Текст книги "Образование, воспитание, наука в культуре эпохи Возрождения"

И. Е. Андронов
Можно ли воспитать гуманиста? Идейное и профессиональное формирование Матиаса Флация Иллирика

Благодаря господствующим в российской школьной практике консервативным моделям эпоха Возрождения в массовом сознании предстает в виде череды героев, которые с младых ногтей впитывают определенные идеалы и посредством общения между собой обеспечивают прогресс наук и искусств. При ближайшем знакомстве с эпохой, однако, появляются сомнения в предопределенности судеб ведущих интеллектуалов, обеспеченной господствовавшей системой образования и воспитания. Гарантировала ли распространенная в ренессансной Италии образовательная модель формирование личности на стезе гуманизма? Многие примеры подтверждают, казалось бы, верность такого подхода. Тем не менее в целом ряде случаев человек, получивший стандартное для эпохи образование и воспитание, уходит в сторону от этих идеалов в поисках иных нравственных и мировоззренческих ориентиров. В XVI в. крутой поворот в личной судьбе бывает связан с разочарованием в апробированных обществом моделях. Характерным случаем представляется судьба молодого Матиаса Флация (1520–1575) – выдающегося богослова и историка своего времени.

Идентификация этого человека по целому ряду параметров неоднозначна и вызывает дискуссии исследователей. Важнейшей ценностью, передаваемой в результате образования молодому человеку, является набор параметров, согласно которым он позиционирует себя в современном себе обществе и в историческом процессе. Особенно заметно эта дихотомия проявляется у историков, поскольку их ремесло само по себе заставляет задуматься о своем времени и о том, что его с этим временем связывает. Позиционирование себя начинается с социальной, государственной, а позже и с национальной принадлежностью. Помимо заслуг перед лютеранской церковью (Флаций был одним из ближайших соратников, а затем рассматривался как один из преемников самого Мартина Лютера) выходец из Далмации прославился как автор идеи и руководитель авторского коллектива крупнейшего исторического произведения XVI в. – так называемых «Магдебургских центурий» (1559–1574). Тем не менее в справочных изданиях он всегда характеризуется как богослов и почти никогда – как историк.

Большую часть своей жизни Флаций провел в Германии. На немецком языке была опубликована значительная часть его работ; он имел широчайший круг знакомств среди германских ученых, аристократов, представителей администрации и чиновничества. Его переписка с власть предержащими, многочисленные посвятительные обращения показывают его принадлежность прежде всего к германской общественной и интеллектуальной жизни. Тем не менее на бытовом уровне он постоянно воспринимался как чуждый германской жизни элемент. Находясь десятилетиями в различных городах Германии, Флаций имел обыкновение вести себя в быту на итальянский манер, а его иностранный акцент был частым поводом для насмешек, наряду с другими проявлениями его ненемецкости. Неоднократно отмечалась его роль в истории лютеранства, связанная с частичной чуждостью немецкому миру. Как писал современный историк, «он стал признанным представителем тех из нас, уроженцев других частей света, кто почитает Лютера как Отца Церкви, но остается безразличным к глубоким этническим чертам, делающим его столь дорогим для немцев»[361]361
  Olson O. K. Mattias Flacius and the Survival of Luther’s Reform. Wiesbaden, 2002. P. 18.


[Закрыть].

В хорватской (югославской) литературе утвердилась концепция Мийо Мирковича, согласно которой Флаций является par excellence великим хорватским гуманистом и лидером хорватского протестантизма[362]362
  Mirković M. Flacius. Zagreb, 1938; Eadem. Matija Vlačić. Beograd, 1957. Eadem. Matija Vlačić-Ilirik. Zagreb, 1960. Последняя книга была переиздана с расширенной библиографией (Pula, Rijeka, 1980). Высказывалась также совершенно неожиданная версия о принадлежности Флация к румынской нации, точнее – к «полуцыганскому роду» Власиев. См.: Nacinovich E. Flacio: studio biografico storico. Fiume, 1886. P. 3n. Основанием для такого смелого заключения стал корень фамилии Флация на родном языке (Влах) и предположительная распространенность поселений этого рода в регионе. См.: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 26. Крупнейший биограф Флация Вильгельм Прегер предположил (также безосновательно), что по национальной принадлежности Флаций мог быть албанцем (возможно, от латинского названия города Лабина Альбона – более основательного повода не видно). См.: Preger W. Mattias Flacuis Illyricus und seine Zeit. Erlangen, 1859. Bd. 1. S. 14. Эта гипотеза была подхвачена в работе: Hillerbrand H. J. (ed.). The Oxford Encyclopedia of the Reformation. N. Y., Oxford, 1996. Vol. 1. P. 110.


