Текст книги "Образование, воспитание, наука в культуре эпохи Возрождения"

Научное знание эпохи Возрождения

М. А. Юсим
Ренессансное знание и трактат Л. Б. Альберти о занятиях наукой

Прежде всего несколько слов об отношении к знанию и о об изменении этого отношения при переходе от Средних веков к Новому времени.

Ценность знания в человеческом обществе всегда определялась той властью, которую получает его обладатель над окружающими его вещами и косвенным образом через власть над вещами – над людьми. Очевидно, поэтому хранение и передача знаний на ранней стадии развития обществ были сакрализованы, связаны с высшим знанием, принадлежащим хозяевам мира, богам. На этом этапе знание о мире было целостным, мифологизированным, антропоморфизированным, то есть включало в себя представления о сверхъестественном (то, что позднее было так названо, когда природа стала противопоставляться человеку). В древнейших обществах знание подкреплялось и подкрепляло веру в богов, затем появилось единобожие, с точки зрения теории познания представляющее собой смену восприятия мира в виде отдельных вещей абстрактным представлением о едином, общем для всех. Одновременно в античном, еще языческом обществе произошло разделение собственно сакральной и познавательной сферы, появилась философия, своего рода знание как самоцель, удел избранных, но не столько жрецов, сколько ученых.

Христианское общество было наследником античного мира, в том числе и его философии, но для его нужд в Средние века было достаточно той образованности, которая сосредоточивалась в сословии его жрецов, священнослужителей, имевших особый статус именно благодаря их особой функции, той же, что и раньше – общения с богом.

Ренессанс явился эпохой перехода от знания для избранных к знанию для масс (хотя классические гуманисты противопоставляются народной культуре, о чем писал, например, Ф. Де Санктис[391]391
  «Движение затрагивает лишь верхний слой, оно не идет от народа и не спускается в народ… Эта придворная и чисто литературная культура, имеющая свои центры во всей Италии, вызвала некоторый творческий застой, инертность мысли, подражание античным формам, принимаемым за абсолютные образцы; на человека и природу стали смотреть сквозь эти формы. Это новая трансцендентность, новый покров» (Де Санктис Ф. История итальянской литературы / Пер. с итал. Р. И. Хлодовского. М., 1963. Т. I. С. 432, 434).: Ma è l’Italia de’ letterati, col suo centro di gravità nelle corti. Il movimento è tutto sulla superficie, e non viene dal popolo e non cala nel popolo… Effetti di questa coltura cortigiana e letteraria, co’ suoi vari centri in tutta Italia, sono una certa stanchezza di produzione, l’inerzia del pensiero, l’imitazione delle forme antiche come modelli assoluti, l’uomo e la natura guardati a traverso di quelle forme (De Sanctis F. Storia della letteratura italiana. Firenze, 1965. Р. 176–177).


[Закрыть]). Кстати, и Реформация стала тогда же эпохой перехода к демократической церкви, в которой каждому доступно чтение и толкование Писания. Это была эпоха перехода от сакрального знания к десакрализованному – как раз в смысле его доступности для масс, их просвещения, всеобщего образования. Родилась светская наука, не связанная с религией и церковью, независимо от того, что думали ее деятели о вере и о Боге.

Переход к этой эмансипированной науке, связанный с переменами во всех сферах жизни, от промышленности до повседневного быта, не был резким и революционным, при наличии кардинальных расхождений он сохранил множество черт, явно или неявно связанных со старым.

Я бы хотел отметить эту преемственность по трем направлениям.

Во-первых, в сфере отношения к знанию. Вера в его всемогущество, в его особую власть и силу (в отношении к природе и человеку) сохранилась и даже увеличилась в Новое время. Наука уподобилась своего рода религиозному учению, которое способно дать ответ на все вопросы, устроить жизнь наилучшим образом, спасти, в конце концов, человечество, только в земном смысле. У науки появились свои подвижники и мученики. Десакрализация вылилась в своего рода сакрализацию знания.

Во-вторых, в системе организации знания. Некогда папство стояло у истоков университетского движения, участвуя в учреждении Studia generalia, школ, изучающих общие и практические знания, в которых нуждалась и сама церковь. В университетах существовала строгая иерархия наук, от artes liberales – свободных искусств, через философию к теологии, царице всех знаний. Отдельно стояли право, каноническое и гражданское, а также медицина. Мы не видим здесь естественных наук, которые получили бурное развитие в Новое время и заняли главенствующее положение благодаря своим прикладным ответвлениям. Тогда они являлись частью filisofiae naturalis, философии природы. Развитие права в Средние века отвечало потребностям общества и тогдашнего государства, то есть имело вполне практический смысл. Что касается медицины, то она, помимо своей также прикладной и важнейшей стороны, занимает промежуточное положение между естественными и гуманитарно-социальными науками, будучи наукой о человеке, прежде всего как физическом, материальном объекте, существование которого подчинено вполне строгим закономерностям и правилам, поддающимся опытному изучению. В то же время медицина, изучающая живую природу, давала материал для уподобления общества живому организму, с его болезнями, кризисами, ростом и развитием, иерархией частей, лечением и пр. В номенклатуре наук с наступлением Нового времени произошли, пожалуй, наибольшие изменения по сравнению со Средневековьем, абстрактные, отвлеченные науки оказались на втором плане (а те из них, которые имели дело со сверхъестественными явлениями, вообще выпали со временем из этого круга, как астрология, магия и богословие). В переходный период Ренессанса именно свободные искусства выступают на первый план, начиная уже с Петрарки[392]392
  Ср.: Grayson C. De commodis litterarum atque incommodis // The Modern Language Review. 1988. Vol. 83. Oct. № 4. P. XXXI–XXXII.


