Автор книги: Коллектив Авторов
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
Как известно, достижения науки никогда напрямую не используются искусством. В свою очередь, достижения искусства не являются почвой для развития науки, хотя некоторые потребности искусства изредка стимулируют развитие научных дисциплин. Так произошло с ц. л. п., но и она оказалась невостребованной искусством как целое. Художественная практика отсекла весь сложный теоретический аппарат, без которого могла прекрасно обойтись, и те измерения, которые не способствовали существенным искажениям в зрительном восприятии целого. Но когда художник отклоняется в силу разных соображений от строгих правил, он перестает действовать в рамках научной системы и его перспектива становится набором перспективных приемов[442]442
Там же. С. 12.
[Закрыть], что нисколько не умаляет результата, достигнутого с их помощью. Более того, именно эти отклонения и способствуют превращению геометрически правильного изображения в художественно насыщенный образ. Рассмотренные выше примеры наглядно продемонстрировали, как ренессансные мастера, согласовывая перспективное построение с ритмической и смысловой организацией композиции, выделяли в ней особо значащие части, внутренние связи между которыми помогала установить перспектива.
О. Г. Махо
Armae et litterae. Место науки в интарсиях студиоло Федерико да Монтефельтро в Урбино и Губбио
Студиоло князя эпохи Возрождения является своего рода автопрезентацией, и к студиоло Федерико да Монтефельтро в Урбино и Губбио это относится едва ли не более, чем к какому-нибудь другому из известных нам[443]443
Cheles I. The Studiolo of Urbino: An Iconographic Investigation. Wiesbaden, 1986; Махо О. Г. Студиоло итальянских правителей эпохи Возрождения. Эволюция концепции // Пространство культуры. 2010. № 4. С. 8–17.
[Закрыть]. Программа оформления обоих помещений представляет собой развернутую характеристику герцога, предполагает создание его образа, конечно, не лишенного определенной доли идеализации. Однако где как не в кабинете человек не просто является самим собой, но и стремится к тому, чтобы быть таким, каким он хочет. Одним из девизов Федерико был Armae et litterae[444]444
Военные доблести и Науки (лат.).
[Закрыть], перефразированное Fortitudo et sapientia[445]445
Сила и Мудрость (лат.).
[Закрыть] древних, и представляется весьма важным рассмотреть, как же они соотносятся в той интерпретации идеального образа герцога, которую представляют его студиоло.
Эстетическое звучание декора обоих этих помещений кажется в высшей степени полифоническим. Там используются различные виды искусства: панно в технике интарсии на стенах, живопись в верхнем ярусе над ними, окрашенный резной кессонированный потолок. Все они содержательно наполнены, а не только изобразительно активны, в случае панно интарсий даже сверхактивны в своем поразительном натурализме[446]446
Махо О. Г. Итальянская интарсия эпохи Возрождения, пространство изображения и пространство интерьера // Проблемы развития зарубежного и русского искусства. СПб., 1995. С. 18–20.
[Закрыть], а кроме того, и многослойны в своей содержательности. В ней есть и прямое буквальное значение, и эмблематическое, и аллегорическое, которое, в свою очередь, тоже является многозначным. При всей важности гармонии цельного ансамбля можно признать, что ведущая роль в нем, вероятно, принадлежит интарсиям, и на них представляется существенным остановиться главным образом.
В отношении авторства проекта ансамбля интарсий студиоло существовали и существуют разные мнения. Общепризнано несомненное влияние Боттичелли на характер интерпретации урбинских добродетелей. Высочайший уровень технического мастерства разработки и выполнения композиций панно делает несомненным флорентийское происхождение исполнителей. На сегодняшний день весьма убедительным можно считать предположение, что автором сочинения натюрмортных композиций мог являться Франческо ди Джорджо Мартини. Что же до исполнения самих панно, то в них видится различие стиля: в Урбино это все же продукция мастерской Баччо Понтелли и его брата Пьеро[447]447
Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. II; Wilmering A. M. Le tarsie rinascimentali e il restauro dello studiolo di Gubbio. Milano, 2007. P. 103–121.
[Закрыть], а не Джулиано и Бенедетто да Майано[448]448
Ferretti M. I maestri della prospettiva // Storia dell’arte italiana. Torino, 1982. P. III. Vol. IV. P. 517–524; Bagatin P. L. Le tarsie dello studiolo d’Urbino. Trieste, 1993. P. 102–103.