[Закрыть]. Понятно, что такая концепция была необходима хорватской культуре в эпоху глубокой эмансипации сначала от влияния католической церкви, а затем от унифицирующих факторов пребывания в составе социалистического лагеря и СФРЮ. Несмотря на то что эти факторы канули в прошлое, в сегодняшней практике хорватские ученые продолжают тяготеть к подчеркиванию роли Флация в становлении южнославянской книжной культуры, а также многолетнего позиционирования его в протестантском мире как идейного наследника Лютера, конкурента Меланхтона и ряда деятелей меньшего масштаба. Мы не будем пытаться обсуждать заслуги Флация в деле формирования хорватского национального сознания или роль его деятельности в политической и доктринальной эволюции лютеранства в 1560–1570‑е гг. Однако если исследовать деятельность Флация под углом зрения его роли в развитии историографии, проблема его культурной принадлежности обретает новые оттенки. Прежде всего исторические труды Флация приходятся на 1550‑е и начало 1560‑х гг., время совершенно иной политико-конфессиональной ситуации в Европе. Эти годы пришлись на Тридентский собор, резко стимулировавший контакты между интеллектуалами различных европейских культур. Исторические труды Флация опираются на концепцию единого христианского протеста, не выделяют строгих последователей Лютера среди представителей союзников в борьбе со злоупотреблениями Римской церкви. Далее, работа по написанию «Магдебургских центурий», главного исторического произведения протестантского лагеря в XVI в., велась в общеевропейском масштабе, с охватом источников и проблематики практически всех государств континента. Особую ценность для этого проекта имели не только контакты с конкретными людьми, но и более глубокая связь с национальными интеллектуальными традициями, образовательными системами, национально-религиозными стереотипами. Особенно интересен вопрос об отношении любого крупного интеллектуала этих лет к традициям и практикам Возрождения. Случай Матиаса Флация Иллирика представляет в этой связи особый научный интерес.

Матия Влачич (Флаций – обычная для того времени латинизация его фамилии) родился в 1520 г. в городке Лабине, на полуострове Истрия. Истрия в то время была частью Венецианской республики, благодаря которой была включена в различные экономические и культурные процессы, характерные для гуманистической Италии. Мать мальчика происходила из итальянской дворянской семьи и воспитывала его в строгом религиозном духе[363]363
  См.: Mattiae Flacii Illyrici. Demonstrationes evidentissimae doctrinae de essentia imaginis Dei et Diaboli, iustitiaeque ac iniustitiae originalis una cum testimoniis veterum ac recentium theologorum… Basel, 1570. P. 324 ss.


[Закрыть]. Высказывались мнения о том, что семья матери Флация была итальянской лишь по фамилии – итальянизация имен была довольно распространенным явлением. У Флация была и другая фамилия (Франковиц), которой он время от времени пользовался на протяжении всей жизни, в том числе для официальных документов. Профессор Бристольского университета Эдо Пивцевич считает, что перед нами своего рода прозвище, данное семье – старинный истрианский обычай[364]364
  См.: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 28.


[Закрыть]. Пивцевич не делает из этого никаких выводов: в самом деле, это второе имя могли носить предки Флация по женской линии[365]365
  Так предполагал, в частности, Мийо Миркович. См.: Mirković M. MatijaVlačić-Ilirik. Zagreb, 1960. P. 7 ss, 1980 Ip. 31 ss.


[Закрыть]. Однако не могло ли само это имя означать близость к итальянской культурной среде? Увы, мы не можем сказать определенно.

Отец Матии Андреа Влачич был выходцем из среды разбогатевших плебеев безусловно славянского происхождения. Югославские ученые серьезно исследовали вопрос о расовой принадлежности Матиаса Флация, однако все, чего они достигли, – это предположение, что тот на три четверти был хорватом и на четверть итальянцем[366]366
  При всей разности оценок все сходятся в том, что, поскольку хорватские имена часто латинизировались, фамилия матери не является доказательством принадлежности к итальянской нации. Обзор проблемы см. в работе: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 26. Флаций превосходно владел итальянским языком, однако хорватские ученые не придают этому никакого значения. Важнее для М. Мирковича было владение Флацием хакавским диалектом хорватского языка, что, по мнению ученого, однозначно доказывает его принадлежность к хорватскому этносу. Оставляя вопрос о правомерности использования этого понятия применительно к XVI в., отметим, что Флаций владел как венецианским диалектом (языком Адриатического побережья), так и favella toscana Данте и Петрарки, которых много читал и иногда даже цитировал.


[Закрыть]. Стремление приблизить такого крупного исторического деятеля, каким является Флаций, к хорватской истории в определенном смысле отделяет его и его свершения от контекстов как общеевропейского космополитического протестантизма, так и итальянского Возрождения. При всей ограниченности и политической ангажированности, такой подход позволяет увидеть реалии за пределами вышеуказанных контекстов, избежать злоупотреблений в их использовании. Таким образом, лишь рассмотрев вопрос об этнической принадлежности Флация Иллирика, мы обнаружили необходимость комплексного подхода, помещения этой личности в разные культурные контексты.

