Текст книги "Образование, воспитание, наука в культуре эпохи Возрождения"

Работы Леонардо станут известными с XVIII в., так что сложно говорить о его влиянии на развитие науки Возрождения. Но в XVI в. уже целый ряд исследователей обращался к наблюдению и опыту, так что развитие научного метода становилось требованием времени.

На первый план в XVI в. вышла космология. Наблюдение солнечных и лунных затмений, прохождения планет вблизи Земли были известны и в Средние века. В эпоху Возрождения, когда стали доступны работы древних ученых, у университетских магистров (прежде всего Падуи), появились первые сомнения в системе Птолемея, принятой Средневековьем. В соответствии с этой системой, Земля шарообразна, она неподвижна и находится в центре небесного свода; небосвод имеет сферическую форму и вращается как твердая сфера вокруг Земли, делая один оборот за сутки; планеты (в их числе Солнце и Луна) тоже вращаются вокруг Земли[534]534
  Щеглов В. П. Жизненный путь Николая Коперника // Николай Коперник. К 500‑летию со дня рождения. 1473–1943. М., 1973. С. 30–31.


[Закрыть].

С опровержением многовековой геоцентрической системы выступил Н. Коперник (1473–1543), польский ученый, получивший образование в Краковском, Болонском и Падуанском университетах, где он изучал древние языки и познакомился с новыми астрономическими наблюдениями. Главное «новшество» Коперника состояло в том, что он ввел в науку принцип относительного восприятия движений. Не всякое кажущееся, видимое движение, говорил он, действительно, и не всякое действительное движение заметно. Такой подход привел его в его знаменитом трактате «О вращении небесных сфер» (1543) к ряду важнейших для астрономии выводов гелиоцентрического характера. Открытый только в 1877 г., Малый комментарий, написанный Коперником до 1515 г., кратко излагает основные идеи ученого: центр Земли не является центром мира, но только центром тяготения и центром лунной орбиты; все сферы движутся вокруг Солнца; Земля вращается в суточном движении вокруг своих полюсов; все замеченные у Солнца движения свойственны не ему, но принадлежат Земле, которая вращается вокруг Солнца[535]535
  Веселовский И.Н., Белый Ю. Николай Коперник. М., 1974. С. 210–211.


[Закрыть].

Отказавшись от геоцентризма и приняв гелиоцентрический взгляд на строение Солнечной системы, Коперник создал новую картину мира. Его идеи оказали сильное влияние на развитие естествознания и прежде всего астрономии, математики и механики. С ними связаны научные открытия Кеплера, Галилея, Ньютона и в философии – Дж. Бруно, провозгласившего идеи бесконечности Вселенной и множественности миров.

Церковь не сразу поняла опасность открытия Коперника. Только в 1646 г. инквизиция осудила его учение и запретила его работы. В книге «О вращении небесных сфер», печатный экземпляр которой Коперник получил, по преданию, в день смерти, было предисловие, написанное Осиандером, редактором, скептически относившимся ко всем астрономическим теориям. Гелиоцентрическая система преподносилась им как некий способ расчета движений небесных светил, имеющий такое же право на существование, как и геоцентрическая система. Точка зрения Коперника была иной. И его собственное предисловие было опубликовано только в 1854 г.[536]536
  Гребенников Е. А. Николай Коперник. К 500‑летию со дня рождения. М., 1973. С. 29–30.


[Закрыть]

Интенсивное развитие наук о природе связано в XVI в. и с Великими географическими открытиями. Эпоха Великих географических открытий способствовала развитию зоологии, ботаники, антропологии, астрономии. После плаваний Христофора Колумба (1451–1506), Васко де Гамы (1460–1524), Фернанда Магеллана (1480–1521) шарообразность Земли была доказана практикой. Было подтверждено и существование неизвестных обитаемых миров. Открытие новых земель с новым растительным и животным миром, новыми людьми побуждало заняться природой этих земель и обостряло интерес к природе своих земель. Появился новый вид научного исследования – научная экспедиция. Природу Восточного Средиземноморья описал французский натуралист Пьер Белон в 1546–1548 гг. Нидерландский врач и ботаник Карл Клузий опубликовал описание редких растений в Испании (1576), позже – Австрии и Паннонии, Западной Словакии (1583). С XVI в. начинается изучение природы Америки. Томас Харриот в 1585–1586 гг. описал природу Северной Каролины[537]537
  Фолта Я., Новы Л. История естествознания в датах. М., 1987. С. 95, 100–101.


[Закрыть].

В некоторых университетах Италии (в Болонье, Ферраре) появляются кафедры ботаники, которая в XVI в. превращается в независимую и процветающую науку[538]538
  Schmitt Ch. B. Filosofia e scienza delle università italiane del XVI secolo // Il Rinascimento. Interpretazioni e problem. Roma-Bari, 1979. P. 377–379.