[Закрыть], которые создавали панно для Губбио[449]449
Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. II; Wilmering A. M. Le tarsie rinascimentali…
[Закрыть].
Входящий в студиоло урбинского Палаццо Дукале человек попадает в очень маленькое по размерам помещение (3,60 × 3,35 м) и оказывается окружен шкафами с открытыми и закрытыми дверцами, под ними расположены откидные скамьи, на которых, как и в шкафах, лежит множество разнообразных предметов[450]450
Каталог интарсий урбинского студиоло см.: Bagatin P. L. Le tarsie dello studiolo d’Urbino.
[Закрыть]. Пространство настолько мало, что почти нет возможности перемещаться внутри него, фактически точка зрения, с которой воспринимается вся декорация, оказывается фиксированной. Вместе с тем, то минимальное движение, которое все-таки совершает попадающий в студиоло человек, оказывается запрограммированным (см. илл. 1). Если это посетитель, входящий из парадной части дворца[451]451
О месте студиоло в резиденции см.: Liebenwein W. Studiolo. Storia e tipologia di uno spazio culturale. Modena, 1988; Makho O. La pièce la plus intime des appartements des souverains italiens de la Renaissance (Le studiolo dans la structure architecturale de la résidance) // Art and Literature Scientific and Analytical Journal TEXTS. 2013. № 4. P. 77–90.
[Закрыть], то есть не сам хозяин, а гость, на прочтение которым программы рассчитано воздействие оформления, то перед ним в первую очередь оказывается северная стена кабинета. Однако и сама структура помещения (входная дверь расположена в углу, и входящий, делая пару шагов, двигается вдоль стены слева от себя, небольшое же пространство студиоло остается справа), и то, что единственный источник света находится слева, на западной стене, заставляет повернуться вправо и обратить свой взгляд на восточную стену – именно она является главной в интарсиированном декоре.
В отличие от других стен, ровных (северная и южная) или почти ровных (западная) и более мелко расчлененных композициями интарсий, восточная стена, самая длинная в помещении, имеет выступ в средней части и разделена только на три зоны, – таким образом, ее членение оказывается не просто иллюзорным, но и физическим (см. илл. 2–3). Композиции основной зоны этой стены крупнее по размерам других, что тоже обращает на них особое внимание. На левом панно за распахнутыми занавесками представлено внутреннее пространство шкафа, заполненного предметами вооружения. Некоторые части доспеха выглядят аккуратно подвешенными, другие же кажутся снятыми и положенными в некоторой спешке: одна шпора, например, лежит в шкафу, другая же – на скамье перед ним. Все эти предметы, несомненно, являются знаками военной доблести хозяина кабинета, непременными спутниками его воинской деятельности. Представляется при этом, что здесь они показаны так, что создается впечатление, будто Федерико, вернувшись в свою резиденцию, стремился освободиться от них побыстрее. Если в большинстве случаев на других стенах в средней зоне интарсий представлены откидные скамьи, то здесь скамья – крышка кассапанки, и пространство нижней зоны зрительно оказывается несколько более плотно заполненным, чем в других случаях.
В правой же части восточной стены представлено пространство кажущееся гораздо более обширным левого. Если там между обрамляющими шкаф пилястрами были еще драпировки, а над скамьей – цоколь, украшенный лавровыми ветвями, символизирующими военную славу, то здесь сразу за пилястрами от уровня скамьи открывается угол небольшой комнаты. Две ее стены, которые мы видим, совершенно лишены какого бы то ни было декора, каждая из них прорезана полуциркульным окном. Стены опоясывают неширокие скамьи, приподнятые на невысокую ступеньку; на одной из скамей в рабочем беспорядке видны три книги. В углу комнаты, придвинутый к скамьям, стоит изящных пропорций круглый стол на восьмиугольном основании. На его столешнице – три книги и песочные часы, а в центре стола укреплен четырехгранный пюпитр, на видимых сторонах которого находятся еще три книги с драгоценными накладками и застежками на переплетах. Вверху пюпитра размещена остроумной конструкции лампа, позволяющая освещать при чтении книгу, находящуюся на любой стороне пюпитра. В вершину пюпитра в центре вставлен стержень, который венчает шар. На нем стоит фигурка Амура, держащего шнур с подвешенным к нему фонарем. Шнур же перекинут через небольшой ворот на горизонтальном стержне, который можно поворачивать в любую сторону. Появление здесь Амура может быть интерпретировано как аллегория любви к науке. На фризе этой комнаты читается фрагмент надписи «CUS.MONTEFELTRIUS.DUX.URBINI.MONTISF.», которая почти буквально соответствует надписи на фризе самого студиоло – «FEDERICUS MONTEFELTRUS / DUX URBINI MONTIS / FERITRI AC / DURANTIS COMES SER / ENISSIMI REGIS SICILIE CAPITANEUS GENERALIS SANCTEQUE ROMANE ECCLESIE GONFALONERIUS MCCCCLXXVI»[452]452
«ФЕДЕРИКО МОНТЕФЕЛЬТРО ГЕРЦОГ УРБИНО СВЕТЛЕЙШИЙ ГРАФ МОНТЕФЕЛЬРТО И ДУРАНТЕ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ КОРОЛЕВСТВА СИЦИЛИИ ГОНФАЛОНЬЕР СВЯТОЙ РИМСКОЙ ЦЕРКВИ 1476» (лат.).
