Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

Возможно, подобное поведение можно назвать невежливым, но безнравственным? То, что Причард относился к социопатам с отвращением из-за их аморальности и безнравственности, может выглядеть в корне неверным, если не знать о его представлениях о морали и нравственности. На самом ли деле я совершила что-то безнравственное, одолжив велосипед соседки? Да, если рассматривать это как посягательство на чужую собственность. Но даже в законе существуют разные трактовки на этот счет. Если вы очутились в эпицентре снежной бури и забрались в чей-то лыжный домик, то это будет допустимое нарушение, если вы оплатите повреждения собственности (например, сломанный замок). У подобных действий есть оправдание: если бы у вас была возможность обратиться к владельцу домика за разрешением переждать у него бурю, то он согласился бы. И вы можете воспользоваться им, даже если с хозяином домика вы смертельные враги и точно знаете, что он не пустил бы вас на порог, ведь он часто публично заявлял о том, что не потрудился бы даже помочиться на вас, если бы вы горели и лежали у его ног. Владелец может занять именно такую позицию, но суд не примет ее во внимание, потому что она неразумна, а более того – аморальна! Если рассматривать произошедшее с такой точки зрения (а не из религиозных соображений Причарда), то моя соседка, скорее всего, повела себя неправильно. С ее стороны было неразумно отказывать мне в использовании стоявшего без дела велосипеда. И единственное, за что меня можно осудить, то лишь за то, что я не выказала ни малейшего раскаяния.

В договорном праве существует понятие «целесообразного нарушения». Большинство людей считает, что нарушение договора означает нарушение данного обещания, а это всегда «плохо». Однако бывают ситуации, когда нарушение договора – «хорошо», или, выражаясь языком экономики и права, целесообразно. В этом случае выполнение условий приводит к экономическим потерям, превышающим сумму, которую нарушившая сторона выплачивает как неустойку. Допустим, я встречаюсь с мужчиной и выхожу за него замуж. Если потом кто-то из нас найдет более предпочтительного партнера, то нам обоим будет лучше нарушить договор. Если вы верите в практичность целесообразного нарушения, как верю в это я, то вы не будете расстраиваться из-за измен.

Целесообразное нарушение договора может выглядеть аморально, но какая разница, если это даст наилучший результат. Это название я узнала, только поступив на юридический факультет, и оказалось, что я давно живу по такому принципу. В детстве я считала, что мир состоит из причин и следствий, выбора и его последствий. Но если я понимала последствия нарушения какого-то правила и была готова за них отвечать, то мне не надо было мешать.

И примерно в таких категориях я рассуждаю практически обо всем, что делаю, даже если ставки очень высоки. Я прекратила всякое общение с лучшей подругой, когда ее отцу поставили диагноз «рак». Это выглядит крайне бессердечно с моей стороны, и это так и есть. При этом я ее любила, и очень сильно. Но из-за ее вечно плохого настроения наше общение перестало приносить мне пользу (я лишилась полезных советов и интересных разговоров). Первые несколько месяцев я старалась изо всех сил, чтобы привести ее в чувство. Потом поняла, что не смогу и дальше притворяться сострадательной, и стану вести себя так, что это причинит боль нам обеим.

Поэтому я прекратила наше общение и самоустранилась. Конечно, я понесла определенные потери, но я не знала, как по-другому выйти из ситуации, поэтому сочла это целесообразным нарушением отношений. Думаю, что подруга согласилась бы со мной, даже несмотря на то, что пришлось бы считаться с ее болью и страданиями. Да, в целом разрушение дружеских отношений – негативное событие. Но в данном случае мой уход был для нее только на пользу, в особенности потому, что мое поведение день ото дня становилось только хуже. Я не могла поддерживать ее так, как ей было необходимо, как это было сразу после того, как в ее семье случилась беда. Я оставила подругу потому, что она была мне далеко не безразлична. Это было целесообразно. Правда, в первые несколько месяцев я испытывала лишь облегчение. Когда кто-то напоминал мне о подруге, я радовалась, что я четко все решила насчет нашего общения. Однако спустя какое-то время я ощутила пустоту в душе, которую раньше заполняло наше общение. Это было печально. Однако и эту ситуацию можно рассмотреть как соотношение цены и качества. И именно тогда я осознала, что можно жалеть о ситуации, в которой я оказалась, но нельзя жалеть о принятом решении.