[Закрыть]. Открываются первые ботанические сады (в 30‑е гг. в Северной Италии; в Цюрихе ботанический сад был основан швейцарским естествоиспытателем и врачом Конрадом Гесснером [1516–1565]) и зоологические музеи, составляются гербарии. В 1542 г. немецкий врач и ботаник Леонард Фукс изготовил гербарий, который был снабжен описаниями и рисунками растений. Французский естествоиспытатель и художник Бернар Палисси опубликовал опыты питания растений (1563). Первая система растительного мира, основанная на различии растений по способу питания, росту и размножению, предложена итальянским врачом и естествоиспытателем Андреа Чезальпино (1583)[539]539
  Фолта Я., Новы Л. История естествознания в датах. С. 99–100.


[Закрыть].

Были достигнуты успехи и в зоологии. Болонский натуралист Улиссе Альдрованди (1522–1605) в своих путешествиях наблюдал за природой, собирал коллекции. Он оставил книги о животных – птицах, рыбах, парнокопытных, ископаемых животных, окаменелостях, китах, составившие как бы части большой энциклопедии. В книгах привлек много собственных наблюдений, особенно в эмбриологии. Но у него есть сведения о животном мире, почерпнутые, видимо, из средневековых бестиариев, рассказов о животных, драконах, монстрах со множеством голов, русалках и т. п. Гесснер написал четыре тома «Истории животных, где впервые дал классификации основных видов животных» (четвероногие, земноводные, птицы, рыбы, змеи). Он занимался еще минералогией, палеонтологией, описанием горячих источников.

Наибольшие результаты имела медицина, со времен Средневековья включавшая в себя разные ветви знания. Достижения медицины того времени (в единстве с естествознанием в целом) изложил в книге «Естественные составные части медицины» Ж. Френель. Одним из наиболее ярких представителей медицины был Андреас Везалий (1514–1564), естествоиспытатель и врач[540]540
  См.: Бергер Е. Е. Везалий // Культура Возрождения. Энциклопедия. М., 2007. Т. 1. С. 301–303; Чикин С. Я. Врачи-философы. М., 1990. С. 98–99.


[Закрыть]. Расцвет его деятельности относится ко времени его работы в Падуанском университете, где были сильны традиции в преподавании анатомии и где Везалий получил возможность широко заниматься анатомией (ему передавались тела казненных преступников). На основе богатого опыта в 1538 г. вышли его анатомические таблицы, часть рисунков (печень с кровеносными сосудами, венозная и артериальная системы, половые органы) выполнена им самим, остальные – художником. Это было одно из первых изданий анатомических таблиц для студентов. Главная работа Везалия, трактат «О строении человеческого тела», вышла в 1543 г. в Базеле. В этом большом семитомном издании были описаны все органы и системы человеческого организма; в нем не только содержались более точные данные, касающиеся отдельных органов, костей, мышц, нервов, но и представлена их анатомическая структура, а строение отдельных органов связано с их функцией. Иллюстрации к работе были сделаны в Венеции под непосредственным наблюдением автора.

Преподавая в Падуе анатомию, Везалий отошел от традиций Галена. Обычно вскрытия проводились для иллюстрации тезисов Галена и Авиценны, и осуществлял их препаратор, а лектор лишь объяснял студентам увиденное. Везалий начал проводить вскрытия на лекциях сам, без помощи ассистента, в результате анатомический материал постигался не через призму текстов Галена, а непосредственно, визуально. Постепенно по мере большего изучения анатомии Везалий стал замечать ошибки у Галена. Так, проведя сравнение скелета человека и обезьяны, он обнаружил, что многие описания Галена относятся к скелету обезьян, Гален не вскрывал людей, это было запрещено по религиозным соображениям. Разрабатывая методику проведения анатомических вскрытий, Везалий утверждал, что врач обязан проводить вскрытие сам и он не должен делать выводов на основании только одного вскрытия, так как возможны аномалии.

Работа Везалия дала сильный толчок развитию анатомии, строительству анатомических театров. Она была и стимулом к изучению человеческого тела. Итальянский врач Габриэль Фаллопио (1523–1562) изучал костную систему, женские половые органы, утробное развитие, способствовал возникновению эмбриологии. Его имя используется в анатомической терминологии (фаллопиевы трубы). Делались первые попытки понять принципы функционирования живых организмов, крови в организме. С именем испанского врача и теолога Сервета (1509/1511–1553) связывают открытие малого круга кровообращения.

Биологические науки породили наибольшее беспокойство церкви: практически все ученые, проводившие исследования такого рода, либо подозревались в ереси (Кардано, Альдрованди), либо были вынуждены совершать очистительные паломничества (Везалий), либо были казнены (Сервет).