[Закрыть], являющейся развернутым титулованием хозяина. Комната эта, соединяющая в себе аскетизм самого помещения и изощренную элегантность предметов для научных занятий, и есть собственно кабинет Федерико-гуманиста. Она принципиально отличается своей простотой от обладающего среди прочих и репрезентативной функцией студиоло Федерико-правителя.
В центральной части восточной стены между пилястрами открывается самая далекая перспектива – за лоджией, ограниченной величавой тройной аркадой, вызывающей определенные ассоциации с триумфальной аркой, виден обширный светлый пейзаж с водоемом в середине, в водах которого отражаются холмы и город, окруженный стенами с башнями. Дальше простираются поля и горы, на которых стоят небольшие крепости с оборонительными башнями. Напротив, на западной стене, есть дверь, через которую можно выйти на лоджию, откуда открывается панорамный вид на окрестности Урбино. Возникает некоторая перекличка реального и иллюзорного пейзажей, хотя в композиции интарсии нет прямого соответствия реальному виду. Если холмы и горы, поля и рощи окружают город, то водоем делает композицию панно образом идеальным, добавляя иллюзорному миру полноту совершенства. На переднем плане, на фоне сияющих светлых крупных мраморных плит, которыми вымощен пол лоджии, контрастно выделяются белка, достающая ядро ореха, и корзина с плодами – гранатами, яблоками и грушами. Белка символизирует правителя, который благодаря своей мудрости, рожденной гуманистическими занятиями (ниша справа), и военному искусству (ниша слева), способен защитить свое государство и привести его к процветанию. Именно на благоденствие и процветание указывает полная плодов корзина рядом. Эта композиция является центральной во всем ансамбле панно, что, кроме аллегорического содержания, подчеркнуто и формально-эстетически. Здесь наиболее ясно читается центральная ось перспективного построения, которую определяет четко выделенная линия между плитами вымостки, зрительно продолжающаяся осью средней арки.
На первый взгляд образ правителя строится на равновесии военного искусства и гуманистической мудрости, но мы уже обратили внимание на то, что пространство оружейного шкафа гораздо теснее, чем пространство иллюзорного кабинета. Можно заметить, что белка повернулась именно в его сторону. Но это далеко не все: в той части студиоло, где представлено изображение кабинета, находится единственная действительно откидывающаяся скамья и опускающийся пюпитр, то есть только эта часть помещения несет реальную функциональную нагрузку.
Кроме того, на северной стене, в углу рядом с оружейным шкафом, находится изображение самого Федерико да Монтефельтро (см. илл. 4). Изображение расположено так, что оно повернуто спиной к предметам вооружения, словно скинувшим доспехи и переоблачившимся в светскую одежду. Кажется, что герцог здесь воплощает тот тип особого, духовного, общения с великими мудрецами, которое имело в ренессансной культуре традицию, восходящую к Петрарке[453]453
Liebenwein W. Studiolo. Storia e tipologia di uno spazio culturale. P. 131–132.
