиумом, и то лишь по воле рокового стечения обстоятельств, в чем мы, мнящие себя праведниками, так легко усматриваем «вину»… Внезапная мысль овладела мной мощно и неколебимо: я должен спасти княжну, употребив всю силу воли, в которой я уже не сомневался. Вот он, смысл таинственной практики тантры ваджроли: я приму княжну в свою душу и очищу ее душу от ненависти. Сам же не буду испытывать как ненависти, так и любви, тогда не только моя, но и ее несчастная душа станет свободной…
И это была моя последняя трезвая мысль – княжна Асия оказалась рядом со мной в постели и, опершись на подушку, смотрела на меня, юная, семнадцатилетняя, счастливая красавица, изнеженная дочь екатеринодарского князя. И это невинное дитя прильнуло ко мне, ища спасения… Но самое удивительное то, что я спасал ее от нее же самой, от Асии, подпавшей под пагубные чары Исаиды Понтийской, ставшей ее жрицей, преданной служительницей Черной богини…
Как странно! Княжна, казалось, не ведала, что она и есть верная служительница Исаиды Понтийской, – как раз от нее она искала защиты и, в страхе прижавшись к моей груди, мне отдалась…
Потом суккуб исчез. Во всем теле я чувствовал слабость и утомление, нервную дрожь, словно ночь напролет или целый год бесновался с корибантами, устроившими чудовищную оргию. Но было не до того: неведомо откуда, сразу со всех сторон, доносился заунывный, как звук эоловой арфы, напев. Вскоре пришли и слова, сладостной отравой разлившиеся по моим жилам. А потом я услышал строки, от которых сердце встрепенулось, точно вспомнив давнишнюю детскую песенку, и с той минуты они не умолкая звучали в моих ушах:
С ущербной луны
Из серебряной мглы
Взгляни
на меня, взгляни!
Всегда ты меня ждала,
Ночью меня звала…
Этот стишок я все повторял и повторял, как вдруг увидел перед собой Липотина – вытянув обмотанную красным платком шею, он походил на птицу, которая истомилась от жажды. Липотин внимательно слушал, усмехался, кивал.
Потом он тихо заговорил, и слова, проходя через серебряную трубку в его горле, рассыпались с сухим треском, точно дробинки по стеклу, а воздух с громким шипением выходил сбоку из-под красного платка:
– Х-х-хе, х-х-хе, уважаемый, х-х-хе… значит, силенок все-таки не хватило? Жаль, мой бесценный покровитель, искренне жаль. Но я служу только тем, на чьей стороне сила. Уж таков мой характер, я вас предупреждал. Скрепя сердце вынужден вернуться в лагерь ваших врагов, о чем и докладываю. Больше, увы, ничем не могу помочь. Надеюсь, вы способны понять, сколь велика моя верность долгу! А вы, если воспользоваться расхожими оценками, вы теперь человек пропащий. Но это ничуть не умаляет вашей победы в качестве, х-х-хе, галантного кавалера, с коей вас и поздравляю! Теперь позвольте откланяться, зовут, зовут дела антикварные, во всяком случае, похоже на то… Я тут услышал в кафе, что приехал из Чили какой-то богатей и купил развалины Эльсбетштайна. Поди знай, а вдруг там, если покопать, найдутся и другие старинные кинжалы. Зовут ученого иностранца Теодор Гэртнер. Впрочем, впервые о нем слышу… Ну что ж, уважаемый, – Липотин сделал ручкой, – доброй вам кончины!
Ни подняться, ни ответить я был не в состоянии. И уже не услышал, а прочел по губам последние слова Липотина: «Сердечный привет от тибетских дугпа!» – в дверях он отвесил церемонный поклон, и тут его глаза сверкнули таким торжествующим сатанинским злорадством, какое только может вообразить смертный человек.
Больше я никогда не видел Липотина.
«Теодор Гэртнер!» – при звуке этого имени ко мне вернулась ясность мысли. Теодор Гэртнер… Он же утонул, сгинул в океанской пучине! Наверное, на какой-то миг мной овладело безумие, конечно, мне померещилось, что Липотин произнес имя моего друга… Снова охватила слабость, закружилась голова, я повалился на подушку, а когда с огромным трудом все-таки заставил себя подняться, в мыслях была твердая уверенность – я проиграл, меня ждет неминуемая гибель, неизвестно лишь, как все произойдет, и тем сильнее терзали страшные предчувствия смерти, внезапно накатывавшие из глубины души. В воображении промелькнула застывшая мертвая маска – лицо Джона Роджера.
Ах, до чего же ловко одурачила меня, простака, дьявольски хитрая Черная Исаида!