Итак, в исследовании природы идет интенсивное накопление знаний, торжествует эмпирический метод; ученые не занимаются построением теорий, они дают исчерпывающие описания, и различия касаются лишь методов и порядка описания: если один описывает животных по алфавиту, то другой вводит определенную систематизацию, объединяя животных в различные классы.

Но такой способ изучения природы требовал философского осмысления, что и было сделано Бэконом (в сочинениях «О достоинстве и умножении наук», «Новый органон» и в научно-технической утопии «Новая Атлантида»), ставшим творцом индуктивной методологии. Бэкон понимал, что новым изобретениям и открытиям его времени не может способствовать методологически отсталая схоластика. Науку надо вооружить новым методом. И с помощью критики Бэкон освобождает разум из пут схоластики и вырабатывает свой метод познания.

Он утверждает, что научное знание должно проистекать из целенаправленного организованного опыта, эксперимента: «Самое лучшее из всех доказательств есть опыт, если только он коренится в эксперименте»[541]541
  Бэкон Ф. Сочинения. М., 1972. Т. 2. С. 35.


[Закрыть]. Ученый не должен превращаться в простого собирателя фактов, он обрабатывает данные опыта посредством анализа и обобщений, и это служит основой для новых опытов.

Отношения человека и природы Бэкон понимал в категориях познания природы и господства над ней. В основе познания лежит опыт, то есть тщательное, кропотливое изучение природы с тем, чтобы открыть ее законы и господствовать над ней. Но в своих действиях человек должен соблюдать законы природы: «Ибо человек, слуга и истолкователь природы, столько совершает и понимает, сколько охватил в порядке природы делом или размышлением: и свыше этого он не знает и не может. Никакие силы не могут разорвать или раздробить цепь причин; и природа побеждается только подчинением ей»[542]542
  Там же. Т. 1. С. 83.


[Закрыть]. И здесь человеку помогает наука. «Благодаря науке ум человеческий возвышается до небес». «Наука же не знает пресыщения, а знает лишь непрерывное чередование достижения цели и стремления к новому»[543]543
  Там же. С. 143.


[Закрыть].

В естествознании Бэкона главная идея – связь теории и практики. Она выходит из сферы науки и распространяется на общество, давая человеку власть над природой. Господство рода людского во Вселенной (regnum hominis) опирается на искусства (ремесла) и науку, на союз труда и разума: «Два человеческих стремления – к знанию и могуществу – поистине совпадают в одном и том же, и неудача в практике более всего происходит из незнания причин»[544]544
  Там же. С. 83.


[Закрыть]. В господстве человека над природой особенно велика роль искусств, именно они, а не земля, климат, телесные особенности людей влияют на жизнь людей. Особенно велика роль механических изобретений, они и искусства отличают цивилизованные области Европы от варварских стран.

О развитии человечества Бэкон многократно говорил в своих работах. Это и открытия, и научные и производственные достижения. Если греки «знали только малую часть стран и областей мира», то «в наше время становятся известными многие части Нового Света и отдаленные части Старого Света. И до бесконечности разрослась груда опытов»[545]545
  Там же. Т. 2. С. 38.


[Закрыть]. Из достижений он называет искусство книгопечатания, применение пороха и «мореходной иглы», изменившие «облик и состояние всего мира» – в деле просвещения, в делах военных и в мореплавании[546]546
  Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 81.


[Закрыть]. Символическим образом прогресса у Бэкона в его работе «О мудрости древних» является бег с зажженными факелами – игры в честь Прометея, «он содержит в себе напоминание (и весьма разумное) о том, что совершенствования науки надо ждать не от способностей или проворства какого-нибудь одного человека, а от последовательной деятельности многих поколений, сменяющих друг друга»[547]547
  Там же. С. 285.


[Закрыть].

Таким образом, в эпоху Возрождения восприятие природы проходит длительный путь от трактовки ее как «дочери Бога» до автономного рассмотрения и понимания как объекта научного исследования. На этом пути мыслители разных течений (гуманисты, неоплатоники, натурфилософы, ученые) вносят свой вклад в это понимание. Эстетическое, утилитарное, творчески преобразовательное отношение к природе в гуманизме дополняются признанием законов природы и требованием их уважать; неоплатоники, предлагая новый взгляд на природу, продолжают и развивают мысли предшественников об освоении и преобразовании природы, а также ставят вопрос о познании природы, проникновении в ее тайны. Та же мысль о познании природы вместе с новой ее трактовкой становится главной задачей натурфилософов, которые, занимаясь гносеологией, пытаются разработать способы познания природы и определить практическую цель познания, которая выступает у них, как и у неоплатоников, в форме магии. Только у ученых идет изучение природы путем наблюдения и опыта, ими осуществляется количественное накопление знаний о природе, что приводит в дальнейшем к теоретическому ее осмыслению и выработке индуктивного метода (у Ф. Бэкона), к соединению идеи познания природы с практическим использованием этих знаний.