Начальное образование Матия получил от отца и частных учителей, из которых он сам запомнил лишь некоего миланца по имени Франческо Ашерио. По непонятной причине его считают проводником гуманистической культуры на полуострове Истрии[367]367
  Gortan V., Vratović V. Basic Characteristics of Croatian Latinity // Humanistica Lovaniensis. 1971. Vol. XX. P. 40. См. также: Olson O. K. Mattias Flacius… P. 28.


[Закрыть]. У нас нет никакого повода так говорить, однако не подлежит сомнению, что города полуострова, в том числе Лабин, представляли в хорватской провинции центры латинской и итальянской культуры. Значение их как культурных центров подчеркивалось их торговым и административным значением; такие важные факторы зарождения гуманистической традиции, как крупные библиотеки, аристократические дворы и сплоченный гражданским сознанием слой пополанов, там отсутствовали. Мы точно знаем, что с юности Флаций впитал от своих родственников настроения венецианского патриотизма[368]368
  [Mattiae Flacii Illyrici] De voce et re fidei, quod que sola fide iustificemur, contra pharisaicum hypocritarum fermentum liber. Basel, Oporinus, 1555. P. V ss.; Eadem. De sectis, dissensionibus, contradictionibus et confusionibus doctrinae, religionis, scriptorum et doctorum pontificorum liber. Basel, Queck, 1565. P. 17.


[Закрыть], ненависть к туркам и глубокое религиозное чувство; свидетельств гуманистических интересов, привезенных с Истрии, тоже никаких нет. Мы точно знаем лишь, что до отъезда из Лабина Флаций читал Библию, и только она стимулировала его размышления и предопределила будущие интересы. Скорее всего, занятия с Ашерио базировались именно на чтении Библии, как было заведено в ту эпоху в провинции[369]369
  Базируется на оставленных самим Флацием свидетельствах, например: Flacius M. Entschuldigung, geschrieben an die Universitet zu Wittenberg, der Mittelding halben. Magdeburg, 1549; Eadem. Gründliche Verlegung aller schedlichen Schwermereyen des Stenckfelds zur Unterricht und Warnung des einfeltiger Christen. Nürnberg, 1557; Eadem. Demonstrationes evidentissimae…


[Закрыть].

В возрасте 16 лет Матия был направлен на учебу в столицу – Венецию, которая была в эти годы средоточием итальянского религиозного свободомыслия и протестных настроений в отношении римской курии. Мальчик был принят в одну из престижных школ в районе площади Святого Марка. Эта школа была основана Альдом Мануцием и готовила, в частности, кадры для знаменитого издательства, специализировавшегося на гуманистической литературе и классиках.

Первые познания в классических дисциплинах Флаций приобрел в этой школе под руководством учителя Эньяцио (Джованни Баттиста ди Чипелли, 1473–1553). Эньяцио пользовался признанием как эрудит, состоял в дружбе или интенсивной переписке с рядом гуманистов первой величины, среди которых Пьетро Бембо и Эразм Роттердамский. Под его руководством молодой Флаций познакомился с некоторыми текстами Аристотеля, не включенными в ранние издания его сочинений (они войдут в базельское издание 1550 г.).

Занятия историей Венеции способствовали определенной склонности Эньяцио к протестантизму, передавшуюся и многим его ученикам. Класс Эньяцио составлял одновременно несколько сотен человек[370]370
  Около 500 человек в 1520 г. Tiraboschi G. Storia della letteratura italiana. Milano, 1824. Vol. VII. P. 2187.


[Закрыть]. Историческое творчество Эньяцио еще не получило своего всестороннего исследования, хотя ряд его произведений представлен в некоторых ведущих европейских библиотеках. Среди исследователей церковной историографии XVI в. преобладает невысокое мнение о качестве образования, полученного Флацием в области истории[371]371
  Polman P. L’Elément historique dans la controverse religieuse du XVIe siècle. Gembloux, 1932. P. 214. Libby L. J. Jr. Venetian History and Political Thought after 1509 // Studies in Renaissance. N. Y., Renaissance society of America. 1973. Vol. XX. P. 33; Orella y Unzue J. L. de. Respuestas Católicas a Las Centurias de Magdeburgo (1559–1588). Madrid, 1976. P. 17.


[Закрыть]. Даже современный исследователь отзывается о его профессиональных достоинствах довольно скептически, считая при этом свою оценку явно снисходительной[372]372
  «Каково бы ни было качество его публикаций, Эньяцио все-таки считается историком» (Olson O. K. Mattias Flacius… P. 31).


[Закрыть]. Как мы увидим позднее, Эньяцио был едва ли не единственной нитью, связывающей Флация с гуманистической традицией в историографии по этой причине его произведения следует рассмотреть подробнее.