Целесообразные нарушения отрицательно влияют на жизнь. В экономическом плане целесообразные нарушения договоров приводят к уменьшению доверия и исключают заключение новых договоров между сторонами. Если у вас было много браков, то люди не будут вам доверять и строить с вами отношения. И это большая проблема. И не важно, разумно ли я себя веду, когда решаю, следовать правилам или нарушать обязательства. Однако мои поступки не всегда выглядят целесообразными для людей, которых касаются. Они хотят от меня большего – больше чувств, привязанности, преданности, того, к чему привыкли. И в определенный момент мне пришлось решить, может ли способность принимать разумные решения компенсировать неспособность к сопереживанию. Я пришла к выводу, что не может. Люди воспринимают способность к сопереживанию как должное; они впитывают подобное отношение с молоком матери и усваивают навсегда. Они будут плакать, если заплачет их любимый человек. А вот у меня нет врожденной способности проникать в чужие души. Я так и не смогла научиться чувствовать вину за то, что обидела любимого человека, хоть это и помогает сохранить любовь и не потерять ее. Мои обходные пути часто меня подводят.

Но одно из главных хороших качеств социопатов – оптимизм и несокрушимая вера в свои силы. А еще мы убеждены, что почти все в этой жизни можно исправить. Соседка, которая злилась на меня, больше меня не беспокоила. Когда отец моей подруги умер, мы возобновили наши отношения и до сих пор прекрасно общаемся. Друзья и родственники простили мне прежние обиды. О социопатах часто говорят как о больных, но я иногда чувствую себя Ахиллом. Он получил сверхчеловеческую силу и одно-единственное уязвимое место. Это был весьма честный обмен – смерть была практически невероятна.

Но все же у меня нет иммунитета к тоске. А из всех отрицательных эмоций, какие я способна испытывать, самая сильная и трудная – сожаление. Я спокойно отношусь к тому, что жизнь соткана из случайностей и со мной может произойти любая неприятность. Это меня совершенно не волнует. Но для меня невыносима мысль, что я могу сама стать виновницей своих несчастий из-за собственной неосмотрительности. Подобное всегда происходит неожиданно, и иногда я даже не готова к этому. В беспомощности есть нечто бесповоротное – ты понимаешь, что, что бы ты ни делал, это не имеет никакого значения, а то, что делаешь, лишь усугубляет положение.

Когда я училась в колледже, то познакомилась с девушкой с музыкального отделения. Она помогла мне понять мою истинную сущность. Мы познакомились на прослушивании, и, хотя она выступала лучше, я выиграла. Эта девушка была настолько доброй, а ее искренний смех так очаровывал, что людям ничего не оставалось, кроме как любить ее. Она хорошо относилась к окружающим, была серьезной, дружелюбной и немного неуклюжей, а это мешало людям ей завидовать.

Я старалась находиться рядом с ней, потому что это было выгодно для моей репутации. Я паразитировала на ее очаровании, которое – как я думала – я восприму, и оно не будет контрастировать с моим поведением. Но тут я промахнулась. Я думала, что ее идеальное равновесие между кокетливостью и шармом было ею создано искусственно, и я смогла бы препарировать его на составляющие и воспроизвести. Я просто слишком сильно старалась ее понять. Однако это идеальное сочетание было результатом случайного совпадения ее личных особенностей и внешних обстоятельств, которые она не смогла бы объяснить. Она просто была собой, не притворяясь и не играя.

Почему я была в этом уверена? Потому что я тайком прочитала все ее письма и записи в дневнике, пытаясь понять и расшифровать то, что таилось на этих страницах. Однажды она увидела, как я это делаю. После этого она и все студенты музыкального отделения перестали со мной общаться.

Мне никто ничего не сказал, однако я тяжело переживала подобное общественное осуждение, потому что я всегда игнорировала границы личности, которые нельзя переступать. Теперь все вели себя так, словно я чудовище. Для меня это был самый обычный, глупый и ничего не значивший поступок; я думала, что так делают все. Однако он оказался настолько ужасным, что все остальные на этом фоне выглядели лучше меня. Я нарушила очередное правило морали, сути которого не понимала, и теперь никто больше не хотел иметь со мной дел.