О. Ф. Кудрявцев
«Не могу надивиться бесстыдству наших географов»: античная география под судом ренессансного землеведения

В 1517 г. в Кракове вышел из печати «Трактат о двух Сарматиях, Азиатской и Европейской, и о находящемся в них» (Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana et Europiana et de contentis in eis) польского космографа и историка Матвея Меховского[548]548
  О жизни и трудах Матвея Меховского: Аннинский С. А. Введение // Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях / [Подготовка латинского текста,] введение, перевод и комментарии С. А. Аннинского. М.; Л., 1936 (С. 1–40). С. 1–6; Krakowiecka L. Maciejz Miechówa: Lekarziuczony Odrodzenia. Warszawa, 1956; Maciej Miechowa (1457–1523), historyk, geograf, lekarz, organizatornauki / Pod red. H. Barycza. Wrocław; Warszawa, 1960; Лимонов Ю. А. Культурные связи России с европейскими странами в XV–XVII веках. Л., 1978. С. 97–100; Липатов А. В. Мачей из Мехова // Культура Возрождения. Энциклопедия. М., 2011. Т. II. Кн. 1. С. 240–241.


[Закрыть]. Движимый в духе времени амбициозным желанием открыть миру северные страны и народы, Матвей Меховский подверг критике ряд уходящих корнями в глубокую древность представлений о них. Но особенно часто и резко на страницах своего труда он выступал против широко принятого в античной и средневековой науке убеждения о том, что «в тех северных областях находятся известнейшие в мире горы Аланские, Рифейские и Гиперборейские, а из них вытекают не менее славные реки, описанные и воспетые космографами и поэтами: Танаис, Борисфен Большой и Малый и величайшая из рек Волга». И вот оказывается, что «все это далеко от истины», и он обещает, «основываясь на опыте (всеобщем учителе)» (experientia docente, quae est magistra dicibilium), «это опровергнуть и отвергнуть». Однако о каком именно опыте идет речь, ни в этом месте, ни в других он не говорит. Далее, правда, он как будто намекает на собственное очевидство: «Мы знаем и своими глазами видим (Scimus quidem et visu cognoscimus), что вышеупомянутые три реки (действительно крупные), Борисфен [= Днепр], Танаис [= Дон] и Волга, начинаются и текут из Московии, а Малый Борисфен, называемый у Аристотеля Гипанисом, или иначе Малым Борисфеном, берет начало в Верхней Руссии, а затем впадает в Большой Борисфен, соединяясь с ним. Что там нет гор, называемых Гиперборейскими, Рифейскими и Аланскими, – это мы точнее точного знаем и видим (certo certius scimus et videmus), как и то, что вышесказанные реки возникли и имеют истоки на равнине»[549]549
  Mathias de Miechow. Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana et Europiana et de contentis in eis. Посвятительное письмо; I. III. 5; II. I. 3; II. II. 1; II. II. 2 // Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 118, 128, 163, 186, 192. (С. 46, 84, 110, 116, 118 – в скобках здесь и далее страницы русского перевода).
  По поводу сообщений о Рифейских и Гиперборейских горах в античной и средневековой космографии см. комментарий С. А. Аннинского (Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 203–205. Прим. 5) и О. Ф. Кудрявцева (Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. М., 1996. С. 127–128).


[Закрыть].

Однако эта ссылка на собственное очевидство ничего не стоит. Матвей Меховский никогда не бывал в московских пределах[550]550
  По заключению С. А. Аннинского (Введение // Трактат о двух Сарматиях. C. 19), «личные наблюдения автора по отношению к Руси и Московии необходимо исключить…». Ошибочное же утверждение К. Мейнерса (Meiners C. Vergleichung des ältern und neuern Russlandes. Leipzig, 1798. Bd. I. S. 5), будто Матвей Меховский «собственными глазами наблюдал истоки Днепра, Дона и Волги», появилось в результате безоговорочного доверия к итальянскому переводу XVI в. «Трактата о двух Сарматиях», в предисловии к которому утверждалось очевидство Матвея Меховского в отношении того, что он описал в своем сочинении. Фр. Аделунг лишь повторил ошибку Мейнерса (Аделунг Фр. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 года и их сочинений. М., 1864. Ч. I. С. 118). См. в этой связи [Коссович К. А.] Матвей Меховский и его сочинение «О двух Сармациях» // Отечественные записки. 1854. Т. 97. № 12. Отд. II (С. 137–159). С. 141–151; Аннинский С. А. Введение // Трактат о двух Сарматиях. С. 19.


[Закрыть], тем более в отдаленных северных краях, за ними расположенных, поэтому он не мог сам наблюдать ни истоки великих рек Восточной Европы, ни убедиться в отсутствии там Рифейских, Гиперборейских и иных гор, с которых они могли начинаться. По мнению С. А. Аннинского, в своих новаторских суждениях о физической географии Восточной Европы Матвей Меховский мог опираться на «рассказы поляков и вообще иностранцев, бывавших там, русских приезжих или эмигрантов, бежавших в Литву и Польшу, русских пленных в Польше»[551]551
  Аннинский С. А. Введение // Трактат о двух Сарматиях. С. 19.


