Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

Глава 4. Маленький социопат в большом мире

Если люди в блоге или в личных беседах спрашивают меня, как можно узнать, не социопаты ли они, то обычно я спрашиваю об их детстве. От других детей вас всегда отделяла стена эмоций, за которую вы всегда хотели заглянуть, потому что стояли снаружи и не могли испытать то, что чувствовали они? Вы с легкостью считывали распределение сил в разных группах и понимали, как строится власть между учителями и учениками, а кто доминирует у вас в семье? Чувство принадлежности к какой-то группе никогда не играло для вас важной роли, но при этом вы могли легко внедриться в любую и начать ею манипулировать? Тогда, может быть (только может быть), вы волчонок в овечьей шкуре, социопат, который пока не осознает самого себя.

Мое детство необычно потому, что у него не было начала и нет конца. С момента осознания себя я заполняла жизнь маленькими победами и завоеваниями. Пока другие дети учились играть в мяч, я училась играть людьми. Действовала я тогда напролом. Использовала друзей как пешки, чтобы получить их игрушки или то, что они еще могли мне дать. Мне даже не приходилось прибегать к уловкам, использовать которые я наловчилась несколько лет спустя. Я просто делала минимум, необходимый для того, чтобы расположить к себе людей и получить то, что мне было от них надо. Еду, если у нас дома вдруг не было ни крошки; поездку до дома или в другое место, когда мои родители вдруг оставляли меня; приглашение на день рождения, куда я бы в противном случае не попала. Но больше всего мне был нужен страх окружающих. Это давало мне понять: я получила власть и могу управлять людьми. Думаю, что многих людей раздражало, насколько безразлично я относилась к своему здоровью и благополучию других. Однажды я ударила одноклассника, и он расплакался, потому что я разбила ему губу в кровь. Я какое-то время смотрела на него, а потом ушла, потому что мне надоела ненужная суета и наскучил вид крови. Как и все дети, я любила сладости, но меня было невозможно ни шантажировать, ни соблазнить ими, чтобы заставить хорошо себя вести.

Но я испытывала свои способности не только на детях. Взрослыми тоже легко манипулировать, потому что они склонны доверять детям, особенно когда дети испытывают неподдельные эмоции. Если ребенку кажется, что его обманывают или обижают взрослые, – это все отражается у него на лице. Дети широко распахивают глаза, застывают на месте, замолкают и принимаются оценивать ситуацию, в которую они попали (на самом ли деле этот человек в машине даст им конфеты или он задумал какую-то хитрость?). Взрослые почти физически ощущают, как в маленьких головках крутятся шестеренки. От напряжения у детей в такие моменты даже приоткрывается рот. Потом на нежном личике отражается испуг, которые сменяется глубочайшей печалью: ребенок почувствовал себя жертвой, и только вы, взрослые, единственные, кто может ему помочь. Иногда я долго стояла перед зеркалом, чтобы научиться изображать подобное.

Манипулировать взрослыми было даже легче, чем детьми. Думаю, поэтому есть много детей-социопатов, о ком бы никогда так не подумали. Взрослые не особенно вникают в тонкости детского поведения. Они так давно были детьми, что не помнят, что такое нормальное детское поведение. Некоторые и вовсе не понимают детей и смутно помнят, что их в детстве тоже не понимали. Они не хотят повторять ошибок своих родителей, поэтому проявляют большую терпимость и тоже совершают ошибку, если сталкиваются с необычным поведением особенного ребенка. Если ребенок на перемене собирает по школьному двору червей, то взрослый, скорее всего, спишет это на некую чудаковатость, а вот другие дети сразу распознают ненормальность.

Детская социопатия – явление, которое настолько неочевидно для взрослых, что ученые до сих пор спорят, существует ли она вообще. Редко можно услышать рассказы о детях-социопатах, словно сошедших со страниц романа «Дурное семя»[7]7
  Роман американского писателя Уильяма Марча «The Bad Seed», опубликованный в 1954 г.


[Закрыть]. В журнале New York Times как-то опубликовали статью с заголовком: «Можно ли назвать девятилетнего ребенка психопатом?» В ней рассказывали о мальчике по имени Майкл, который непрерывно издевался над своими родителями, с тех пор как в семье родился второй ребенок. Майкл начинал беситься от малейшего вмешательства в свою жизнь – например, когда ему говорили надеть ботинки. Он начинал колотить кулаками и ногами по стене и орать на родителей. Когда мать попыталась успокоить его, напомнив, что они договорились, что он больше не будет так себя вести, мальчик резко успокоился и холодно ответил: «Но ты не слишком хорошо это обдумала, да?» Есть еще одна страшная история – о другом девятилетнем мальчике, который сбросил своего маленького брата в бассейн в мотеле. Потом он забрался на стул и наблюдал за тем, как малыш тонет. Когда его спросили, зачем он это сделал, мальчик ответил, что ему было любопытно. Его нисколько не беспокоило возможное наказание, он был просто рад оказаться в центре внимания.