Без хорошего отношения окружающих для меня был теперь закрыт легкий путь, и мне пришлось проворачивать свои тайные махинации крайне сложным образом, потому что доверие ко мне рухнуло. И это было самое лучшее, что могло со мной произойти. Мои действия вернулись ко мне бумерангом, и я уже не могла спустить последствия на тормозах. Когда я оказалась в полной изоляции, мне пришлось стать абсолютно честной с самой собой, потому что у меня просто не было другого выбора.

Я внезапно поняла, как мало знаю о себе и о том, почему я делаю подобные вещи. Именно тогда я решила заинтересоваться собой в максимально здоровой и дружелюбной манере. Девять месяцев я просто наблюдала за своим поведением, не делая никаких выводов. Я не стала затворником, но твердо решила раскрыть свою подлинную сущность. Я приняла себя с непоколебимой честностью и смирением. Я надеялась, что, после того как пойму себя, смогу стать счастливой или прийти к тому, чего я хотела от жизни. Так заключенный потихоньку долбит каменную стену тюрьмы самодельной киркой, чтобы выбраться на свободу.

Девять месяцев прошли, а я узнала о себе кое-что новое. Во-первых, у меня напрочь отсутствует собственное «я». Я была чем-то вроде «Волшебного экрана» – все время встряхивала себя и начинала рисунок с чистого листа. За много лет я сформировала о себе представления, которые были очень далеки от истины. Например, из-за того, что я заставляла себя вести обворожительно и добродушно, я решила, что я очень симпатичный и добрый человек. Я так легко притворялась, что соответствую социальным ожиданиям, что даже забыла, что притворяюсь. Я прочитала много книг о том, что дети вырастают и перерастают свои причуды и капризы, и думала, что со мной произошло именно это. Но на самом деле я перестала понимать себя настоящую, как это было в детстве и ранней юности. То, во что я верила, оказалось миражом, а когда я вгляделась в него пристальней, он исчез, растаяв в воздухе. И вскоре я поняла, что так случилось практически со всем в моей жизни. Я сама рассказывала себе истории, которые потом оказались иллюзиями, а мой мозг сам заполнил возникшую пустоту. Я сказала себе, что я совершенно нормальная, может быть, слишком сообразительная молодая женщина, чьи чувства подлинные и типичны для людей моего возраста. Но теперь мой сладкий сон прервался. Без этих иллюзорных историй, на которые я опиралась и какими себя тешила, я осталась без своей внутренней основы, собственного «я». Если бы я была буддистом и искала путь к нирване, то расценила бы потерю собственного «я» как величайший прорыв. Но я не буддист, поэтому не чувствовала особой радости. На самом деле я ощущала то же, что и любой человек, лишенный собственного «я», – свободу.

Я много что делала, когда была увлечена ложными чувствами. До осознания себя я смеялась, строила далеко идущие планы и, как теперь понимаю, постоянно манипулировала людьми. Это моя вторая (если не первая) натура. Все отношения, которые я начинала, становились сделкой, в которой я отдавала, чтобы взять. Я тщательно продумывала танец и выбирала партнеров, которые лучше всего соответствовали моим интересам. Я любила власть и чувство опьяняющего возбуждения, которое она дарила. Я не испытывала искреннего интереса к своей деятельности, меня интересовал только процесс. Мне нравилось обольщать – не столько в сексуальном плане, сколько для того, чтобы овладеть всеми чувствами и помыслами жертвы – это мне удавалось на удивление легко. Я была профессиональным лжецом и часто лгала без причины. Я искала лишь удовольствий и вполне хорошо себя чувствовала даже без чувства собственного «я». Для полноценной жизни по моим понятиям этого было не нужно. Я играла уникальную роль: была ферментом среди молекул, катализировала реакции, в которых сама не участвовала. Я походила и на вирус, которому каждый раз требовался новый носитель. Я поступала так сама и вовлекала других. Я словно была иллюзией, но даже она в какой-то мере реальна: люди ощущают ее и, что самое важное, отвечают настоящими чувствами, мыслями и поступками.