Излишне было бы описывать мое состояние при виде разверзшейся бездны стыда, досады, ибо просчиталась моя мужская самонадеянность, и, самое позорное, я сознавал свою безграничную глупость.
Что было делать – призывать Джейн? Сердце умоляло: да, призови, не медли, но я заставил себя молчать. Если она все-таки слышит мой голос, лучше не тревожить ее в царстве вечной жизни. Если ей там снится, что мы навеки соединились, лучше ее не будить, нельзя, нельзя, я же не хочу, чтобы Джейн была ввергнута в немилосердно жестокую бесконечность, столь далекую от вечности, в заколдованный круг земных рождений, в мир земной, где бессильна любовь и властвует ненависть.
Я лежал, как труп, и ждал ночи. Солнце, более яркое, чем обычно, еще долго заглядывало в комнату, и мне подумалось, вот если бы я мог, как Иисус Навин, остановить светило…[167]167
…если бы я мог, как Иисус Навин, остановить светило… – Согласно Ветхому Завету, Иисус Навин – помощник и преемник Моисея, сочетавший в себе черты полководца и пророка. Возглавил завоевание Ханаана, в том числе Иерихона. Перед своей кончиной разделил обетованную Землю между двенадцатью коленами Израиля. Густав Майринк упоминает следующий эпизод Ветхого Завета: во время одной из битв, видя, что сыны Израиля готовы дрогнуть, Иисус Навин воззвал к Яхве, моля его в течение целого дня остановить солнце на небе и продлить время боя, – войску Израиля была дарована победа. Прим. – В. Ахтырская
[Закрыть]
И снова во втором часу пополуночи Асия явилась и легла со мной, и повторилось то, что уже было. Снова я обольстился пустою мечтой и возомнил себя спасителем… И все, все повторилось!..
С того часа моя чувственная любовь безраздельно принадлежала суккубу. Во мне шла отчаянная борьба души и разума с влекущим призраком, которого сотворила моя чувственность, я изведал все муки и страдания отшельников и святых, не снискавших милосердия и претерпевших жесточайший огонь искушений, негасимый палящий пламень, изнуряющий зной, я дошел до того последнего предела, когда от жара раскалывается сосуд или же Господь разбивает оковы плоти своей десницей… Мне по воле Всевышнего выпало самому разбить их в последний миг моих мучений. Но довольно, коротко опишу, как все было.
Вначале… я низвергся в ад.
Княжна Асия являлась во всевозможных обличьях не только ночью, но и при свете дня, во всей своей прелести, со всем очарованием то неукротимо страстной, то нежной души, со всеми соблазнами царственной наготы, дивного, ослепительного тела.
Княжна Асия была повсюду.
Неимоверным напряжением воли я заставил себя вспомнить заклинания, чтобы прогнать ее; произнес – и она исчезла, напоследок обратив на меня горестный взгляд, словно жестоко обиженная возлюбленная, но без упрека, лишь с печальной безмолвной мольбой о прощении. Невыразимых усилий стоило не дрогнуть и выдержать этот взор, умолявший: спаси…
Но она не исчезла – теперь ее черты проступали во всем, что отражало свет, – в гладко отполированном дереве мебели, в воде, на стали ножей, на переливающихся тусклым опаловым блеском оконных стеклах, гранях стеклянных графинов и хрустальных подвесках люстры, даже на печных изразцах. Мои мучения стократ усилились, ибо княжна отступила, но не исчезла, теперь она лишь по-иному воспринималась мной, и ее вездесущая реальность, которую я ощущал каждый миг, жгла нестерпимым жаром. Если сперва я пытался вытравить ее из своих чувств, напрягая волю, то теперь воля внезапно обратилась в страсть… меня влекло к ней, душу раздирали противоречивые желания: я жаждал прогнать княжну, я томился по ней…
Наконец, не в силах бороться с яростным плотским вожделением, я бросился к зеленому флорентийскому зеркалу, дару Липотина, и сорвал платок, которым оно было прикрыто, – помню, завешивая зеркало, я отвернулся из страха, что княжна Асия предстанет, точно живая, в темной глубине, подобно тому как явился однажды из-за зеленого стекла мой утонувший друг Теодор Гэртнер; едва владея собой, я поднял глаза… Она, она была предо мною, реальная, живая, она, выпятив обнаженную грудь, смотрела кротко и умильно, ее глаза молили о милости, ласкали небесным взором Мадонны… В страхе, в ужасе я понял – пришла моя погибель!
Я все же собрался с духом, в ярости и смятении из последних сил ударил кулаком – стекло со звоном разлетелось на тысячи осколков.