[Закрыть].

Третий момент связан со статусом ученого. В Средние века почти все ученые люди, начиная со студентов и заканчивая докторами, имели статус священнослужителей, быть образованным означало быть клириком. В Новое время, когда наука стала обособленной отраслью общественного производства, производством знаний и к ней стали прилагаться требования экономического и рыночного характера, статус ученого сохранил свой в той или иной степени привилегированный характер (в зависимости от страны и положения человека), но ученые стали рассматриваться как слуги общества или государства, а не слуги Бога.

Ренессанс в силу своего двойственного характера и промежуточного положения во всех трех указанных отношениях не порывал резко с прошлым, а вырастал из него как бы естественным образом.

Применительно ко второму моменту, номенклатуре наук, он не заменил божественное рвение (studia divina) человеческим (studia humana), а поставил второе наряду с первым. Можно сказать, что второе отделилось от первого: если раньше человека рассматривали исключительно в соизмерении с Богом, то теперь такие вещи, как этика, история, литература, язык, приобрели самодовлеющее значение. То есть это еще не был поворот к прикладному знанию, вытекающему из изучения и наблюдения за явлениями природы. Знание строилось по-прежнему на чтении авторитетов и текстов, но теперь это были образцовые тексты античной классики и касались они преимущественно человеческих дел в земном мире.

В первом отношении, статуса знания, оно по-прежнему считалось божественным, и, более того, знание стало средоточием высшего и абсолютного блага, синонимом блага вообще. Имелось в виду, конечно, высшее знание о возвышенных предметах, таких как назначение человека, его благое и блаженное состояние, как говорили древние, bene beateque vivendum. Отсюда вытекали темы, связанные с потребностями общей жизни, все, что связано с обществом.

Наконец, в третьем отношении гуманисты и типологически и практически примыкали к средневековым священникам и монахам.

Они очень часто имели церковный сан, позволявший более или менее безбедно существовать за счет бенефициев, то есть доходов с владений или должностей, которые оставались главным источником материальных благ (в их числе был, например, Лоренцо Валла, который разоблачал константинов дар. Критика пороков монахов и церковников была общим местом, но это была критика изнутри, критика злоупотреблений, перегибов). Конечно, многие были и секретарями влиятельных лиц (особенно прелатов) или чиновниками, пытались зарабатывать литературным трудом или другими способами, но наиболее надежными были пожалования с доходных мест.

Типологически описания занятий наукой эпохи Возрождения во многом напоминают идеал, к которому должны были стремиться духовные лица в Средние века. В частности, хотя ученым (litterati) никто не предписывал безбрачия, на практике семья рассматривалась как препятствие к занятиям чистой наукой. Вообще, несмотря на то что герои Возрождения представляются людьми универсальными и открытыми земным радостям, что справедливо, существовали и такие представления, которые сближали культ знания со своего рода аскетизмом. Начиная с Просвещения, складывался образ Ренессанса как эпохи, подготовившей будущих «героев и мучеников» науки, как писали в старых книгах, но не столько в смысле людей, готовых отдать жизнь за истину, – в этом смысле таких людей было больше среди верующих[393]393
  Как удачно заметил в свое время М. Т. Петров, гуманисты, в отличие от Лютера, «хоть и “стояли на том”, но “могли” и несколько “иначе”. Их идеал предоставлял им возможности избегать слишком опасных мест для “стояния”» (Петров М. Т. Итальянская интеллигенция в эпоху Ренессанса. Л., 1982. С. 213). Нем.: Hier stehe ich, ich kann nicht anders, Gott helfe mir, Amen. Эта редакция фразы Лютера считается сегодня легендарной.


[Закрыть]. Гуманисты скорее формировали образ ученого, отталкиваясь, вольно или невольно, от средневекового идеала подвижника, который отказывается от земных благ ради поисков истины, в их случае это были «человеческие науки» и прежде всего словесность, litterae, свод «образованности», особенно светской, и в общем всех наук. Они жертвовали карьерой, удовольствиями, даже семьей ради своей возвышенной страсти. Это напоминает такую же увлеченность ренессансных художников поисками новых средств[394]394
  «Паоло Уччелло обращался за помощью к математику Антонио Манетти, а дома просиживал над перспективными рисунками целые ночи и в восторге восклицал, когда жена гнала его спать: “Какая упоительная вещь перспектива!”» (Дживелегов А. К. Леонардо да Винчи. 1935. С. 5. Oh che dolce cosa è questa prospettiva! G. Vasari, Vite // URL: http://vasari.sns.itr).