Думаю, что все типичные черты социопата: обаяние, лживость, склонность к манипуляциям, любовь к подражанию и ношение масок, отсутствие способности к сопереживанию и неразборчивость в связях – главным образом проистекают из очень слабого чувства собственного «я». Я считаю, что все личностные расстройства в той или иной степени обусловлены извращенным и аномальным ощущением собственного «я». О социопате часто говорят как о человеке с исключительно гибким представлением о самом себе, это не мое открытие, но его не всегда четко формулируют в научной литературе. Я попыталась собрать воедино разрозненные данные из литературы о социопатах, чтобы подтвердить личный опыт. Психологи относятся к списку социопатических черт, считая, будто понимают «что?», но не понимают «как?». Я думаю, что во многом источником нашего аномального поведения является неустойчивое чувство самости. Мне кажется, что это определяющая характеристика любого социопата.

К такому пониманию социопатии ближе всех подошел Говард Камлер – профессор психологии Калифорнийского государственного университета Нортридж. Он утверждает: «Дело не просто в том, что [социопат] не обладает четко очерченной нравственной идентичностью, он к тому же не обладает четко очерченной личностной идентичностью». Социопат не чувствует раскаяния и угрызений совести главным образом потому, что у него нет ощущения, будто он предает себя, и лишь в меньшей степени это происходит потому, что у него нет совести. «Если у человека вообще нет устойчивого ощущения собственной самости, то он не ощущает и нарушения психической цельности, когда нарушает принципы, которые составляют ядро идентичности для большинства из нас». Я, например, никогда не жалею о разрыве отношений, в основном потому, что я не привязана эмоционально к статусу подруги. Так же я не воспринимаю и не определяю себя как успешного профессионала, занимающего довольно высокое интеллектуальное и социально-экономическое положение, поэтому меня совершенно не волнует потеря престижного места работы и необходимость жить на государственные пособия и на помощь друзей и родственников. Я знаю, на что способна, и мне этого достаточно. Мой статус в какой-то отдельный момент меня не интересует, но я осознаю, что это может быть важно для других, потому что так они определяют свое отношение ко мне.

Но как можно осознавать себя, не понимая структуры своего «я»? Мое самосознание по большей части формируется благодаря наблюдениям за тем влиянием, которое я оказываю на людей. Я знаю, что существую, потому что вижу, что люди реагируют на мое присутствие. Мы точно так же знаем, что темная материя существует, но не потому, что видим ее, а потому, что наблюдаем, как искажается траектория движения небесных тел вблизи нее. Социопаты очень похожи на темную материю: мы влияем на людей исподволь и незаметно, но результат вполне можно оценить органами чувств. Наблюдая за реакцией извне, я могу, например, сказать себе: «Люди боятся, когда я смотрю на них так». Осознание собственного «я» у меня складывается из миллионов мелких наблюдений, как составленный из точек портрет.

В детстве я легко могла определить свою самость и так же легко ее игнорировать: я была частью семьи, членом Церкви, ученицей школы. Я не беспокоилась о том, что меня выдает мое поведение: о нем тревожились другие. Я привыкла, что кто-то всегда следил за этим. Когда я стала взрослой, система подпорок исчезла. И теперь я сама принимаю жизненно важные решения, которые несут за собой долговременные и серьезные последствия. Именно поэтому мой протез нравственного компаса чрезвычайно полезен; он помогает держать мое поведение в определенных рамках. Но больше всего мне помогают мой личный кодекс целесообразности и религиозные убеждения. Эти ориентиры позволяют не сбиваться с пути.

Я редко нарушаю правила, но очень люблю их менять. Мормоны придерживаются строгой диеты. Мы не имеем права курить, пить алкоголь и кофе. Я пью зеленый чай и диетическую кока-колу, и хотя это, конечно, нарушение предписаний, но я довольно своеобразно оправдываю его. Вообще религия мормонов (насчет того, что касается кофе) запрещает «горячие напитки», а холодная кола, хотя и содержит кофеин, к горячим не относится. Когда отцы нашей Церкви писали список ограничений, холодного зеленого чая не существовало, поэтому они не могли включить его в список. В результате я стала настоящим кофеманом.