[Закрыть], а позже едва ли не наиболее близко к тому, что мы видим здесь, в урбинском студиоло, было описано Никколо Маккиавелли в его знаменитом письме к Франческо Веттори от 10 декабря 1513 г., где он говорит о дне, заполненном суетными хлопотами, а затем завершает свое повествование: «С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в свой кабинет, у порога сбрасываю будничное платье, полное грязи и сора, и облачаюсь в царственные и величавые одежды; и, надлежащим образом переодетый, вхожу в античные дворцы к античным людям. Там, с любовью ими принятый, я вкушаю ту пищу, которая единственно моя и для которой я рожден: там я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о разумных основаниях их действий, и они мне приветливо отвечают. И я не чувствую на протяжении четырех часов никакой скуки; я забываю все печали, не боюсь бедности, и меня не приводит в смятение смерть; я целиком переношусь к ним»[454]454
Перевод: Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни, стиль мышления. М., 1978. C. 59.
[Закрыть]. Присутствие в верхней части стен портретов государей, ученых, поэтов[455]455
Из 28 портретов, выполненных Йостом ван Вассенхове при участии Педро Берругете, сегодня половина находится в Урбино, а другие 14 портретов входят в собрание Лувра, Париж.
[Закрыть], диалог с которыми был несомненно важен для Федерико, развивает этот образ интимного интеллектуального общения, особенно в силу присутствия среди изображенных любимого и почитаемого учителя Витторино да Фельтре и политических соратников – пап Пия II и Сикста IV, а также кардинала Виссариона.
Фигура герцога представлена в интарсии в полный рост в своего рода тоге гуманиста, на его груди – цепь, а чуть ниже фибула, на которой читается надпись DECORUM, – обе они связаны с орденом горностая, которым урбинский правитель был отмечен в 1474 г. королем Неаполя Фердинандом Арагонским. По обыкновению (после ранения на турнире 1450 г., лишившего его правого глаза), лицо Федерико представлено в профиль, что подчеркивает его суровую выразительность. Правой рукой он приподнимает широкие складки своей одежды, а левой держит копье, опустив его острие в землю в знак мира и одновременно господства. Герцог несколько театрально предстает на темном фоне в неглубоком пространстве, которое открывается взгляду благодаря распахивающимся драпировкам, подобным драпировкам шкафа с оружием по соседству. Это панно в оформлении студиоло стоит в одном ряду с изображениями трех христианских добродетелей, и образ Федерико совершенно определенно сближается с ними, хотя композиционно это сближение не абсолютно: Вера, Надежда и Милосердие представлены в открытых нишах с раковинообразным или полуциркульным завершением. В портретном изображении, как и в композициях восточной стены, присутствует взаимодействие образов жизни деятельной воина и политика и жизни созерцательной человека гуманистического круга, покровителя ученых и любителя искусств. При этом снова можно отметить, что и здесь читается некоторое предпочтение идеала vita contemplativa. Такая концепция усиливается и тем, как представлены в интарсиях еще присутствующие предметы вооружения, кроме уже упомянутых. В нижней части северной стены – это отставленный меч, прислоненный к поднятой скамье, а напротив, на южной стене, – булава. В символическом отношении оба эти предмета являются воплощением силы и власти, но меч, вместе с тем, является воплощением мудрости, а меч острием вниз – правосудия. В следующей за секцией с мечом секции интарсий, на крюке, прикрепленном к верхней полке шкафа, на изящном витом шнуре с кисточкой висит кинжал, судя по совершенно аналогичному оформлению рукояти, составляющий пару мечу, а в аллегорическом смысле воплощающий еще одну добродетель – умеренность. Этим исчерпывается военная тематика в интарсиях студиоло, впрочем, отделенные некоторым расстоянием от оружейного шкафа меч с кинжалом и булава являют собой прежде всего, символы доблести государя, а не воина, особенно если иметь в виду, что представленный меч – это парадное оружие, дарованное Федерико да Монтефельтро папой.
Что же касается изображений, связанных с наукой, то они гораздо более многочисленны. Если воспринимать книги в качестве знака ученых занятий (хотя среди томов, представленных в студиоло, есть и Гомер, и Вергилий, и музыкальные фолианты), то они заполняют полки всех четырех шкафов южной стены, они есть в одном из двух панно с предметами на южной стене, а также в трех из шести (включая створки двери) – западной стены. То есть, не считая те части стен, где представлены фигуры, книги присутствуют на трех четвертях из панно этих трех стен, лежат на скамье у восточной стены, а в еще одном шкафу на западной стене есть исписанный лист, вероятно, пергамена. Наконец, книги видны в низком шкафу под центральной композицией восточной стены. Особенно много книг в шкафах у северной стены, с которой начинает оглядывать студиоло вошедший в него из парадной части дворца посетитель. Некоторые из них опознаются: кроме уже упомянутых томов Вергилия и Гомера, это Библия и труды Дунса Скотта, а также Цицерон и Сенека, то есть определенно преобладает интерес к античным авторам. Любопытно, что открытые книги, в которых достаточно ясно читается написанное, – это музыкальные рукописи, современные Федерико да Монтефельтро, но они несколько уводят нас в сторону от темы науки, будучи скорее связаны с многочисленными и изысканными музыкальными инструментами, которые представлены в студиоло.