[Закрыть]. Подобный героический образ рисует и биография (автобиография, начало 1440‑х гг.[395]395
  См.: Levantino E. L’Autobiografia Albertiana: la rappresentazione di se attraverso Plutarco // Camenae, revue en ligne. nº10, 2012. № 10. P. 1; McLaughlin M. The Development of the Individual // Burckhardt’s Renaissance, 150 Years Later, n. 1 // URL: http://mediumaevum.modhist.ox.ac.uk/documents


[Закрыть]) Леон Баттиста Альберти, который прославился в исторических трудах как одна из универсальных личностей Возрождения, архитектор и гуманист. Занятия науками, ночные бдения подорвали его здоровье настолько, что он должен был прервать их, чтобы восстановить зрение. «Иногда буквы текстов, которыми он так наслаждался, казались ему цветущими и благоухающими почками, и тогда ни сон, ни голод не могли оторвать его от книг; иногда же эти буквы начинали множиться в его глазах, напоминая скорпионов, так что он не мог ничего видеть, а не то что читать»[396]396
  Sibi enim litteras, quibus tantopere delectaretur, interdum gemmas floridasque atque odoratissimas videri, adeo ut a libris vix posset fame aut somno distrahi; interdum autem litteras ipsas suis sub oculis inglomerari persimiles scorpionibus, ut nihil posset rerum omnium minus quam libros intueri (Vita di Leon Battista Alberti / A cura di R. Fubini e A. Menci Gallorini // Rinascimento. II serie. Vol. II. Firenze, 1972 // URL: http://www.bibliotecaitaliana.it). Вероятно, это реальный факт биографии Альберти, но одновременно это и общее место гуманистической агиографии. Похожая автобиографическая заметка есть у Данте: «Сильно утомив зрение упорным чтением, я настолько ослабил свои зрительные способности, что все светила казались мне окруженными какой-то дымкой. Долгим же отдыхом в темных и прохладных помещениях и охлаждением глазного яблока чистой водой я воссоединил рассеянные способности настолько, что зрение мое снова стало хорошим» (Пир. III. IX. 15 / Пер. А. Г. Габричевского. См.: Данте Алигьери. Малые произведения. М., 1968. С. 186: E io fui esperto di questo l’anno medesimo che nacque questa canzone, che per affaticare lo viso molto a studio di leggere, in tanto debilitai li spiriti visivi che le stelle mi pareano tutte d’alcuno albore ombrate. E per lunga riposanza in luoghi oscuri e freddi, e con affreddare lo corpo dell’occhio coll’acqua chiara, riuni’ sì la vertù disgregata che tornai nel primo buono stato della vista (Alighieri D. Convivio. Firenze, 1995 // URL: http://www. bibliotecaitaliana.it.). В качестве более отдаленного примера можно назвать Цицерона, который в «Бруте» рассказывает о похожих затруднениях в ходе своего обучения ораторскому искусству (313–316).


[Закрыть]. Подробнее Альберти рассуждал о пути ученого в своем раннем произведении «О достоинствах и недостатках занятий науками» (De commodis litterarum atque incommodis)[397]397
  См. перевод в.: Альберти Л. Б. Малые латинские произведения. Забавное, Земное и Небесное / Перевод, составление, статьи и примечания М. А. Юсима. (Приложение к журналу «Средние века». Вып. 12). М., 2021. С. 23–102. Датировка трактата варьируется у разных авторов от 1429 до 1432 г. Грейсон датирует трактат 1429 г.: Grayson C. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXI.


[Закрыть]. Надо сказать, что буквально слово litterae следовало бы перевести на русский как словесность, но в данном случае речь идет как раз о специфике тогдашнего понимания науки (scienza): сегодня оно распространяется и на гуманитарное знание, часто с оговорками, а в эпоху Возрождения litterae также можно было распространить на все отрасли знания, включая и прикладные, и можно убедиться, что и в своем раннем трактате Альберти использует это слово в его широком значении[398]398
  Говоря о своих занятиях наукой, Альберти определяет их мимоходом как «чтение и комментирование» (ego autem, qui me totum tradidi litteris, ceteris posthabitis rebus, omnia posse libentius debeo quam diem aliquam nihil aut lectitando aut commentando preterire. (I). Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres / Traduit du latin par Christophe Carraud et R. Lenoir. Préface de Giuseppe Tognon Grenoble, Éditions Jérôme Millon, 2004. P. 40. Здесь и далее трактат Альберти цитируется по указанному параллельному изданию со ссылкой на раздел текста и страницу). Но как явствует из всего текста, к ученым он относит и правоведов, и медиков.