Запрет половых связей до брака влияет на членов общины гораздо сильнее, но и его можно толковать двояко. Мне говорили, что наши бабушки и дедушки проводили эту черту у традиционного «полового сношения», и люди либо стояли возле, либо наступали туда. Отец однажды рассказывал, как священник говорил молодым людям: «Если не можете удержаться – делайте минет». Правда, теперь он отрицает, что говорил подобное. Сейчас захлопнулась и эта лазейка: Церковь запрещает половые отношения в самом широком смысле. При таком неопределенном толковании священники предлагают пастве самой интерпретировать указания, что я и делаю. Я наслаждаюсь сексом, не нарушая, как мне кажется, церковных предписаний, как это делает поэт, выбирая сонет вместо свободного стихосложения.

Мормоны должны платить определенную часть своих доходов Церкви в виде десятины, но и это можно толковать по-разному. Я рассматриваю это как требование платить налоги. Я плачу, но при этом пользуюсь всеми легальными способами их минимизировать. В самом деле, я никогда не обращала особого внимания на действия и утверждения Церкви и на их обоснования.

Для меня принадлежность к Церкви имеет смысл не столько потому, что я убеждена в ее правоте, сколько из ощущения и понимания целесообразности. Я прекрасно понимаю, что нет никаких доказательств существования Творца, как и того, что его не существует. Я просто действую так, как будто знаю это и одновременно верю. Если церковное учение, по которому я жила, верно, то я поступила мудро, обеспечив себе вечную будущую жизнь. Если же оно неверно, то я мудро распорядилась нынешней жизнью и стараюсь не портить свое будущее, придерживаясь определенного кодекса. Я воспринимаю веру как фундамент, на котором строю свою жизнь. А жизнь приносит мне разнообразные удовольствия и истинную радость.

Хочу отметить, что разумные и успешные социопаты в конце концов начинают использовать свою силу и влияние во благо людей даже без религиозного или этического кодекса. Конечно, мы не способны добровольно закрыть глаза на слабости окружающих, которые можно использовать, но мы можем делать это не только с целью разрушения, но и для созидания. Иногда стремление эксплуатировать человеческие слабости и манипулировать ими может превратить в мишень и самого социопата – его репутация может пострадать, или сформируется зависимость от асоциального поведения. Благодаря умению подавлять свои естественные побуждения социопаты могут выйти из изоляции и завязать долгосрочные отношения. Умные социопаты, которые стремятся к власти, понимают: самая великая власть, какой они могут добиться, – это власть над собой.

Глава 6. Святые, шпионы и серийные убийцы

Относительно недавно я побывала в Новой Зеландии и узнала, что это страна с богатой и разнообразной экосистемой. Пока там не появились люди, ее населяли почти исключительно птицы. Все звенья пищевой цепи были заняты ими, и их была масса видов – от крошечных бескрылых созданий до огромных хищников, способных поднять добычу весом в сотни килограммов. Миллионы лет птицы жили в своем мире, без людей и млекопитающих, их вселенная не знала других форм жизни и была заполнена перьями, клювами и когтями. В процессе эволюции птицы приобрели массу способов и средств защиты, которые оптимально подходили для их среды обитания.

В XIII в., пока европейцы были заняты крестовыми походами, на островах Новой Зеландии появились полинезийские первопроходцы, которые привезли с собой крыс. Вместо перьев у них был мех, вместо клюва – зубы, а вместо устрашающих когтей – крошечные лапки. Но механизмы защиты, выработанные от других птиц, оказались совершенно бесполезны в борьбе с крысами. Если раньше маленькие бескрылые птички чувствовали опасность, они застывали на месте, чтобы не привлекать внимание хищников, парящих над ними. Естественно, встретившись с крысами, они поступали точно так же. Однако отработанный в привычных условиях механизм дал сбой и не помогал спастись от крыс, которые с удовольствием лакомились застывшими птичками.

Птиц, которые никогда не встречались ни с людьми, ни с крысами, по-научному называют непугаными. Меня они просто очаровали. Они жили в своей вселенной, как в раю, и наслаждались мирной жизнью, пока не пали жертвами коварных пришельцев, которые воспользовались их наивностью.

Я довольно часто задумываюсь о том, что жизнь сталкивает меня с непугаными людьми. Они очень наивны, потому что никогда не встречали людей, подобных мне. Социопаты видят мир по-другому, замечают то, что недоступно другим, потому что их связывают с миром и людьми совершенно особые ожидания и надежды. В то время как вы и все остальные идете на эмоциональные ухищрения, чтобы отвлечься от неприятных истин, социопаты не отвлекаются. Мы как те крысы на острове, населенном птицами.