Некоторые работы Эньяцио, упомянутые в библиографии Фирмена-Дидо[373]373
  Firmin-Didot A. Alde Manuce et l’Hellénisme à Venise. P., 1875. P. 451f.


[Закрыть], обнаружить не удалось, однако найденные в Вольфенбюттеле, Берлине и Флоренции тексты позволяют составить о нем развернутое мнение.

Первое историческое сочинение молодого гуманиста называлось Racemationes[374]374
  Marci Antonii Sabellci Annotationes Veteres et Recentes: Ex Plinio, Livio et pluribus authoribus. Philippi Beroaldi Annotationes Centum. Eiusdem Contra Servium grammaticum Libellus. Eiusdem Castigationes in Plinium. Eiusdem etiam Appendix Annotamentorum. Iohannis Baptistae Pii Bononiensis Annotationes. Angeli Politiani Miscellaneorum Centuria una. Domitii Calderini Observationes quedam. Eiusdem Politiani Panepistemon. Eiusdem prelectio in Aristotelem: cui titulus est Laamia. Baptiste Egnatii Veneti Racemationes. Venetiae, 1502. Эньяцио принадлежат ff. 77–85.


[Закрыть]. Характерное для гуманистического мировосприятия название буквально означает сбор ягод, оставшихся после сбора основного урожая. Это издание очень напоминает современные сборники научных статей: выступление Эньяцио посвящено бесчисленной череде мелких сюжетов. Как правильно писать по-латыни: Graccus или Gracchus? Уточняются появившиеся ранее в печати переводы с греческого языка отдельных слов, иногда – понимание небольших греческих отрывков. Заметно, что Эньяцио хорошо владеет древнегреческим языком, однако выбранные им для критики объекты часто несложны и никогда не носят концептуального характера. Автор предлагает свою версию расшифровки единожды встречающихся латинских аббревиатур, а иногда просто пересказывает вычитанные у Плиния или малоизвестных греческих авторов забавные или странные факты.

В жанровом отношении этот текст очень напоминает, среди многих других, «Примеры» (или «О славных деяниях и высказываниях») Сабеллико 1507 г. Маркантонио Коччо Сабеллико (1436–1506) собрал компендиум отрывочных сведений из биографий персонажей недавнего прошлого, а также античной мифологии и истории, не проводя между ними различий, не пытаясь их классифицировать. Эти сведения ничего не иллюстрируют, помимо исторической эрудиции автора. Эньяцио высоко ценил Сабеллико (об этом свидетельствует написанное им когда-то предисловие к изданию «Примеров»[375]375
  Marci Antonij Cocci Sabellici Exemplorum Libri decem ordine elegantia et vtilitate prestantissimi. Argentorati, 1511. P. 3 ss.


[Закрыть]) и, видимо, сознательно подражал ему. Текст Эньяцио не содержит никаких элементов прогресса в сравнении со славным предшественником. Ряд конкретных остроумных уточнений широко известных сведений не мог сам по себе обеспечить признание, однако критическое отношение к ряду фактов новейшей церковной истории, установка на своего рода регализм (приоритет светской власти над церковной, воспринимаемый как правовой абсолют) определили место этого текста в общем потоке многочисленных сочинений такого жанра в начале XVI в.

Наиболее известный исторический текст Эньяцио – «О происхождении турок» – на деле является частью его более общего сочинения эрудитского характера, сопровождавшего изначально известнейшее издание кратких биографий римских императоров – так называемую Historia augusta. Самая ранняя среди обнаруженных нами публикаций текста Эньяцио относится к 1519 г.[376]376
  Nervae et Traiani, atque Adriani Caesarum vitae ex Dione, Georgio Merula interprete. Aelius Spartianus. Iulius Capitolinus. Lampridius. Flavius Vopiscus. Trebellius Pollio. Vulcatius Gallicanus. Ab Ioanne Baptista Egnatio Veneto diligentissime castigati. Heliogabali principis ad meretrices elegantissima oratio. Eiusdem Io. Baptistae Egnatii de Caesaribus libri tres a Dictatore Caesare ad Constantinum Palaeologum, hinc a Carolo Magno ad Maximilianum Caesarem. Eiusdem in Spartiani, Lampridiique vitas, et reliquorum annotationes. Aristidis Smyrnaei oratio de laudibus urbis Romae a Scipione Carteromacho in latinum versa. In extrema operis parte addita Conflagratio Vesevimontis ex Dione, Georgio Merula interprete (далее – De Caes.) S. l. (Venetiae), Aldus Manutius, 1519. 424 ff.