[Закрыть]; иными словами, использовать их личный опыт, их свидетельства. И действительно, по заявлению главного оппонента Матвея Меховского императорского посла в Москву Франческо да Колло, во время их очной встречи в Петрокове (1519) в присутствии короля Сигизмунда I польский ученый будто бы утверждал, что сведениями об истоках Дона в Рязанском княжестве он обязан «нескольким пленникам-московитам»[552]552
  Collo Fr. da. Relatione di Moscovia // Колло Фр. да. Доношение о Московии / Подгот. текста, пер. на рус. язык, вступ. ст. и комм. О. Симчич. М., 1996 (С. 46–57). С. 51 (С. 64).


[Закрыть]. Проблема, однако, в том, что и сам да Колло, доказывая неправоту Матвея Меховского и беря под защиту древних географов, тоже ссылался на собственный опыт и на свидетельства обитателей Московии.

Похоже, на мысль подвергнуть решительной ревизии основанную на положениях древних географов физическую карту Восточной Европы навели Матвея Меховского не какие-то частные и случайные сообщения людей, далеких от науки, а что-то иное, обладающее в его глазах большим авторитетом. А таковыми могли быть прежде всего наблюдения и суждения людей его круга, тех, кто посвятил себя ученой деятельности.

В середине 80‑х гг. XV в., задолго до того, как приступить к наделавшему много шума в ученом мире «Трактату о двух Сарматиях», Матвей Меховский продолжал свое образование в Риме, где в то время читал лекции, посвященные комментированию античных классиков, прославленный гуманист Юлий Помпоний Лет, незадолго перед тем, в 1479–1480 гг., совершивший свой «скифский вояж», или путешествие по Юго-Западной Руси.

В описании Восточной Европы Помпоний Лет демонстрирует хорошее знание античной географии. Он то и дело ссылается на древних писателей, однако далеко не всегда для того, чтобы их авторитетом подтвердить свою информацию, ибо часто, если даже не чаще, их слова он опровергает или корректирует собственными данными. О безусловном и беспрекословном – а тем более восторженном – восприятии всего, что создано древними, у этого гуманиста, сделавшего больше многих других в области изучения и комментирования античных классиков и разработки римской археологии, нет и намека. Вот его безапелляционный приговор далеким предшественникам, сообщавшим о скифской зиме: «В описании Скифии Плиний и Птолемей весьма лживы (mendacissimi), особенно Птолемей. Никто не пишет о Скифии точнее Геродота, который утверждает, что воздух там полон перьями, то есть почти всегда – снежинками»[553]553
  Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. СПб., 1914. С. 196 (С. 83). См. также: Геродот. История. IV. 7 / Пер. Г. А. Стратановского. Л., 1972. С. 188–189.


[Закрыть], – сказано в лекциях по Валерию Флакку. Однако оказывается, и Геродот ненадежен; ибо, как сказано Помпонием Летом в лекциях по Вергилию, греческий историк заблуждался, утверждая, что река Гипанис [= Южный Буг] доходит до Черного моря, тогда как она, по убеждению гуманиста, впрочем, неверному, впадает в Борисфен [= Днепр][554]554
  Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 211 (С. 81–82).


[Закрыть].

Не менее критически он оценивает информацию своего любимого античного поэта Вергилия. Поэт ошибается, когда говорит о колесах зимних скифских повозок, каковые колес не имеют, ибо, будучи оббиты железом, они не могли бы передвигаться зимой; такая повозка зовется «сани» и пригодна для езды по льду без колес[555]555
  Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 210 (С. 84).


[Закрыть]. Неправда, будто вино там зимой замерзает: в этом Вергилий преувеличивает. Неправда и то, что скот погибает на морозе: его держат в стойлах взаперти. Столько еще неточностей нашел Помпоний Лет у Вергилия. Впрочем, в одном случае Вергилий все-таки прав, замечая, что зимой скифы облачаются в меха[556]556
  Там же. См. также: Вергилий. Георгики. III. 383–385 // Собрание сочинений. СПб., 1994. С. 100.


[Закрыть].

Опираясь на собственный опыт, отвергает Помпоний Лет авторитет Аристотеля и Плиния как знатоков животного мира. Ибо, вопреки их мнению, гуманист утверждает, что castor и fiber – это не один и тот же бобр, но два совершенно разных животных по размерам и внешнему облику и поэтому категорически не согласен с Плинием, настаивавшем на их тождестве, а равно и с Аристотелем[557]557
  Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 203–204 (С. 93–94).