Во мне точно нет ничего от маленькой птички, ставшей жертвой обстоятельств, которую загнали в ловушку страх и пассивность, и она может только широко раскрыть остекленевшие от ужаса глаза. Мне не нужен рай на земле и добрая воля в отношениях между людьми. Я как крыса, и воспользуюсь любой возможностью, не оправдываясь и не испытывая жалости. И в мире таких, как я, много.

С самыми безнравственными и склонными к манипулированию людьми я познакомилась на юридическом факультете. Это были настоящие крысы, которые играли по правилам системы, не обращая никакого внимания на других. И их филигранность ставила в тупик даже меня. Они расчетливо пользовались любым событием или встречей, чтобы повернуть все к своей выгоде, а речь могла идти даже о такой мелочи, как более вкусный завтрак. У меня сложилось впечатление, что если бы сложились благоприятные условия, то многие были бы морально готовы совершать массовые убийства, воровать и причинять реальные разрушения. Я не знаю, скольким из них могли бы поставить диагноз «социопатия», но мой личный опыт и клинические исследования подсказывают, что концентрация социопатов на нашем факультете превышала таковую в общей человеческой популяции. Среди них было очень много интересных людей, но они были далеко не такими опасными. Социопаты редко бывают фанатиками; нас не интересуют вещи, не касающиеся нас напрямую.

Думаю, что становлению социопатом способствовала даже сама обстановка юридического факультета: нас учили смотреть на достижение успеха как на беспроигрышную игру с подсчетом результатов в конкретных цифрах. В конце каждого семестра по всей стране подсчитывали количество баллов, которые набрали студенты-юристы, а затем публиковали итоговые списки рейтинга. И именно от них зависело наше дальнейшее трудоустройство. Над нашими головами словно светились баллы, которые мигали, как вывеска на железнодорожной станции. И каждое изменение в оценках меняло данные твоего цифрового нимба.

Я была превосходна в этой игре. Я проучилась три года, по два семестра в каждом, то есть всего шесть семестров, каждый из которых влиял на мое резюме. Первой летней стажировкой был обзор юридической практики; на следующее лето, которое было последней возможностью улучшить средний балл и подать заявление на должность судебного клерка, – оплаченная стажировка. Я составляла электронные таблицы. Рассчитывала вероятности. Я специально выбирала такие группы и таких преподавателей, чтобы получать самые высокие оценки. Я вовсю использовала возможность для студентов-юристов проходить некоторые посторонние курсы, чтобы улучшить средний балл: например «Джазовую импровизацию», «Музыкальную этнологию» и «Введение в кинокритику». И пока большинство моих сокурсников постигали тонкости федерального законодательства, я расслаблялась, слушая, как два фаната горячо спорят о том, действительно ли есть женоненавистничество в тувинском горловом пении. Лучше всего во всем этом было то, что я не делала ничего противозаконного. В этом-то и заключается магия чисел: там нет особых баллов, которыми бы награждали за беспощадность или благожелательность, по крайней мере, когда оценки настолько обезличены.

По документам я выглядела настоящим воплощением успеха, хотя реальность не была такой радужной. Все доставалось мне с большим трудом. Я не имею в виду те трудности, которые способствуют формированию характера. Я говорю об окольных путях, которыми мне пришлось пробираться и которые требовали от меня изобретательности и беззастенчивости.

Если я чего-то хочу, то буду вести себя абсолютно бесстыдно: просить, расталкивать людей локтями, заставлять других дать мне то, чего я хочу, невзирая на цену. Когда я училась в университете Бригама Янга, то играла во всех лучших музыкальных ансамблях и выступала на закрытии зимних Олимпийских игр. В моем резюме эти пункты выглядят впечатляюще, пока вы не узнаете, что они появились там в результате шантажа и принуждения. Как я этого добивалась? Я утверждала, что со стороны администрации факультета идет дискриминация по половому признаку. Сделать это было легко, потому что там работали одни мужчины. На юридическом факультете я, благодаря закулисным интригам, попала в редколлегию престижного журнала, который издавали студенты юридического факультета, для этого я воспользовалась программой, которая предусматривала привлечение к публикациям женщин и представителей меньшинств. Я беззастенчиво пользовалась этой программой, чтобы добиться избрания в редакционный совет издательства. Чтобы получить похвальную грамоту при выпуске, уговорила преподавателя повысить мне балл. Хорошее место для первой стажировки я буквально выпросила у профессора, которая проводила собеседование. Я умоляюще смотрела ей в глаза и искренне говорила: «Я действительно хочу получить это место».