В шкафу у южной стены книги соседствуют с научными инструментами (см. илл. 5). На верхней полке над книгами подвешены астрономические инструменты – астролябия и армиллярная сфера. На нижней полке того же шкафа изображена восьмигранная чернильница с пером и ножичком для его заточки, на которой читается FEDE[456]456
Вероятно, это часть имени FEDERICO, в то же время означающая «Вера» (она же «Верность»).
[Закрыть], то есть определяется ее несомненная принадлежность хозяину кабинета. Впрочем, это может быть прочитано и как указание на верность как добродетель, равно и в общем смысле, и в смысле верности ученым занятиям. Рядом – опирающийся на книги маццоккьо[457]457
Маццоккьо – головной убор в форме капюшона, укрепленного на основу в виде набитого шерстью обруча, который, как правило, имел грани. Этот граненый обруч и был одним из излюбленных мотивов перспективных штудий.
[Закрыть], изображение которого было предметом особой гордости для рисовальщиков и мастеров интарсий, стремившихся продемонстрировать свою геометрическую ловкость, и висящая рядом на гвоздике доска для арифметических вычислений. В качестве своего рода инструментов могут, вероятно, быть восприняты и часы, которые представлены в студиоло и клепсидрами – в изображении кабинета и в одном из шкафов северной стены, и механическими с гирями – на створке двери западной стены. Часы представляют собой прибор, измеряющий время, но несомненно воплощают и идею краткости отмеренного человеку срока, скоротечности жизни перед лицом вечной мудрости и совершенства.
Переходя от прямого натуралистического восприятия предметов изображения в интарсиях к их аллегорической интерпретации, следует отметить, что в них присутствует множество различных тем, которые вряд ли могут быть сведены к однолинейной программе. Имея в виду интересующую нас в данном случае проблематику, среди предметов в шкафах и на скамьях с уверенностью можно найти атрибуты четырех из свободных искусств тривиума и квадривиума: сосуд с двумя ручками на западной стене как атрибут Грамматики, доска с отверстиями на южной стене как атрибут Арифметики, армиллярная сфера полкой выше – Астрономии, оргáн в соседнем шкафу – Музыки. Менее уверенно можно связать с образом Риторики попугаев и часы на створках двери в северо-западном углу студиоло, а с образом Геометрии – маццоккьо, изображение которого представляет собой сложнейшую геометрическую задачу. Прямое же указание на Диалектику найти еще сложнее, впрочем, с нею можно связать образ книги.
Если от средневековой системы наук продвинуться глубже к античности и обратиться к образам покровительствующих им муз, то и здесь есть некоторое, но неполное присутствие их атрибутов: с Уранией можно связать сферу, с Эвтерпой – флейты, с Терпсихорой – лиру да браччо, с Эрато – тамбурин, а с Полигимнией – оргáн. Атрибутами Каллиопы являются книга и письменные принадлежности; в студиоло это не просто книги, а произведения эпической поэзии, поэмы Гомера и Вергилия. Клио представляет свиток пергамена – можно считать его присутствующим в шкафу на северной стене, особенно если иметь в виду латинскую надпись VIRTUTIBUS ITUR AD ASTRA[458]458
Добродетели ведут к звездам (лат.).