Но тысячекратно, от каждого осколка, вонзившегося в мою руку, в крови жарким пламенем вспыхнули и запылали сотни, тысячи образов княжны. И в каждом зеркальном осколке – на полу, в раме – опять она, тысячеликая Асия, она, Асия, обнаженная, жадная, ненасытная, хищная. Она восставала из осколков, словно купальщица из вод, тысячи ее тел, тысячи улыбающихся лиц со всех сторон подступали ко мне армадой сирен, соблазнительниц, от которых шел дурманящий сладкий дух нагого тела…
Воздух наполнился ароматом ее кожи, ничего подобного я не знаю, никогда за всю мою жизнь не дышал я такой томительной сладостью, таким жгучим зноем и хмельной весенней свежестью. Ароматы пьянят, навевают сладкие сны, кто же этого не знает…
А потом… потом княжна Асия – Исаида! – принялась окутывать меня своей аурой, своим астральным телом. Она не сводила с меня сверкающих и невинных глаз – то был взгляд холодной рептилии, которой природой назначено убивать… Аромат ее существа проникал в каждую пору моего тела, пронизывал, насыщал… Какое уж тут спасение, защита, отпор…
Снова я был заворожен колдовским напевом, звучавшим в моей душе и лившимся откуда-то извне:
С ущербной луны
Из серебряной мглы
Взгляни на меня…
Я почувствовал: это моя отходная… как вдруг внезапная мысль рванула меня прочь от края могилы, который посвященные называют порогом «Восьмого мира», от края бездны, за которым начинается распад, – у меня же кинжал моих предков, копье Хьюэлла Дата!
Может ли от мысли вспыхнуть огонь? Он тлеет под спудом, поймав человека в свой магический круг, огненное кольцо может быть не видимым взору, скрытым, и все-таки огонь всюду. И он готов вспыхнуть… одно лишь тайное слово – он взметнется и поглотит весь мир!
И этим тайным словом стала моя мысль о кинжале – передо мной взвился огромный огненный столб, пламя с шипением и оглушительным треском охватило комнату… я бросился сквозь стену огня: прорваться туда, к столу, любой ценой, пусть даже я сгорю! Прорваться к кинжалу, мне нужен кинжал!
Как я преодолел сплошную стену огня, не знаю, но преодолел, вбежал в кабинет, выхватил кинжал из тульского ларца. Стиснул в кулаке рукоять, как когда-то Джон Ди, лежавший в гробу. Ударил, отбросил Бартлета Грина, вдруг выросшего из-под земли и пытавшегося вырвать кинжал… клинок поразил жуткое бельмо, Бартлет зашатался и отступил… Я кубарем скатился по лестнице, где уже бушевал огонь, взлетали снопы искр, клубился черный удушливый дым… С разгона всем телом ударил в запертую дверь, она с треском сорвалась с петель… Прохлада и свежесть ночи обнимают меня. Волосы, борода опалены, одежда обгорела и дымится.
Куда же? Куда теперь?
За моей спиной с грохотом рушатся балки, дом лижут языки магического огня, зажженного сверхъестественной силой… Прочь, скорей прочь, как можно дальше! Я крепко сжимаю кинжал. Он для меня важнее жизни – в земном мире или в потустороннем…
Что это? Передо мной фантом, он хочет преградить мне путь к спасению – царственно милостивая женщина, которую я видел в заброшенном парке, в Эльсбетштайне, и я уже готов возликовать: Елизавета, королева моего сердца, возлюбленная Елизавета Джона Ди, прекрасная, неустанно ожидающая, благословенная! Я падаю на колени, забыв об огне, разожженном тибетскими магами, не думая об осторожности…
Но тут кинжал в моих стиснутых пальцах словно посылает весть разуму – все озаряется светом мысли, и я вдруг понимаю ясно и трезво: передо мной личина, маска, обманчивый призрак! Образ, украденный у меня же лживыми порождениями тьмы, лишь представлен мне, отражен, он жаждет увлечь меня назад, в гибельное пламя…
Зажмурившись, я бросился сквозь фантом. И мчался, мчался, как будто за мной гнались все призраки Дикой Охоты, ничего не помня, не видя, кроме единственной путеводной звезды – Эльсбетштайна! Бежал, спотыкался, но ноги сами несли, я летел как на крыльях, чьи-то незримые руки оберегали и прикрывали меня, но не сдерживали бешеной гонки, я мчался, не сознавая, что сердце может не выдержать и разорваться… И вот я стою на зубчатой крепостной стене…
Оглянулся назад – небо багрово, как кровь, весь город будто объят жарким огнем, дыханием ада…
Так же когда-то Джон Ди, не ведавший покоя странник, бежал из Мортлейка, оставив позади пылающее прошлое со всем, что было в нем достойного и ценного, со всеми заблуждениями и триумфами, и вот теперь так бежал я.