[Закрыть]. Следуя по стопам известного исследователя творчества Альберти С. Грейсона, посвятившего этому произведению отдельную статью, нужно сказать несколько слов об особенностях жизненного пути Альберти, которые на первом этапе должны были питать в нем ощущения изгоя. Он, как и его брат Карло, которому посвящен трактат, родился вне официального брака, в изгнании, в Генуе, и хотя они были окружены очевидной любовью и заботой отца, с благоговейных упоминаний о котором Баттиста начинает свои сочинения этого времени (рассматриваемый трактат, а также позднее «Книги о семье»), тот так и не позаботился при жизни их узаконить, и для того чтобы Баттиста в дальнейшем смог стать священником, потребовалась папская диспенсация. Причины этого до конца неясны, хотя можно выказывать различные гипотезы[399]399
  Подробнее об этой проблеме говорит Т. Кюн, который отмечает, что вопрос в конце концов остается открытым. Наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что отец Баттисты хотел жениться на флорентинке, как он и сделал после смерти его матери Бьянки Фьески в 1406 г. во время эпидемии в Генуе. См.: Kuehn T. Reading between the Patrilines: Leon Battista Alberti’s Della Famiglia in Light of His Illegitimacy // Law, Family, and Women: Towards a Legal Anthropology of Renaissance Italy. Chicago, 1991. P. 165. От второго брака детей не было, но вплоть до своей смерти в 1421 г. Лоренцо Альберти так и не узаконил сыновей в правах семейного наследования. Можно сделать и такое предположение: он не считал возможным сделать это, находясь в ссылке, а во Флоренцию члены его рода смогли вернуться лишь в 1428 г. Рожденные за пределами родного города сыновья были не совсем полноценными гражданами.


[Закрыть]. Отец оставил средства на образование сыновей, так что Баттиста получил степень доктора права и решил посвятить себя словесности, несмотря на некоторое противодействие опекунов, предпочитавших, чтобы он, как и брат, занялся семейным делом, торговлей. Обоснование выбора науки, которое строится почти целиком на противопоставлении житейских выгод и удовольствий высокому призванию ученого (letterato), присутствует и в рассматриваемом трактате.

С одной стороны, это произведение напоминает упражнение на заданную тему, во многом носящее риторический и односторонний характер. Автор показывает невыгодность выбора ученой карьеры для индивида, ее непопулярность и даже в известном смысле бесполезность для общества. В отличие от большинства писателей, говорит Альберти, он по молодости считал занятия науками высшим призванием, дающим знание, славу и почет, но со временем ощутил, что они подорвали его здоровье и лишили всех житейских благ[400]400
  Ego tamen ob studia litterarum non minus laboribus fractum ac debilitatum me quam omnibus fortune bonis spoliatum undique esse sentio. (II) (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. Р. 48).


[Закрыть]. Отсюда главный тезис трактата: «Я посчитал, что мы должны быть настолько увлечены научными занятиями, чтобы все блага фортуны казались нам ничтожными по сравнению с познанием высочайших вещей и мы довольствовались одной лишь мудростью»[401]401
  Sed nos ita in studiis litterarum esse animatos oportere censui, ut pre rerum nobilissimarum cognitione parvi admodum reliqua omnia fortune bona facienda existimaremus, sola quidem sapientia contenti essemus (II). На самом деле чуть ниже появляется такой нюанс, который позволяет говорить и о практической пользе науки: она дает опытность в делах – rerum peritia (Ibid.).


[Закрыть].

Далее подробно излагаются все тяготы, связанные с выбором учености. Большинство доступных людям наслаждений сделавшему этот выбор противопоказано. Для них требуются богатство и досуг, они развивают качества, чуждые ученому, который корпит над книгами в уединении, посвящая ему все свое время. Он не может тратить его на путешествия, он должен избегать игр и празднеств, пиры и любовные утехи будут отвлекать его от занятий и затуманивать ум, да и сам этот книжный червь мало пригоден для веселого общения. Некоторое удовольствие могут дать разве что отмщение обид (vindicanda iniuria, возможно, это намек на юридическую практику) и успехи в соперничестве с другими учеными, которое тем не менее полно подводных камней. Сама по себе погоня за знанием, казалось бы, внутренне таящая удовольствие поиска, изнуряет силы. (Здесь можно заметить некоторую искусственность такого диалектического построения доказательства, вполне применимого – и применявшегося в том числе и тем же Альберти – к вещам, здесь фигурирующим в качестве наслаждений, в частности, к любовному недугу.) В общем, «замысловатая вещь – ученый человек»[402]402
  pertricosa res est studiosus homo (III). Ср.: Grayson С. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXIV.


[Закрыть].

Самый большой раздел трактата посвящен вопросу о том, совместимы ли наука и богатство. Если и встречаются богатые ученые мужи, то источник их богатств – не наука, которой тяга к наживе чужда, ибо «мудрость и добродетель не позволяют ввергать ясный ум в пучину преходящих вещей»[403]403
  Que enim bonis litteris comparantur, modestia, magnanimitas, virtus ac sapientia, ea ingenuum spe studioque rebus magnis deditum prohibent animum questibus infinitisque rebus implicari, rectamque mentem inter caducas res prosterni eadem sapientia et virtus non sinit. Ученые устремлены к познанию чудесных вещей (mirificarum rerum). IV. (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 74).