[Закрыть]. Не полностью надежен и Цезарь, предупреждает гуманист; в лекциях по Валерию Флакку, сообщая об уграх, он замечает: «В летнее время около солнцестояния и сразу после него у них (угров. – О. К.) постоянный день; то же, о чем пишет Цезарь, истинно лишь отчасти, ибо, сам не наблюдая, он считает, что около зимнего солнцестояния у них постоянная ночь»[558]558
  Там же. С. 196. См.: Цезарь. Записки / Пер. М. М. Петровского. М., 1948. С. 95.


[Закрыть].

Есть у Помпония Лета и неакцентированная полемика с древними по восточноевропейским географическим реалиям, которая позже, во втором десятилетии XVI в., по инициативе Матвея Меховского возобновится уже другим поколением гуманистов. Почему ей не придал остроты Помпоний Лет, нимало не смущавшийся, где считал нужным, поправлять или опровергать положения античной космографии, сказать невозможно. Дважды, в лекциях по Валерию Флакку и по Вергилию, он говорил, что Танаис [= Дон] «начинается из болота» (Tanais oritur ex palude), равно как и Борисфен [= Днепр][559]559
  Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 199, 209.


[Закрыть]. А это значит, что ученые древности – Аристотель, Лукан, Плиний Старший, Помпоний Мела, Солин, Птолемей, а также следовавшие за ними ренессансные землеописатели, как, в частности, Филиппо Буонаккорси (известный под гуманистическим псевдонимом Каллимах Римский, или Эспериенте), участник, кстати заметить, академических собраний Помпония Лета, – ошибались, указывая на некие Рифейские горы, расположенные «за крайней Скифией», как на место, откуда берут начало великие реки Восточной Европы[560]560
  См. подробнее материал на эту тему в комментариях С. А. Аннинского к изд.: Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 203–205. Прим. 5. А также – комментарии О. Ф. Кудрявцева к изд.: Альберт Кампенский. О Московии // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы / Сост. О. Ф. Кудрявцев. М., 1997. С. 127–128. См. также соответствующее место в «Истории» Каллимаха Эспериенте (80‑е гг. XV в.): Callimachus Experiens Ph. Historia rerum gestarum // Monumenta Poloniae historica. Kraków, 1898. T. VI. P. 21.


[Закрыть].

Впрочем, на этот счет в сходном с Помпонием Летом духе несколько раньше его, еще в 50‑е гг. XV в., сообщал, опираясь на показания очевидца, в своей «Космографии» Пий II. Ее содержание должно было быть хорошо известно главе Римской академии Помпонию Лету. Истоки Танаиса, полагает Птолемей, «берут начало в Рифейский горах, которые гораздо южнее Гиперборейских, – сказано в “Космографии” Пия II. И далее: – Мы слышали, как некий человек родом из Вероны, через Польшу и Литву достигший истоков Танаиса и исследовавший весь север этого Варварского мира (et omnem illam Barbariae borealem perscrutatum), утверждал, что болото, из которого рождается Танаис, не особенно большой величины (non admodum magnam)»[561]561
  Pius II. Cosmographiae vel de mundo universe historiarum lib. I. Cap. XXIV // Opera omnia. Basileae, 1571 (P. 281–386). P. 303.


[Закрыть]. Эти же известия о происхождении Танаиса Помпоний Лет, по-видимому, мог узнать от своих флорентийских знакомых. В комментариях к Вергилию (1487 г.) Кристофоро Ландино, гуманист и участник флорентийской Платоновской академии[562]562
  О Кристофоро Ландино см. подробнее: Брагина Л. М. Социально-этические взгляды итальянских гуманистов (вторая половина XV в.). М., 1983. С. 211–231; Брагина Л. М. Ландино Кристофоро // Культура Возрождения. Энциклопедия. М., 2011. Т. II. Кн. I. С. 21–23; Кудрявцев О. Ф. Флорентийская Платоновская Академия. Очерк истории духовной жизни ренессансной Италии. М., 2008. С. 232–237.


[Закрыть], рассказывал, что в его время он видел во Флоренции людей, живущих у истоков Танаиса; и в его присутствии «врач Павел тщательно их обо всем расспрашивал»[563]563
  Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 213–214.


[Закрыть].