[Закрыть] Это издание Альда Мануция представило и снабдило своего рода научным аппаратом стержень общеисторической концепции того времени – череду императоров. С начала XVI в. все шире и шире последовательность императоров (в сегодняшних терминах – Рима, Константинополя и Священной Римской империи) воспринималась в обществе как рамочная хронологическая конструкция, в которую вполне можно поместить описание любого исторического события. Historia augusta – известнейший текст, исключительно ценный исторический источник по римским императорам эпохи принципата и особенно солдатских императоров. Каноническим текстом, образцом для подражания служила «Жизнь двенадцати цезарей» Светония; между биографиями Светония и Historia augusta существовал разрыв, заполненный в данной публикации специальной работой Мерулы.

Роль Эньяцио в подготовке данного издания была двоякой. Во-первых, он сопроводил биографии критическими замечаниями эрудитского характера (они помещены в данном издании на л. 362–395). Замечания касались терминологических уточнений, расшифровки малопонятных названий и т. п. В некоторых случаях, однако, Эньяцио дублирует данные позднеантичного текста другими, вещественными источниками, известными в его время. Например, на с. 377v–378r он описывает серебряную урну, надпись на которой уточняет даты жизни знаменитого юриста Папиниана.

Другой стороной участия Эньяцио в подготовке данного издания стало завершение схемы Historia augusta до известных ему пределов всемирной истории – составление списка императоров от Юлия Цезаря до Максимилиана II. Дигрессия «О происхождении турок» – это лишь одна из нескольких дигрессий в составе этого большого перечня; странно, что исследователи не обращают внимания на основное содержание текста Эньяцио. Между тем этот текст доказывает, что череда императоров как хронологический принцип, прежде чем появиться в трудах ранних лютеранских историков, встречалась и в гуманистических исторических сочинениях.

Сочинение Эньяцио «О цезарях» (в тексте книги – «Три книги о римских государях») занимает 127 страниц (л. 297–361). Оно задумано в первую очередь как элемент гуманистической полемики: во введении автор сообщает о Флавио Бьондо как главном оппоненте, говорит, что для опровержения его концепции привлекает новые источники – Зонару, Никиту Хониата и Христодула. Очевидно, Эньяцио бравирует знанием греческого языка, доступом к византийской историографической традиции!

Череда императоров начинается с Юлия Цезаря, «первого, кто подавил свободу родины». Несмотря на периодически высказываемое на страницах книги осуждение тирании, Лестер Либби счел взгляды Эньяцио «скорее традиционными, нежели республиканскими», и связал их с политической борьбой Венеции с «деспотическим Миланом»[377]377
  Libby L. J. Jr. Venetian History…


[Закрыть]. Умеренное, не подчеркиваемое, не приближенное к злободневным сюжетам осуждение тирании было данью литературной моде, подражанием Ливию, а также основанной на нем ренессансной традиции. Более подробное рассмотрение взглядов Эньяцио способно существенно уточнить эту точку зрения.

Анализ показывает, что даже сам рассказ о Юлии Цезаре не содержит негативных оценок, кроме первой фразы. Она характеризует Цезаря как «мужа, далеко превосходящего других в искусстве войны и мира, а особенно в умеренности, если бы только он предпочел быть защитником свободы, а не борцом против нее». За Цезарем следует лучший император в истории – Август, «счастье империи которого подчеркивает тот факт, что спаситель наш Христос, свет народов и мира, пожелал родиться в его правление и даровал землям славнейшего государя, обладавшего высшими телесными и духовными достоинствами, и всеблагой и всемогущий покровитель рода людского родился в это же время. И счастье его (правления. – И. А.) было объектом стремления других государей»[378]378
  De Caes… P. 298r.


[Закрыть].

Череда императоров выглядела подобно небожителям, смене правителей придавался эпохальный характер, нет недостатка в превосходных степенях прилагательных и наречий. Так, лучшему императору Рима наследовал худший (Тиберий); его злодейство подчеркивалось ужасным знаком – на 18 году его правления «иудеи распяли на кресте спасителя нашего Христа»[379]379
  De Caes… P. 298v.


[Закрыть]. Для каждого значимого императора заготовлено нечто, что делает его уникальным, часто – превосходящим всех остальных. Например, если Август – просто «лучший», то Траян – «лучший государь из всех, и первый из пришлых»[380]380
  De Caes… P. 300v.


[Закрыть]. Рассказы об императорах античного Рима основаны на Светонии и расхожих штампах и отличаются краткостью. По каждому из императоров – это следует отметить особо – приводится хотя бы одна цифра (как правило, продолжительность правления), иногда упоминается возраст.

Важным композиционным элементом сочинения Эньяцио являются отступления объемом в несколько страниц, освещающие некоторые важные со всемирно-исторической точки зрения, однако посторонние по отношению к череде императоров сведения. На первый взгляд перед нами лишь художественный прием, нарушающий монотонность повествования. По мере чтения книги, однако, становилось ясно, что эти отступления выстраиваются в ряд, своего рода параллельное повествование, приводящее в конце концов к описанию турецкого натиска и его отражения. Борьба с этим натиском была главной проблемой внешней политики Венеции уже не одно столетие; теперь она стала важнейшим элементом европейской внешней политики, едва ли не единственным сплачивающим фактором в атмосфере религиозных и идеологических раздоров.