[Закрыть]. Само длительное обучение требует постоянных и больших расходов со стороны родителей будущих ученых, но навряд ли эти расходы когда-либо окупятся. Если же люди ученых профессий – юристы и врачи богатеют благодаря своим занятиям, то это всегда неправедное богатство. Не зря поговорка гласит: «Кто не нарушает слова, тот не накопит богатств, кто не обманывает, тот не получит барыша» (по-русски – «от трудов праведных» и т. д.). Из 1000 учащихся едва ли 300 доживают до 40, а то и до 30 лет, а из тех 100 без помех и препятствий обучившись, могут теперь извлекать из своей профессии какие-то доходы. Из них 10 способны снискать похвалу, а из тех трое сумеют пережить и вытерпеть все лишения, выпадающие на долю ученых. В конце концов, один удостоится одобрения толпы, но и то самый беспринципный и готовый на все ради успеха!

Далее Альберти противопоставляет профессии нотариуса, юриста и медика, удовлетворяющих нужды тела и направленных на приращение земных благ и богатства, тех, которые питают душу и ум «и устремлены к чему-то высшему, нетленному и вечному»[404]404
  Ex omni quidem litteratorum multitudine, que infinitas pene in disciplinas distincta est, solas admodum tres esse questuosas professiones constat: unam eorum qui causas et contractus notant, aliam illorum qui iuridicundo presunt; tertia est eorum qui valetudines curant; reliquas omnes intueor non magis erudimentis claras esse quam paupertate. Neque id quidem iniuria, nam que solum corporis ac fortune bonis deserviunt, eedem ad questum artes nate et accomodate sunt; que vero artes animum et ingenium alunt, aliquid maius et incorruptibile ac sempiternum exposcunt (IV). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 104).


[Закрыть]. Понятно, что и здесь о том же: богатеют лишь неправедные, а честные нищенствуют, и вообще носители этих занятий не что иное, как общественные или государственные рабы. «Что же сказать хорошего о наших правоведах, о церковном праве, о гражданских законах? Ведь говорят, что только последние приносят зерно, а все прочие дисциплины и искусства – мякину»[405]405
  Ceterum de nostris iurisconsultis quidnam preclarum referam? Quid de pontificio iure deque civium legibus? Nam ex his grana, ex ceteris bonis disciplinis atque artibus omnibus colligi paleas dicunt (IV). (Ibid. P. 110).


[Закрыть]. Однако, помимо всего прочего, этот труд тяжел и сопряжен с унижением.

В конце раздела опровергается целесообразность и возможность для ученого разбогатеть, заключив выгодный брак. Здесь автор приводит различные доводы против женитьбы, не пренебрегая и традиционным антифеминизмом: «Ибо женский пол по своей природе глуп, дерзок, сварлив, бесстыден, неугомонен и сумасброден»[406]406
  Nam est genus mulierum stultum, arrogans, contentiosum, audax, insolens atque temerarium suapte natura (IV). (Ibid. P. 114).


[Закрыть]. Эти мотивы присутствуют и в других произведениях Альберти этого периода, в том числе в «Деифире», в письмах, в переведенном им на вольгаре сочинении Вальтера Мапа[407]407
  См. об этом подробнее в: Юсим М. А. Из истории литературных стереотипов. «Письмо Валерия к Руфину» В. Мапа» // ЭНОЖ. История. 2 (10) 2012. Ч. 1. Медиевистика: новые подходы к периодизации // URL: http://www.mes.igh.ru/magazine/content/pismo-valeria-k-rufiny.html


[Закрыть], и даже в «Книгах о семье», целиком посвященных превознесению этого института. Сам Баттиста, посвятивший себя науке, в соответствии с этими принципами так никогда и не женился и избрал положение клирика.

В пятом разделе трактата Альберти разбирает, наконец, достоинства профессии ученого и начинает с того, что человек превосходит всех животных своим умом, с помощью которого он подчиняет себе и добывает все, что движется на море и на суше, и этот ум, обладающий познанием и рассудком, по природе близок умам небесным[408]408
  Ceterum cum reliquis animantibus omnibus homo in multis rebus excellat, tum vel maxime longe superior est quod cognitionis et rationis vi quadam fruitur qua facile persuaderi potest hominum mentes esse natura ab celestium genere non alienas; nam constat quidem et mari et terra queque moveantur omnia ingeniis hominum subigi et suppeditari. Idcirco hominem in natura rerum esse animantium honoratissimum atque principem omnes fatentur. (V). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 122).