[Закрыть] на нем и соседство знака ордена подвязки и парадного кинжала. С образами Талии и Мельпомены связаны маски или, как и с некоторыми другими музами, музыкальные инструменты, ребек и рог. Однако если отсутствие масок очевидно, то присутствие музыкальных инструментов, как струнных, так и духовых, может указывать на аллегорическое присутствие и этих муз. С одной стороны, музам было специально посвящено другое помещение в Урбинском дворце – святилище муз, где были их изображения, выполненные Джованни Санти и Тимотео Вити, (ныне – во Флоренции, Палаццо Корсини), с другой же – здесь, в студиоло, в шкафу у западной стены (то есть напротив стены с главной композицией) стоит открытый музыкальный фолиант, где читается канцона во славу хозяина дома Bella gerit musasque colit Federicus omnium maximus Italiorum Dux foris atque domi[459]459
Победитель войны и поклонник муз, Федерико, величайший итальянский герцог и дома, и везде (лат.).
[Закрыть]. Канцона эта возвращает нас к главной теме программы студиоло – гармоническому взаимодействию жизни деятельной и созерцательной.
Однако сделанные наблюдения приводят к мысли, что если в идеальном образе Федерико да Монтефельтро этот баланс стремился к равновесию, то в интарсиях и в студиоло в целом, вероятно, можно говорить о некотором превалировании ученой деятельности. Что до студиоло в целом, то расположенные в верхней части стен над поясом интарсий изображения великих мужей еще более усиливают этот акцент. Особенность состава серии в том, что в ней отсутствуют в других случаях непременные и важные героические персонажи, максимальная активность деятельности среди представленных персонажей принадлежит правителям, законодателям, папам, то есть и здесь подчеркнута активность скорее интеллектуальная. Таким образом, между войной и наукой некоторый приоритет отдается второмй.
Вслед за урбинским Федерико да Монтефельтро устраивает студиоло и в своей резиденции в Губбио (1479–1482), не столь официальной, но связанной с личными обстоятельствами, которые делали этот город, место и его собственного рождения, и рождения его долгожданного наследника Гвидобальдо, очень важным для герцога. В отличие от урбинских, находящихся in citu, эугубинские интарсии после некоторых перипетий в своей судьбе оказались в коллекции Метрополитен-музея в Нью-Йорке[460]460
Наиболее подробно см.: Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. I; Raggio О. Il Palazzo Ducale di Gubbio e il restauro del suo studiolo. Milano, 2007.
[Закрыть] (см. илл. 6–8). В этом декоративном ансамбле, который нередко называют почти повторением первого, интересующая нас тема тоже звучит. Однако если в урбинском дворце в оформлении студиоло явно доминировала весьма сложная философская программа, то в Губбио кажется, что главной задачей авторов интарсий было выразить особое пристрастие хозяина кабинета к математике и перспективе. Именно абсолютная точность иллюзионистической системы интарсиированного декора представляется едва ли не главным моментом его программы. Оформление студиоло становится несколько более цельным в формальном отношении, но несколько более камерным по своей сути, притом что студиоло в Губбио немного больше урбинского по размеру (5,13 × 3,81 м).
Входящий в этот студиоло человек оказывается в помещении с двумя короткими стенами (одна из которых к тому же прорезана глубокой дверной нишей) и стеной с оконной нишей напротив длинной стены, которая акцентирует на себе внимание как главная. Это впечатление усиливается тем, что длинная стена оказывается наиболее хорошо освещенной. Кроме того, весьма строгая линейная перспектива, создающая абсолютную иллюзию трехмерности изображенных, как и в Урбино, шкафов и скамей, определяет позицию взаимодействующего со всей этой системой зрителя в условном, учитывая неправильную форму помещения, центре. Едва ли не главным ориентиром для глаза становится в первую очередь маццокьо, лежащий в середине скамьи, представленной у длинной стены. Он сделан, по существу, центральным узлом всей системы построения линейной перспективы этой стены. Такое его место и положение, в отличие от совершенно аналогичного предмета, стоящего в одном из шкафов в Урбино, недвусмысленно указывает на ведущую роль геометрии и перспективы в эугубинском студиоло. Кроме того, в интарсиях в Губбио более последовательно и тщательно проработаны тени, усиливающие эффект обманки.
Во всех шкафах длинной стены, как и короткой, не прорезанной дверью, представлены книги. К сожалению, неоднократные не слишком удачные старые реставрации не позволяют видеть некоторые детали, о существовании которых известно, но они оказались утраченными, – например, тексты, читавшиеся прежде на страницах. Книги в Губбио изображены открытыми и закрытыми, располагающимися, как и другие предметы, более свободно, чем в Урбино, что опять же подчеркивает перспективную глубину шкафов. В центральном шкафу, кроме того, можно увидеть висящими письменные принадлежности – деревянный пенал, украшенный в технике интарсии, и небольшую, вероятно, металлическую чернильницу. В кабинете Федерико, страстного любителя рукописных книг, их особое место можно считать закономерным.