Но я владею тем, чего он лишился, – кинжалом! Да здравствует Джон Ди, мой предок, воскресший во мне и ставший «мною»!
В Эльсбетштайне
– Кинжал у тебя?
– Да.
– Вот и хорошо.
Теодор Гэртнер протягивает мне руки, я хватаюсь за них, как утопающий, уже потерявший надежду на спасение. И тотчас тепло и доброта друга животворными токами устремляются в мое сердце, и понемногу ослабевает страх, сковавший меня, словно мертвеца, чье тело туго стянуто пеленами и свивальниками.
Легкий отсвет улыбки мелькнул в глазах моего друга.
– Ну что, победил ты Черную Исаиду? – Он обронил это вскользь, верно не желая меня взволновать, но для меня его вопрос грянул как трубный глас в день Страшного суда.
Я опустил голову:
– Нет.
– Значит, она явится и в наши пределы. Она никогда не упускает случая востребовать то, что считает своим.
Страх снова стягивает свои узы.
– Я пытался превзойти силы, данные человеку!
– О твоих попытках я знаю.
– Я исчерпал свои силы.
– Неужели ты и правда поверил, что духовного перерождения можно достичь средствами черной магии?
– Как?! Ваджроли-тантра… – Я с ужасом поднимаю глаза, ожидая ответа Теодора Гэртнера.
– Да-да. Прощальный подарок тибетских чародеев должен был убить тебя. О, знал бы ты, какие силы нужны, чтобы совершить предписанное ваджроли-тантрой и не погибнуть! Лишь азиатам удается успешно довести этот ритуал до конца. Но ты совершил немало – дважды остался в живых, отведав смертельной отравы, дважды выкарабкался благодаря своей и только своей силе. И поэтому ты достоин помощи.
– Помоги!
Теодор Гэртнер делает знак следовать за ним.
Лишь теперь понемногу оживают мои чувства, и постепенно им раскрывается окружающее.
Мы поднялись под крышу башни. В углу очаг, огромная печь с горном, какие устраивались в алхимических лабораториях. Вдоль стен тянутся полки, на которых аккуратно расставлены стеклянные сосуды, прочая утварь, принадлежности, необходимые алхимику.
Где же я, в лаборатории Джона Ди? Забрезжила догадка: мы в потустороннем мире, среди прообразов и теней. Эта лаборатория похожа и в то же время не похожа на свое земное подобие, как личико ребенка и лицо того же человека в старости. Похолодев от этой мысли, я спрашиваю:
– Друг, скажи мне правду: я умер?
Теодор Гэртнер медлит с ответом, потом хитро улыбается и произносит загадочные слова:
– Напротив. Ты ожил.
Он хочет покинуть лабораторию и, открыв дверь, знаком приглашает меня выйти первым.
И на пороге, взглянув на Теодора Гэртнера, я чувствую то же, что испытал при виде этой алхимической лаборатории: лицо знакомое, близкое, но я знал его не в земной жизни, а до нее, раньше, намного раньше… Вскоре меня отвлекли от бесплодных раздумий совсем иные впечатления. Мы проходим через замковый двор, окруженный крепостными стенами. Нигде никаких развалин, ничего похожего на прежнюю картину запустения! И нет, словно никогда и не было, ни горячих ключей, ни сооружений будущей водолечебницы. Чудеса! Я в недоумении оборачиваюсь к своему провожатому. Он кивает и улыбается:
– Эльсбетштайн – древнейший стигмат на теле земли. Здесь от века не иссякают источники земных судеб. Ключи, которые ты когда-то видел, забив из земли, явились предзнаменованием того, что мы вернемся в свою крепость и снова будем ее полноправными владетелями. Так и случилось… Когда к горячим источникам потянулись жадные руки слепой человеческой алчности, те мгновенно иссякли. А то, что ныне хранят эти стены, смертным не дано узреть, ибо они имеют глаза и… не видят.
Я оглядываюсь вокруг и не устаю удивляться. Высокие шатровые крыши поднялись над старыми стенами, большие башни и малые башенки увенчаны изящными пинаклями. Однако незаметно каких-то признаков реставрации или новой постройки, все здесь овеяно покойной тишиной, на всем неподдельная печать старины.
– Здесь ты сможешь многое свершить, если… мы не расстанемся. – Теодор Гэртнер небрежно повел рукой и отвернулся. Несмотря на кажущееся безразличие его тона, мою душу словно омрачила тень сгустившихся туч.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.