Первым отступлением Эньяцио стал рассказ «Об империи парфян и персов»[381]381
  De Caes… P. 305–306.


[Закрыть]. Он сводится к тому, что после череды эпох, именованных по древнейшим правителям этой страны, там возобладали турки. Они завоевали всю Азию и, не удовлетворившись захватами, пошли «сушей и морем» на Европу. Затем галлы (крестоносцы) сумели вернуть Европе Иерусалим, но потом «разногласия среди нас» позволили туркам (иногда называемым татарами) завоевать его обратно. О Магомете или новой религии пока не говорится ни слова.

Линия императоров Западной Римской империи, а с ней и первая книга сочинения Эньяцио, прерывается 410 г.; историк поддерживает общепринятую точку зрения, что после завоеваний готов преемственность императорской власти на Западе была нарушена и полноправными императорами после Гонория оставались лишь восточные. Вторая книга Эньяцио посвящена череде императоров Восточной Римской империи. Начинается вторая эра всемирной истории; любопытно, что при построении этой глобальной схемы, пока еще никак не связанной с историей христианской церкви или веры, из всемирно-исторической концепции вычеркивается период до первого пришествия. Сочинение Эньяцио «Об императорах» имеет объектом не историю императорской власти, или империума, эти проблемы интересуют историка меньше всего. Он придает ряду императоров глобальное историческое значение, а три книги соответственно делят на три части именно всемирную историю. Вторая эпоха оценивается как время упадка, глубокого глобального кризиса. «Следует эпоха, при описании которой я должен сообщить о бедствиях, поразивших весь мир, о печальном конце царств, полном исчезновении империй, очень частых переворотах, чтобы смертные поняли, что нет ничего непостояннее того, к чему мы с такой силой стремимся как к вечному»[382]382
  De Caes… P. 307r.


[Закрыть].

После описания правления императора Ираклия (610–641) мы встречаем следующую дигрессию, посвященную происхождению Магомета[383]383
  De Caes… P. 322r.


[Закрыть]. Эньяцио собирает все слухи и расхожие сведения о нем, передает легенды – он не ссылается ни на один письменный источник, притом что в описаниях именно второй книги он вводит в оборот новые тексты. О Магомете сообщается, что он был погонщиком верблюдов, при помощи некоего христианского монаха Сергия выступил против христиан и иудеев, «последних обвинив как нечестивцев, казнивших на кресте величайшего из пророков, а нас – как простаков, рассказывающих о Христе небылицы». Он возвел в божественное достоинство себя самого и приступил к военным завоеваниям, обращая в свою веру целые страны в основном силой оружия. «Я не знаю, должен ли я больше всего восхищаться в этом человеке ловкостью его натуры или глупостью тех людей, которые не стали гасить ни нарождающуюся искру, что в те времена сделать было нетрудно, ни расширившийся впоследствии в результате великих событий пожар. Оттуда эта лава залила не только Азию и Африку, но также значительную часть Европы, настолько, что встал вопрос уже о полном уничтожении христианской веры»[384]384
  De Caes… P. 322v.


[Закрыть].

Наконец, после описания правления последнего византийского императора, признанного достойным помещения в принятую в книге схему (Константина VI, 776–797), в книгу вставлены еще два отступления – «О Византии» (340r‑341v) и «О происхождении турок» (341v‑345r). Последнее современные историки считают основным историческим трудом Эньяцио, рассматривая его вне контекста всемирно-исторической концепции сочинения в целом. Первое отступление не носит концептуального характера, оно лишь обобщает сведения о том, как сложилась историческая судьба Константинополя, а также дает общую характеристику византийских императоров. В преддверии описания translatio imperii Эньяцио придерживается в целом негативной оценки этих правителей. Если в начале второй книги (после «перехода империума» на Восток в результате варварских завоеваний на Западе) среди византийских правителей еще встречаются в целом положительные персонажи, то по мере своего продвижения во времени историк становится все строже в оценках. Политический мир Византии изображается как неуклонно, драматично скатывающийся в пучину греха и злодеяний. Отступление «О Византии» – квинтэссенция негативной оценки последних императоров Восточной Римской империи.