[Закрыть]. Ученый же превосходит всех прочих людей своей причастностью к божественному знанию, ибо «не последнее свойство божества – различать истинное от ложного, избирать наилучшее и управлять вещами с помощью разума и предвидения»[409]409
  Denique deus ipse cum ceteris infinitis in rebus prestet, tum non in postremis ad divinitatem est quod verum a falso secernere, quid sit optimum eligere, ac rebus ratione et providentia moderari perfecte noverit; homo autem qui in huiusmodi divinis rebus doctum et eruditum se prebeat, nonne inter homines prope divinis honoribus erit concelebrandus, nonne omnibus preferendus hominibus? (V). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 124).


[Закрыть].

Ученого, говорит автор, нужно ставить превыше рыцаря и превыше богача, хотя тут же следует монолог последнего, в котором тот возмущается претензиями «образованных». Здесь проскальзывает как будто бы намек и на духовное сословие: «Пусть он занимается врачеванием, какое мне дело? Пусть лечит пьяниц, обжор, расточителей, продает снадобья и яды, возится со всякой мерзостью и грязью, какое мне дело? Пусть изучает божественные тайны, какое мне дело? Пусть оглушает старушек своими воплями, беснуется на кафедрах, как ему угодно, мне какое дело?.. Я, если мне понадобится, куплю за одну монету то, чего он добивается бдением за три дня и три ночи»[410]410
  Medicinam profitetur, quid ad me? Curet ille quidem ebrios, edaces, helluones, venditet pharmaca et venena, pertractet omnia feda, spurcissima, ut volet, quid ad me? Divina sectatur, quid ad me? Compleat ille quidem vetulas clamoribus, deliret in pulpitis, ut volet, quid ad me? Quod quidem male illi succedat litterato; omnia norit, cuncta didicerit, universa teneat, quid, inquam, ad me? Istorum ego, si quando mihi aliquis fuerit necessarius, faciam uno nummo omnes horas noctium trium dierumque trium vigilans connumeret. (V). (Alberti L.B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 128). Ср.: Grayson С. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXVI.


[Закрыть]. Эта часть рассуждения заканчивается популярным по сей день вопросом, обращенным к писателям: «Сколь же велико ваше безумие, если вы не научились прежде всего не нуждаться, если вы не стыдитесь своей бедности и нищеты?»[411]411
  Quanta vestra insania est, dum non in primis discitis esse non egeni, dumque vos paupertatis et miserie vestre non peniteat?» (V). (Ibid. P. 134). Ср.: Grayson С. De commodis litterarum atque incommodis. P. XXXVI.


[Закрыть] Иначе говоря, если ты такой умный, почему ты такой бедный? Но чернь вообще судит по внешности, предпочитая уважать людей за богатство, пышность и высокие должности, которых ученому также лучше избегать.

Впрочем, ныне к учености обращаются, по словам Альберти, скорее отбросы общества, откуда и упадок наук. «Ведь все свободные науки и искусства, священные институты духа пребывают в рабстве; юриспруденция, знания о божественном, постижение природы и устройство нравов, все прочие достойные и только свободным людям дозволенные учения[412]412
  То есть свободные искусства.


[Закрыть] выставлены на торги (гнусное преступление!)»[413]413
  Iam vero liberales omnes scientie et artes, sanctissima animi instituta, serviles effecte iacent, iurisperitia, sacrorum disciplina, cognitioque nature ac forma morum, reliqueve egregie et solis liberis hominibus decrete littere (execrandum facinus!) quasi hasta posita publice veneunt. Infiniti venalitii licitatores bonarum artium circumvolant, ex agro, silvis, ex ipsaque gleba et ceno emergunt innumerabiles non homines, sed bestie potius ad serviles operas nate, qui spreto rure ad disciplinas venditandas et profanandas irruunt (V). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 140). В этой части трактата автор демонстрирует упомянутую выше элитарную тенденцию, отказывая в праве заниматься науками тем, кто должен работать «киркой и мотыгой». Впрочем, следует помнить о риторической всеядности аргументации гуманистов.


[Закрыть].

Тем не менее Альберти заключает свое сочинение восхвалением наук, которым он посвятил свою жизнь «против воли тех, от помощи и выбора которых зависело его существование» (invitis plerisque, quorum ope et suffragio vitam ducebam). Подлинный ученый в его изображении напоминает средневекового отшельника, и не только образом жизни, но и многими исповедуемыми им ценностями: «Пусть ученые не только познают в своих занятиях силу и причины вещей, но и научатся почитать добродетель и славу, избегать удовольствий, презирать богатство, пренебрегать внешним блеском, не бояться фортуны, стремиться лишь к спокойствию души, добронравию, мудрости, к чему и склоняют достойные искусства»[414]414
  Sit animus studiosorum flagrans cupiditate quadam non auri et opum, sed morum et sapientie, discantque in litteris non tantum vim et causas rerum, sed formam etiam cultumque virtutis et glorie, discant preterea fugere voluptates, contemnere divitias, aspernari pompas, fortunam non metuere, solamque animi quietem, mores, virtutem, sapientiamque apprehendere, siquidem bone huc ferme artes contendunt (VI). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 146).