Мне очень нравилось, когда меня считали умной и успешной. И чтобы добиться этого, я не стеснялась совершать дурные поступки на глазах некоторых людей. Их осуждающие взгляды и недовольное покачивание головами ничего для меня не значили. Но куда больше для меня значили знаки отличия, полученные мной во время церемонии выпуска. Даже сейчас они все еще доставляют мне удовольствие.

После окончания юридического факультета я устроилась на работу престижной проституткой (все адвокаты, в сущности, престижные проститутки) в одну модную фирму, где стала зарабатывать безумные деньги. Первую зарплату я спустила на гардероб, в котором я выглядела как стильная дама из высшего света Лос-Анджелеса. Однако офисная работа никогда не вызывала у меня особого интереса. Теперь я понимаю, что меня всегда интересовала только форма, а не содержание.

У меня все получалось до тех пор потому, что я не ощущала ненадежности своих методов – добиваться всего через закулисные интриги. Более того, я гордилась этой способностью и считала, что действительно заслужила высокое положение. А почему нет? У меня были все мыслимые внешние признаки успеха: высочайшие оценки и великолепное резюме. Моя карьера с самого начала была головокружительной, а еще она очень сильно смахивала на удачную аферу, а подобное мне всегда нравилось. В юности я хотела не просто получать высшие оценки на экзаменах. Это слишком легко. Больше всего меня интересовал риск: как сделать так, чтобы поменьше вкладываться, но получать при этом высший балл. То же самое было и с моей работой адвокатом. Я хотела лишь казаться отличным адвокатом, а не быть им на самом деле. И, по сути, эта работа была больше похожа на гигантскую аферу, а я была лишь одним из множества притворщиков.

Что мне действительно нравилось, так это тайные (и не очень) интриги и противостояния, которые разворачивались в нашей конторе. Я стала экспертом по слабым местам других людей и пользовалась этим знанием, чтобы манипулировать всеми, от младших помощников до старших партнеров, так, как мне хотелось. Ах, как здорово было находить уязвимые места маститых адвокатов – они восхищали меня своей остротой и изысканностью. У них было все то же, что и у обычных людей, – половой член, внешность и возраст, но их слабые места были гораздо более интересными.

В нашей фирме, в соседнем от меня кабинете работал один партнер, который был до странности обеспокоен тем, что у него шестеро детей. Он не был религиозным человеком, который верил бы в заповедь о необходимости размножения, и все время пытался сам себе объяснить, как он до этого дошел. Во время рождественской корпоративной вечеринки он, выпив лишнего, зажал меня в углу, и мне пришлось, выдавливая из себя сочувственную улыбку, выслушать исповедь о том, почему у городского жителя и высокооплачиваемого специалиста так много детей. А потом он предложил мне стать соавтором его последней статьи. Я не стала ни о чем напоминать ему в понедельник в офисе, но сохранила то ощущение, что он полностью передо мной открылся.

У каждого человека есть свои способы, чтобы защититься от боли, приемы, чтобы скрыть слабость и избежать возможных манипуляций. Девушка, выросшая в трейлерном парке, носит только «лубутены» и шарфы «Гермес». Внук нациста работает на благотворительной кухне, где кормят людей всех рас и вероисповеданий. Ребенок, которому трудно давалась учеба, став взрослым, лезет из кожи вон, чтобы получить докторскую степень в престижном университете. Но все эти механизмы работают до тех пор, пока они невидимы. Если же они вдруг вскроются, если их увидят другие люди, то вы окажетесь беззащитным и будете стоять в оцепенении, ожидая, когда вас съедят. И быть настолько открытым крайне мучительно: потому что люди замечают в вашей душе не только следы содержимого мусорных контейнеров, но и страстное желание навсегда избавиться даже от воспоминания о них.