За преступлением следует наказание. Упадок византийской государственности (воспринимаемой как колоссальный кризис всемирно-исторического значения) привел к возвышению турок – будущей великой опасности для всей европейской цивилизации. Некогда заселявший каспийские берега народ расселился на огромной территории благодаря успешной борьбе сначала против Византии, а затем – против родной автору Венеции. Эньяцио становится тщателен, предлагает сравнительно много дат и всякого рода деталей, особенно при описании событий конца XV в. Как преддверие грядущей европейской катастрофы воспринимает автор захват турками Мессении, Лепанто и Дурреса, датируемый 1497 г. Последним событием, отмеченным в этом отступлении, была передача власти султаном Баязидом (Pazaites) своему сыну Селиму, датированная неверно. К слову, хронологических неточностей в этом отрывке предостаточно. Если история Турции знакома Эньяцио слабо, то византийская, напротив, изучена основательно, с привлечением источников. Это привело к тому, что в данном отрывке (исследователи прошли мимо этого обстоятельства) историк представил нам развитие Турецкой державы глазами византийских императоров, которых он специально изучил и описал на предшествующих страницах своего сочинения. Помимо основного хронологического стержня (череды императоров) во второй книге присутствует и параллельный – динамическое развитие восточного вопроса, представленное в форме непрекращающихся конфликтов Восточной Римской империи с турками.

Третья книга[385]385
  De Caes… P. 345–361.


[Закрыть], посвященная череде императоров Запада, начинается с констатации: писать становится легче. Дела восточных императоров шли все хуже, в то время как у турок наблюдался непрекращающийся подъем. Это позволяет без излишних пояснений закрыть линию императоров Константинополя и начать новую – императоров Запада. Вводная страница к третьей книге выглядит абсолютно ренессансной по форме и духу, однако она пропитана регалистским духом, более характерным для политической литературы XVII столетия.

Среди всех потерь, которые христианский мир понес в борьбе с турками, Эньяцио особо переживает утрату Греции. Это вполне понятно, если учесть, что историк потратил много сил и времени на овладение греческим языком и обработку источников, в том числе – новых. Эньяцио склонен винить в бедствиях самих государей: «Ведь у Платона превосходно сказано, что каковы государи, таковы примерно и нравы тех, кто им повинуется. Впрочем, какие бы то ни было возможные в дальнейшем жалобы на это, хоть они и необходимы, будут из данных наших книг удалены»[386]386
  De Caes… P. 346r.


[Закрыть]. Историк не желает высказываться критически в адрес любого из правителей, от которого может быть проведена прямая линия империума к ныне власть предержащим. Эньяцио избегает рассуждать о Провидении, о божественном в таинстве «переноса империи»: он начинает повествование с Карла Великого и продолжает краткие характеристики вплоть до своего современника Максимилиана I (император в 1508–1519). Красной нитью сквозь историю западных императоров проходят их успехи в завоеваниях. Все новые территориальные приобретения воспринимаются как залог будущих великих побед, надежда на промысел Божий, направленный на возвращение могущества Европы. Это могущество понимается как торжество христианского мира над мусульманским, и здесь у нас есть повод отметить: у Эньяцио нет видимого различия между историей Европы и историей христианства. Карл, подчинив лангобардов и саксов, лишь создал прелюдию к тому, чтобы отбросить сарацинов в Испании, а это уже шаг к восстановлению утраченной в веках блистательной державы великих первых императоров.

Достоинства работы Эньяцио были очевидны. Краткий объем, единый замысел и четкость его соблюдения, понятная и традиционная схема (череда императоров) и одновременно новый источниковый материал – все это обеспечило успех сочинения. Полностью оба выступления Эньяцио из данного тома были перепечатаны в издании, проект которого одобрил сам Эразм Роттердамский[387]387
  Ex recognitione Des. Erasmi Roterodami, C. Suetonius Tranquillus, Dion Cassius Nicaeus, Aelius Spartianus, Iulius Capitolinus, Aelius Lampridius, Vulcatius Gallicanus V. C. Trebellius Pollio, Flavius Vopiscus Syracusius: Quibus adiuncti sunt Sex. Aurelius Victor, Eutropius, Paulus Diaconus, Ammianus Marcellinus, Pomponius Laetus Ro. Io. Bap. Egnatius Venetus. Coloniae, 1527.


[Закрыть]. Популярностью пользовалось отступление «О происхождении турок», которое получило самостоятельное существование[388]388
  Bellum Christianorum Principum, praecipue Gallorum, contra Saracenos, anno salutis MLXXXVIII pre terra sancta gestum. autore Roberto Monacho. Carolus Verardus de expugnatione regni Granatae: quae contigit ab hinc quadragesimo secundo anno, per Catholicum regem Ferdinandum Hispaniarum. Cristoforus Colom (SIC!) de prima insularum, in mari Indico sitatum, lustratione, quae sub rege Ferdinando Hispaniarum facta est. De legatione regis Aethiopiae ad Clementem pontificem VII. ac Regem Portugalliae: item de regno, hominibus, atque moribus eiusdem populi, qui Trogloditae hodie esse putantur. Ioan. Baptista Egnatius de origine Turcarum. Pomponius Laetus de exortu Maomethis. Basileae, (Petri), 1533. 150 с. infolio. Ff. 143–146. Рассказ «О происхождении турок» был перепечатан дословно, в тексте указаний на автора нет.