[Закрыть]. Впрочем, это во многом и идеал античного мудреца. Древние учили держаться истины и простоты, «каковые суть основания и опора благой и блаженной жизни» (veritatem simplicitatemque teneamus, que due res ad bene beateque vivendum fundamenta atque robur sunt). Далее снова звучат христианские мотивы: «Для нас приятнее, если нас возлюбят наши бедные, а не богачи» (commodius ducere nos amatores nostros pauperes habere quam divites). Альберти противопоставляет «бренную, переменчивую, полную бесполезных трудов, страхов, превратностей» жизнь спокойствию души, добродетели и науке, прибегая к традиционным образам света и тьмы[415]415
  Caduca illa, instabilia, fragilia, plena inanium laborum, plena timorum, plena suspicionum, plena casibus et labe quis animi quieti et stabilitati virtutis disciplinarumque pulchritudini compararit? An fugit, adolescens, te virtutem apud nos undique circumstare, nullam cupiditatem, nullum fastum, nullam tumiditatem, nullam in animis levitatem amare, omni caligine, omni umbra turpitudinum mentem expurgatissimam fieri velle? Tum, adolescens, nonne perspicis quam lumine ac splendore suo hec cuius verbis loquimur sapientia nobis deditos illustres ac clarissimos elaboret reddere? (VI). (Alberti L. B. Avantages et inconvénients des lettres. P. 148).


[Закрыть]. «Добродетель превосходит все прочее, ибо в ней заложена некая божественная сила, избавляющая нас от всех пороков и заблуждений», что ведет к «блаженнейшей и достойной богов жизни» (beatissimam atque deorum persimilem vitam). Популярный у гуманистов вывод, почти отождествляющий благо и знание: «Достойнейшие люди должны стремиться только к мудрости и добродетели, а избегать и страшиться лишь невежества и пороков» (nihil admodum probatissimis viris preter sapientiam et virtutem persequendum, nihil preter insipientiam et vitium pertimescendum atque refugiendum). Итак, «науки дают высшее наслаждение, они помогают обрести славу и хвалу и несут пользу для потомков и бессмертие» (litteras esse voluptuosissimas, utillimas ad laudem, ad gloriam, atque ad fructum posteritatis et immortalitatis accomodatissimas).

Излишне говорить, что отказ от наслаждений, богатства, даже брака присущи монашескому идеалу. Вообще местами трактат Альберти напоминает проповедь, бичующую несовершенства и пороки земной жизни и привязанных к ее нуждам дисциплин, только на месте служения Богу стоит у него служение науке. Существует ли противоречие между первым и вторым, и замечает ли его автор трактата? Видимо, здесь мы имеем дело с известным отступлением от традиционного религиозного идеала в сторону создания своеобразной религии научного знания, утвердившейся в Новое время.

Э. Гарэн обращал внимание на несовпадение этих двух систем ценностей, иллюстрируемое одним из ранних произведений Альберти, Житием святого Потита (1433)[416]416
  Гарэн Э. Исследования о Леоне Баттисте Альберти // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1986. С. 185–187. (Miseria e grandezza dell'uomo (Studi su Alberti) // E. Garin. Rinascite e rivoluzioni, Roma-Bari, 1976. P. 161–192.) Перевод Жития св. Потита на русский язык см. в издании, указанном в Прим. 7. С. 103–140.


[Закрыть]. Автор Жития, по мнению Э. Гарэна, отдает предпочтение земному бытию, в то время как Потит избирает мученическую смерть. Однако при ближайшем рассмотрении аргументы святого не столь уж далеки от тех, которые Альберти использует в своих сочинениях, начиная с того, что Потит демонстрирует «такое красноречие и знание Писания, что кажется сведущим во всем, рассуждая о многочисленных обязанностях детей по отношению к родителям, о милосердии отца к сыновьям, и о религии Христовой»[417]417
  At Potitus plenus deo eas omnes patris rationes refellebat tanta eloquentia tantaque scripturarum memoria, ut omnium disertissimus videretur, multa de filiorum officio in parentes, de patris pietate in filios, multa insuper de Christi religione disserens (Alberti L. B. Vita S. Potiti // Grayson C. Opuscoli inediti di L. B. Alberti: “Musca”, “Vita S. Potiti”. Firenze, Leo S. Olschki, 1954. P. 68). Две первые темы сам Альберти примерно тогда же подробно обсуждает в «Книгах о семье».


[Закрыть]. Призрачный демон, искушающий Потита, апеллирует к тем же житейским благам, которые отвергаются в De commodis: чинам, власти, одобрению толпы, богатству, известности и славе. Две последние цели, кажется, признаны достойными и в трактате о науках, но и там бессмертная слава противопоставлена преходящей и чаще всего незаслуженной популярности. Демон призывает приносить пользу людям и говорит о превосходстве гражданской жизни (civilis vita) над бесплодным одиночеством (ignava solitudo) – довод, действительно характерный для гуманистических сочинений[418]418
  Например, Поджо Браччолини в De avaritia, современной De commodis, Салютати в De saeculo et religione, Валла в De professione religiosorum и др.