Скорее всего подобный опрос свидетелей и личные наблюдения Помпония Лета больше всего повлияли на содержание рассказанного им о Восточной Европе. Этногеографическое описание гуманистом Восточной Европы, или, по его определению – Скифии, сделанное в лекциях 80–90‑е гг. XV в., дает ряд убедительных примеров острокритического восприятия информации древних авторов и предпочтения ей данных, полученных из опыта – личного или людей, достойных доверия. Выкладки античных космографов отвергаются резко и порой задиристо; чего стоит обвинение Плиния и Птолемея в лживости, означающее их полную дискредитацию в качестве ученых. Но верно и то, что Помпоний Лет не порывает связей с античной наукой и пытается организовать восприятие новой действительности в выработанных той представлениях. В частности, для него еще актуальны такие понятия, среди прочих, как Скифия и скифы, он стремится через них осмыслить этногеографические реалии Восточной Европы своего времени, объемля общим именем скифов самые разные народы от Причерноморья до Крайнего Севера, совершенно различные по образу жизни – оседлые и кочевые, – происхождению, языку и культуре. Даже выдуманные древними географами Рифейские горы, которые потеряли всякий смысл, когда он показал, что не в них берут свои истоки великие реки Восточной Европы, Помпоний Лет, тем не менее, сохранил, найдя им место на востоке региона и фактически отождествив с Уральским хребтом, вытянутым в совершенно ином направлении.

Похоже, В. Забугин слишком категоричен, полагая, что память о «скифской поездке» Помпония Лета «не выходила из тесного круга учеников-академиков», то есть участников его римского ученого товарищества. Действительно, о лекциях и заметках гуманиста, содержащих сведения о ней, не знали многие из тех, кто вслед за ним сообщал о Руси Западу – от Альберта Кампенского до Герберштейна[564]564
  Забугин В. Юлий Помпоний Лэт. Критическое исследование. С. 70.


[Закрыть]. Ведь только комментарии Помпония Лета к Вергилию вышли из печати в Брешии в 1487 и 1490 гг.[565]565
  См. комментарий С. А. Аннинского в изд.: Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 232. Прим. 109.


[Закрыть], толкования же к другим древним авторам так и остались пылиться в архивах, пока В. Забугин не извлек отрывки из них на свет. И тем не менее не стоит недооценивать возможное влияние сообщений Помпония Лета на повышение осведомленности латинского Запада о восточных землях Европы, Скифии. Данные о ней, сообщаемые гуманистом по всяким поводам в университетских лекциях, записывались многими его слушателями, среди которых вполне мог быть и Матвей Меховский, и потом, что нередко случалось, передавались самым разным лицам или ученым кружками устно или посредством конспектов, сохранявшихся, как правило, из поколения в поколение. И небезосновательно будет предположить, что существует преемственная связь между заметками Помпония Лета о водоемах и горах Восточной Европы, в частности, об истоках рек, текущих в Черное море, и о расположении так называемых Рифейских гор, с одной стороны, и тем решительным пересмотром физической географии этого региона, который начался с сочинения Матвея Меховского в конце первой четверти XVI в. – с другой.

Возникает, правда, законный вопрос, почему польский автор не называет своих предшественников, которые еще в XV в., в сущности, предвосхитили его открытие, равно как и предопределили его отношение к античному наследию в этом вопросе. Вполне возможно и скорее всего, главную роль сыграло желание Матвея Меховского закрепить за собой одним приоритет; и сделать это было тем более легко, что в его время, в первые десятилетия XVI в., наблюдения Помпония Лета о географии и природе Восточной Европы, так и не опубликованные, были известны немногим. Не упоминать же о Пие II, замечание которого об истоках Дона неоднократно публиковалось в его «Космографии», имелись другие основания. Для Матвея Меховского и всего польского ученого мира этот папа был в полном смысле слова persona non grata, ибо он, по словам Матвея Меховского, «много ложного написал о Литве и Польше», а заодно и о правившем в них семействе[566]566
  Mathias de Miechow. Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana… II. I. 2. С. 182 (С. 105). См. также комментарии С. А. Аннинского: Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. С. 247–248. Прим. 168.


[Закрыть].

Нужно, впрочем, признать, что в решении затронутой проблемы Матвей Меховский сделал по сравнению со своими предшественниками еще один и весьма существенный шаг вперед. Те доказывали, что великие реки Восточной Европы начинаются на равнине, а не в горах, однако наличие в данном регионе Рифейских и Гиперборейских гор они не отрицали, хотя к мысли об этом фактически подводили. Вот ее-то, эту мысль, Матвей Меховский и сформулировал в вызывающе резкой форме: «…Три величайшие реки, Днепр, Двина и Волга, …вытекают из лесистой и болотистой равнины, а не из Гиперборейский и не из Рифейских гор, да и вовсе не из гор, которых там нет. Только из-за старой выдумки греков (figmento olim Graecorum) стали говорить о горах, будто бы там существующих…»[567]567
  Mathias de Miechow. Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana… II. I. 3. С. 186 (С. 110).


[Закрыть] Таким образом, отвергнув основные положения античной географии Восточной Европы как недостоверные, Матвей Меховский завершил пересмотр ее физического аспекта, начатый его предшественниками в середине и второй половине XV в.