[Закрыть]. Высказывалось даже мнение о том, что этот небольшой текст оказал воздействие на историческое творчество самого Эразма[389]389
  Sperna Weiland J., Frijhoff W. Th. M. Erasmus of Rotterdam: The Man and the Scholar. Leiden, 1988. P. 31 ff.; Olson O. K. Mattias Flacius… P. 31.


[Закрыть].

По воспоминаниям Флация, огромное воздействие на его взгляды оказал духовный климат Венеции в целом, настроения, касавшиеся религиозных практик. В городе сложилось весьма критическое отношение к суевериям церковников – к «плачущим» иконам, монахам, проповедующим тезисы Аристотеля вместо Слова Божьего, распространившемуся среди плебса культу святых, фактически неотличимых в народном сознании от Бога. Венеция была не только одним из мировых центров книгопечатания, она была также важным импортером книжной продукции, поступавшей из-за Альп, в частности, через великие книжные ярмарки Франкфурта и Лейпцига. Римской курией Венеция воспринималась как город, сильно пораженный протестантскими настроениями. Готовилась масштабная операция по вычищению этой «чумы» из города, игравшего для католической церкви особую политическую и геостратегическую роль. Флаций, одно время склонявшийся к вступлению в орден францисканцев, внял рекомендации своего двоюродного дяди Бальдо Лупетино[390]390
  Бальдо Лупетино – очень примечательная личность. Диссиденствующий францисканец не сумел скрыть свои симпатии к лютеранству, и они привели его сперва к пожизненному заключению (1543), а затем (после отказа принести покаяние и отречься от своих взглядов) – к жуткой смертной казни через утопление в Лагуне (1556). Этот эпизод добавляет, на наш взгляд, яркую краску к характеристике духовного климата Чинквеченто.


[Закрыть]. Тот, занимая крупную должность провинциала ордена и аббата монастыря, отсоветовал молодому родственнику идти этим путем. Падуанский или Болонский университеты слишком резко контролировались Римом; выбора не было – 19‑летний Матия направился в Германию.

Первым городом, в котором Матиас Флаций продолжил занятия классическими дисциплинами, стал Базель, а любимыми предметами – древнееврейский и древнегреческий языки и богословие. Первые учителя, среди которых были друзья и ближайшие последователи Цвингли и Лютера, привили юноше твердые протестантские взгляды. На следующий год молодой студент переехал в Тюбинген, где продолжил свои ученые занятия и существенно расширил круг знакомств среди лидеров протестантизма. Вскоре он перебрался в Виттенберг, где попал под мощное личное влияние Меланхтона. Именно в Виттенберге Флаций начал в 1544 г. свою преподавательскую деятельность. Сотрудничество с Меланхтоном реализовалось, в частности, в создании самого масштабного произведения церковной историографии XVI в. – «Магдебургских центурий».

Итак, мы рассмотрели проблему формирования Флация Иллирика как личности. Несмотря на то что в ближайшие годы после переезда в Германию он продолжал изучать гуманистические дисциплины, его переход в область протестантской теологии был предопределен и вскоре уже полностью определял круг занятий молодого человека. Гуманистические дисциплины сами по себе оказались неспособны привлечь пытливого, отличавшегося высочайшим трудолюбием и острым умом молодого человека. Почему? Как получилось, что Флаций сознательно оставил традиционную для своей родины сферу занятий? Очевидно, приобретенные им в Венеции представления о гуманизме, деятельности издателей и ученых не были для него достаточно привлекательными. Изучив вблизи труды своего венецианского учителя, он обнаружил, что инструментарий признанного мэтра не соответствовал увеличившемуся масштабу задач, встававших перед интеллектуалами в новой религиозной атмосфере. Собрания мелких эрудитских сведений, не охваченные общим глобальным замыслом, единой исторической концепцией, не могли играть в идеологическом диспуте заметной роли. Молодой человек так и не начал ассоциировать себя с ценностями гуманизма и не ощущал своей принадлежности ни к господствовавшей в Италии интеллектуальной традиции, ни к итальянским (венецианским) ценностям в более широком понимании. Это облегчило ему не только нахождение нового рода занятий, но и религиозные поиски и отъезд на чужбину. Гуманистический инструментарий утратил актуальность, когда новые интеллектуалы, следуя закрепившейся в германских университетах традиции, создавали крупные исторические труды на основе глубокого религиозного или политического чувства. Это чувство стимулировало создание объемных, но цельных по композиции, свободных от внутренних противоречий исторических сочинений, строго опиравшихся на рациональную критику источников. Историческое знание поднялось на совершенно новый качественный уровень.