Точность и детальность воспроизведения инструментов в интарсиях Губбио, как и урбинских, создает впечатление, что образцом для них служили предметы, принадлежащие герцогу. В одном из шкафов на крючке висит латунная армиллярная сфера с ручкой из слоновой кости или дерева. Небольшой глобус точно воспроизводит геоцентрическую систему Птолемея, он имеет сетку, представляющую небесные координаты: арктический и антарктический круги, экватор, меридианы и широкое наклонное кольцо эклиптики. У этой армиллярной сферы отсутствуют тропики и на кольце эклиптики нет изображений знаков зодиака, в отличие от той, что представлена в урбинском студиоло – с двумя кольцами тропиков и эклиптикой с иным наклоном, возможно воспроизводящей другой инструмент коллекции герцога. Как и в урбинской интарсии, в Губбио с армиллярной сферой соседствует квадрант, который использовался как для астрономических измерений, так и для тех, что необходимы были в военном деле.
В другом шкафу, изображенном на панно стены, расположенной по правую руку от главной, длинной, рядом с лирой да браччо, циркулем и клепсидрой на крюк подвешен металлический угломер с отвесом. Все эти предметы указывают на измерение и пропорции. Угломер с отвесом применялся строителями и архитекторами, а в военном деле – для расчета расстояния. Циркуль использовался для измерения расстояния на бумаге и для определения масштаба, в то время как клепсидра служила для измерения времени, цитра же намекает на теорию гармонических пропорций в музыке.
Предметы, связанные с ученой деятельностью, есть и на панно, расположенном слева в оконном проеме (если стоять лицом к главной стене). Однако это особая группа предметов, адресующая нас к новой эпохе – правлению Гвидобальдо, отчего этот кабинет иногда называют студиоло Гвидобальдо да Монтефельтро. К моменту смерти Федерико в сентябре 1482 г. работы по оформлению эугубинского студиоло не были завершены. На раме круглого стального зеркала между языками пламени, бывшими одной из эмблем Федерико, читаются золотые буквы G˖BA˖LDO˖DX, указывающие на титул, унаследованный Гвидобальдо после смерти отца. В нижней части шкафа здесь представлены чернильница в форме кубка на восьмигранном основании с перочинным ножом и гусиным пером, а также тяжелая раскрытая книга, которая, кажется, ждет своего владельца. Странно, что высокий пюпитр поставлен на скамью, а не на пол, – это создает необычное впечатление. Кажется, что читавший книгу человек недавно отошел, что чтение было неожиданно прервано, о чем может говорить и подвешенный к пюпитру чехол с увеличительным стеклом. Кроме того, в пюпитр вложен свиток, а сбоку на гвозде висит ключ.
Лежащая на большом пюпитре раскрытая книга – рукопись «Энеиды» Вергилия, текст которой хорошо читается благодаря яркому свету из окна. Пассаж из поэмы является аллюзией на гибель Федерико да Монтефельтро на войне. В X книге описывается сражение между Турном, свирепым вождем рутулов, и молодым аркадцем Паллантом, сражавшимся на стороне троянцев. В этом кровавом столкновении Паллант был убит по предсказанию Зевса:
Можно предполагать, что панно оконного проема должны были быть выполнены в последнюю очередь. Это наиболее скромное место в студиоло, куда был внедрен намек на Гвидобальдо – законного наследника, но очень юным, одиннадцатилетним, вынужденного занять отцовское место. Рисунку этого панно, весьма вероятно заказанного Оттавиано дельи Убальдини, свойственны определенная композиционная оригинальность и даже, как кажется, несколько драматическое звучание, связанные с Франческо ди Джорджо, продолжавшим руководить работами в палаццо в Губбио.