Публикация «Трактата о двух Сарматиях» в 1517 г. вызвала в ученом мире Европы немалый интерес. Немецкий гуманист Ульрих фон Гуттен в послании к Виллибальду Пиркгеймеру, датированном 25 октября 1518 г., сообщал о встрече с Сигизмундом Герберштейном, который недавно вернулся из посольства к московскому государю, и тот ему подтвердил правоту автора трактата о Сарматиях, отрицавшего реальность Рифейских и Гиперборейских гор[568]568
  Ulrichus de Hutten. Epistola ad Bilibaldum Pirkheimer // Opera omnia / Ed. E.J.H. Münch. Berolini, 1822. T. 3 (P. 70–100). P. 97. Подробнее см.: Mund St. Orbis russiarum. Genèse et développement de la représentation du monde „russe“ en Occident à la Renaissance. Genève, 2003. P. 410.


[Закрыть]. Как это ни странно, но в защиту древних против Матвея Меховского выступил человек, подобно Герберштейну, лично посетивший Московию. Франческо да Колло[569]569
  См. в связи с этим: Zantuan K. The discovery of Modern Russia: “Tractatus de duabusSarmatiis” // The Russian review. 1968. Vol. 27. № 3 (P. 327–337). P. 334–335.


[Закрыть], в 1518–1519 гг. посол императора Максимилиана I к великому князю Московскому Василию III, имел, помимо прочего прямое задание своего государя «исследовать истину», то есть проверить на месте утверждения «современного краковского автора (курсив мой. – О. К.) (moderno autore cracoviense)[570]570
  Collo Fr. da. Relatione di Moscovia. С. 51 (С. 64).


[Закрыть], как называл императорский посол польского космографа, намекая на его приверженность новому знанию. И принялся он за дело «со всею тщательностью, устанавливая истину в Москве и в других местах, от людей, знающих эти места». И вот «все сии люди утверждали» прямо противоположное тому, что писал Матвей Меховский. Говорили они, будто Танаис [= Дон] берет начало на горе Югорской, самой высокой среди гор Рифейских, будто другие прославленные реки – Борисфен [= Днепр], Волга, Двина (подразумевалась Западная Двина) – имеют истоки в этих же горах[571]571
  Ibid. С. 49–52 (С. 62–65).


[Закрыть].

Впрочем, серьезный скандал, который могли породить «свидетельства» да Колло, не случился, ибо его труд, изданный только в 1603 г. в итальянском переводе, был доступен малому числу его современников, да и те, по-видимому, не придавали значения начатой было в ученом мире полемике вокруг Рифейских и Гиперборейских гор, если не потрудились записки да Колло напечатать; стоит заметить, что император Максимилиан I, человек, небезразличный к ученым изысканиям, нагрузивший да Колло комиссией разобраться с физической географией Восточной Европы, умер в январе 1519 г. прежде возвращения своего посла, научный отчет которого, похоже, поэтому остался при дворе невостребованным.

За короткое время после первой публикации книги Матвея Меховского высказанный им взгляд на географию Восточной Европы стал преобладающим, если не общепринятым. Его положительное и даже восторженное восприятие мы находим в близких по времени сочинениях о Московии европейских авторов. Одним из наиболее горячих приверженцев Матвея Меховского заявил себя в написанном между 1523 и 1525 гг. (изданном, правда, только в 1543 г.) трактате «О Московии» голландский богослов и полемист, находившийся в тот момент при папском дворе в Риме, Альберт Кампенский. «Вся страна москов [то есть московитов] весьма равнинна и лесиста, – сказано в трактате, – и орошается повсюду множеством больших рек». Описав течение наиболее крупных из них – Днепра, Двины [Западной], Дона и Волги, – Альберт Кампенский далее делает выпад против античной географии, в очень резких словах обвиняя ее в бессовестной лжи: «Все эти реки рождаются в местах равнинных, болотистых и лесистых, – суммирует он свои наблюдения, – не в тех легендарных Рифейских и Гиперборейских горах, которые произвела на свет лживая Греция (mendax Graecia), а не природа, нигде не виданных; ибо во всех владениях Московии не найти даже пригорка, разве что на берегах Северного, или Скифского, океана, где обитают югры, карелы, башкиры и черемисы. – И далее он прямо противопоставляет новое опытное знание описаниям древних: – Вот почему не могу надивиться бесстыдству наших географов (impudentiam Geographorum nostrorum), без зазрения совести рассказывающих невероятные вещи о Рифейских и Гиперборейских горах, в которых, по их уверению, берут начало выше названные реки. Мы не найдем также более ничего истинного почти во всем том, что наиболее авторитетные из них сообщали о двух Сарматиях и обо всей этой северной стороне нашего мира, если их описания сопоставить (что мы пытались сделать) с [сообщениями] о путешествиях людей нашего времени (курсив мой. – О. К.)»[572]572
  Campensis A. De Moscovia // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы (C. 63–134). C. 83 (C. 105).


[Закрыть]. К путешественникам он, обманутый некоторыми двусмысленными заявлениями Матвея Меховского, мог отнести этого описателя Восточной Европы.