[Закрыть]. Но, как было уже показано, Альберти в своем трактате ставит выше одиночество ученого. Что до богатств, то в обоих сочинениях проводится хорошо знакомая нам мысль: «кто же стяжал богатства честным путем»? (Quem mihi dabis… fortunas absque vitio patrasse?). Здесь в Житии следует отступление по поводу людской слепоты, заставляющей жаждать похвалы черни, вполне созвучное De commodis, за исключением, пожалуй, одного пункта: среди тех, кто предпочитает земную известность славе на небесах, названы и «иные, кто изнуряет себя наукой и ночными бдениями» (alii litteris et vigiliis marcescunt). Но и тут, сделав, во‑первых, скидку на риторическую направленность произведения[419]419
  В этой связи отметим анахронизм, допущенный автором Жития: Потит, исцеляющий жену сенатора, апеллирует к примеру папы Сильвестра, еще до избрания римским епископом вылечившего Константина, – дело происходило в начале IV в., а Потит жил в 60‑е гг. II в.


[Закрыть], можно вспомнить о призыве Альберти к ученому довольствоваться одной наукой и не искать других наград. Любопытно и другое общее место, извлекаемое из нарисованной демоном картины: он показал, как «богатство и изобилие благ превращает наших высших духовных лиц в зверей» (divitiis et opum copia in belluas nostros supremos clericos verti vidit). Но для этого времени, когда папы соперничали с антипапами и соборами, а пороки курии подвергались постоянной критике, появление подобных дежурных обвинений даже в житии святого неудивительно.

В общем, хотя в Житии Потита устами императора Антонина высказаны обвинения, обличающие христиан (впрочем, спорные) в праздности и враждебности всем полезным занятиям, в том числе и наукам (litteris), они не вступают в резкое противоречие с трактатом De commodis, где подлинный человек науки изображен чуждым всем земным радостям и удовольствиям.

Насколько такая позиция характерна для ренессансного гуманизма, прокладывавшего дорогу науке Нового времени? Первые его представители иногда остро ощущали противоречие между христианским идеалом и мирской суетностью, восхваляли созерцательное одиночество (Петрарка в De vita solitaria, De otio religioso, Secretum; Боккаччо в Corbaccio). Гуманисты Кватроченто, в частности Колюччо Салютати и Кристофоро Ландино, стремятся соединить чистое знание с полезной деятельностью[420]420
  «Салютати, соглашаясь со средневековой традицией в том, что созерцание по своему достоинству выше активной жизни, переносит божественное видение в сферу потустороннего, на небо, и оставляет за человеком право деятельной жизни на земле. Ландино явно возвращается к идее о превосходстве познания, жизни созерцательной, но представляет ее как более глубокую основу самой деятельности». (Гарэн Э. Исследования о Леоне Баттисте Альберти… С. 116 / Пер. Е. С. Гордон и М. С. Тарасовой). Идея ученой аскезы присутствует в трудах гуманистов на протяжении всего Ренессанса; любопытные параллели применительно к северному Возрождению можно найти, например, в статье А. Н. Немилова (Идеал «ученого отшельничества» у немецких гуманистов // Античное наследие в культуре Возрождения. М.: Наука, 1984. С. 111–116).


[Закрыть], чему пример и разностороннее творчество самого Альберти. В дальнейшем, как отмечает С. Грейсон (обсуждая, вслед за издателем сочинений Альберти в XIX в. Дж. Манчини, чтò изменилось по сравнению с эпохой Ренессанса), пути гуманитарных дисциплин (humanities) и научных (scientific) все более расходились[421]421
  «Новые требования производительности и окупаемости заставили гуманитарные науки перейти к обороне и угрожают сузить наш кругозор. (Естественно) научные дисциплины, демонстрирующие свое значение более наглядно, находятся как будто бы в более выгодном положении, но есть свежие примеры протестов в этой сфере против того, чтобы рассматривать и финансировать ее в рамках некоего экономического пятилетнего плана… Другими словами, некоторые неудобства наук хорошо нам знакомы. Ограничения интеллектуальной свободы и моральных правил, описанных у Альберти, разумеется, иные, но экономический фактор и общественное мнение играют в них еще более важную роль. Достоинства, как я полагаю, все еще в основном те же для большинства из нас» (New criteria of productivity and return on investment have put the humanities on the defensive and threaten to narrow our horizons. The scientific disciplines, because of their more easily demonstrable relevance, would seem better placed; yet there is recent evidence of reaction in these quarters against being regarded and funded as part of an economic five-year plan. The constraints on Alberti's intellectual libertas and moral standards were, of course, different, but they are ones in which the economic factor and public opinion loom large. In other words, some of the incommoda of letters have a familiar ring. The commoda, I should like to think, are basically still the same for most of us // Grayson C. De commodis litterarum atque incommodis… P. XL).


[Закрыть]. Но в главном Альберти остается прав: хотя наука стала своего рода религией современного общества, ее идеалы не способны конкурировать с идеалом стяжания и гармония науки и общества пока не достигнута.