Если проследить в Губбио важное для урбинского студиоло соотношение ARMAE ET LITTERAE, то военные атрибуты, за исключением кинжала, подобного, но не точно такого, как в Урбино висит неподалеку от меча, находятся здесь только в одной части студиоло. Это панно расположено справа за спиной стоящего лицом к главной стене, то есть в этом случае совершенно определенно они поставлены на второстепенное место, хотя здесь представлено парадное оружие. На скамье помещен герцогский меч Федерико, пожалованный ему папой, который мы видели и в урбинских интарсиях, только здесь он изображен без ножен, а головка его эфеса оказалась утрачена во время старой реставрации. Выше, в полуоткрытом шкафу находятся еще пять предметов парадного вооружения. На нижней полке представлены: пара поножей, латная перчатка с подвижными пальцами, золоченые шпоры со звездочками и палица. Все они напоминают предметы вооружения из урбинского студиоло. Вместе с тем знаменитый шлем с забралом Федерико заменен в Губбио на импозантный парадный круглый шлем с сияющим солнцем в верхней части, от которого нисходят золоченые языки пламени. Венчает шлем расположенный в самом центре и выступающий в качестве его гребня орел Монтефельтро с поднятыми крыльями, стоящий на одной лапе и держащий в когтях другой геральдический щит. Этот шлем, покрытый венецианской тканью, с отверстием для лица в форме буквы Т – типичный итальянский шлем all’antica, бытовавший между 1440 и 1480 гг. Его украшают отдельно отлитый борт, золоченый или посеребренный, украшенный эмалью и драгоценными камнями, и тончайшим образом промоделированный орел, тоже из позолоченного или посеребренного металла. Это делает шлем очень напоминающим тот, что был заказан флорентийской синьорией Антонио Поллайоло, чтобы быть презентованным Федерико да Монтефельтро в честь победы при Вольтерре[462]462
Lo studiolo di Federico da Montefeltro. Vol. I; Raggio О. Il Palazzo Ducale… P. 26.
[Закрыть]. Таким образом, можно отметить, что присутствующее в интарсиях студиоло в Губбио оружие связано более с представительской, нежели с полководческой деятельностью.
В верхней части стен студиоло в Губбио располагались живописные композиции, где коленопреклоненными перед свободными искусствами были представлены владетельные князья, в их числе и сам Федерико да Монтефельтро и, вероятно, юный Гвидобальдо[463]463
Из семи, как можно предполагать, композиций серии дошли до наших дней две, хранящиеся ныне в лондонской Национальной галерее. Еще две, погибшие во время Второй мировой войны во время пожара в Берлине, известны по старым фотографиям. Об этих композициях нам приходилось говорить на конференции «Воспитание и образование в культуре Возрождения» в 2013 г. (см. Махо О. Г. Государь перед лицом Свободных Искусств (композиции Йоса ван Вассенхове для студиоло в Губбио) // Искусствознание. 2014. № 1–2. С. 270–289).
[Закрыть]. Однако тема свободных искусств присутствует в Губбио не только в живописи – совершенно очевидно в аллегорической форме она читается и в интарсиях. Причем как геометрическая перспектива, так и набор аллегорий, равно языческих и христианских, видятся здесь более строгими.
В интарсиях эугубинского студиоло можно найти полную систему неоплатонического постижения и понимания универсума. С областью чувственного постижения мира связаны музы – все они присутствуют в студиоло, представленные своими атрибутами: книга и перо Калиопы, арфа Эрато, свиток Клио, армиллярная сфера Урании, оргáн Полигимнии, двойная флейта Эвтерпы, лира да браччо Терпсихоры, рог Мельпомены и ребек Талии. Следующий уровень – сфера рационального знания, представленная свободными искусствами тривиума и квадривиума: сосуд с двумя ручками олицетворяет Грамматику, попугай в клетке – Риторику, ключ – Диалектику, маццоккьо и угломер с отвесом – Геометрию, коробка с зернами для счета – Арифметику, музыкальные инструменты и ключ в форме буквы «τ» для натягивания струн – Музыку и армиллярная сфера – Астрономию. Наконец, высший уровень, область морали, выражают главные добродетели: Справедливость олицетворяет меч, вынутый из ножен, Умеренность – кинжал в ножнах, Силу – булава, а Чистоту – зеркало. Кроме того, несомненны неоднократные указания на бег времени и краткость срока, отмеренного человеку: это и песочные часы, и свеча в подсвечнике, и фрагмент из «Энеиды», который, учитывая гибель Федерико, безвременно ушедшего из жизни до завершения оформления студиоло, выглядит и его духовным завещанием, и эпитафией ему. Посмертное окончание работ в Губбио, наложило дополнительный мемориальный отпечаток на то, как прочитывается его программа. Кажется, что она приобретает дополнительную строгость и сдержанность.