Конечно, подобное поведение все же больше исключение, чем правило. Во всяком случае, ученые считают, что дети-социопаты ведут себя более тонко. Пол Фрик, специалист по детской психологии из университета Нового Орлеана, считает, что маленькие социопаты, которых поймали на месте преступления, чаще всего совершенно не раскаиваются в своих проступках. Если обычных детей ловят в тот момент, когда они лезут в вазочку за печеньем, они испытывают неловкость. В их душе разгорается конфликт: с одной стороны, они хотят печенье, но в то же время знают, что красть нехорошо. Маленький социопат же не испытывает и тени раскаяния. Единственное, о чем пожалеет такой ребенок, так это о том, что его поймали. Даже репортер New York Times, который разговаривал с Майклом, удивился, насколько нормальным он выглядел. «Входя в дом, я рисовал в своем сознании взрослых психопатов, которые десятилетиями совершают преступления, чем, собственно, и привлекают наше внимание. Вероятно, я ожидал увидеть их уменьшенную копию. Хотя, конечно, было смешно думать подобное. Даже среди взрослых психопатов откровенно ненормальных – меньшинство».

Для меня обвести взрослого вокруг пальца, обмануть его никогда не было проблемой. Гораздо труднее было со сверстниками, которые хорошо понимали, что такое «нормальное» поведение, и требовали, чтобы его придерживались неукоснительно. А у меня с этим были сложности, потому что я вечно где-то прокалывалась. Приведу пример. Если человек в первый раз собирается в церковь мормонов, то он должен знать несколько важных вещей. Мужчине не стоит надевать в церковь джинсы, а женщине – брюки. Допустимы только юбка или платье, причем они должны быть ниже колен. Если юбка выше колен – быть беде. Мормоны могут просто не пустить в церковь человека в таком виде. Они требуют от людей «однородности» поведения – такова суть их культуры, которая, возможно, будет непонятной и странной для непосвященных. Подобное стремление к одинаковости проистекает не только из внешнего давления и принуждения; на самом деле в этом отражается общая вера, общие убеждения и общее мировоззрение. Вы можете поскрести по поверхности: следовать лишь внешним признакам мормонской культуры, но вам никогда не удастся стать настоящим мормоном и полноправным членом общины, если вы не будете тщательно ее изучать и жить ей, если вы не пропитаетесь ей. Я не разделяла убеждений и опыта сверстников, поэтому мои попытки притворяться такой же были бесплодными. Дети мгновенно вычисляли, что я другая, по мелочам, которые выдавали меня с головой.

Обычно, несмотря на мои серьезные странности, у меня были друзья, но бывали моменты, когда другие дети меня избегали и отвергали. Я действительно могу ошеломлять людей, отталкивать их от себя. Возможно, иногда я веду себя слишком агрессивно, или они чувствуют обман с моей стороны либо подозревают, что я замышляю нечто нехорошее. Иногда моя харизма побеждает, но иногда иррациональное отторжение, которое ко мне испытывают, перевешивает. Моя способность воспринимать тот факт, что я становлюсь изгоем, весьма нестабильна. Я очень хорошо чувствую, как ко мне относятся в тот или иной момент, но не всегда как-то на это реагирую. Для меня удовольствие от возможности совершить что-нибудь опрометчивое важнее с трудом выстроенного социального капитала. Я слишком импульсивна для стабильности.

При этом меня никогда не дразнили и не унижали. Сверстники всегда меня боялись, а у меня хватало ума не доставать кого попало. Обычно моими жертвами не становились дети, которых все любили. Дети любят героев, и я часто ополчалась на задир. Помню, у нас в классе учились очень бедные близнецы. У одного из них были какие-то проблемы с ногами, и он ходил в школу с ходунками и в специальной обуви. Такого отклонения от нормы дети простить не могли. Вероятно, чтобы отдалиться от брата, на которого он был невероятно похож, второй близнец стал задирой. Он был небольшого роста, но вел себя крайне агрессивно. Он не мог цепляться к лидерам класса, поэтому доставал всех остальных, желая тем самым тоже завоевать себе статус. Его все ненавидели, но никто не решался выступить против него. Меня же это нисколько не волновало, думаю, он сам меня боялся. Но однажды нам пришлось столкнуться во время школьной игры в захват флага. Я схитрила по ходу игры, и его команда заставила его разобраться со мной. Спор перерос в драку, и вскоре он лежал на полу и не мог встать – не слишком долго, чтобы привлечь внимание учителей, но все же в течение нескольких минут. После этого я стала героем класса на несколько месяцев, дети меня обожали. Я была счастлива, что побила его. Для меня это было попыткой потушить пожар. Хотя огонь еще не добрался до моего дома, но он непредсказуем, и таким же непредсказуемым становится поведение напуганных лесных обитателей. Этот пожар мог задеть и меня, поэтому мне пришлось принять экстренные меры профилактики. Побить задиру и хулигана – значит стать героем в глазах людей. Думаю, именно поэтому Бэтмен сражается со злодеями.

Часто я думаю о том, что было бы со мной, если бы я училась не в государственной школе или вообще за пределами США. Думаю, я бы меньше притворялась, и, наверное, у меня бы это выходило гораздо хуже. Однако мне было необходимо общаться с другими детьми, и это превратило меня в неплохого антрополога. Мне приходилось изучать окружающих меня детей и наблюдать за ними, чтобы разгадать основные составляющие их поведения. Я делала это как ученые, которые пытались влиться в жизнь незнакомого племени. Теперь даже мельчайшие детали сразу бросались мне в глаза, а я сама приобрела серьезные актерские способности. Я видела, что другие дети думают и ведут себя не так, как я, – очень часто они эмоционально реагируют на ситуации, в которых я сохраняю полное спокойствие. Я начала подражать другим. Думаю, сначала я делала это, чтобы попытаться самой стать нормальной – младенец подражает звукам человеческой речи не для того, чтобы кого-то обмануть, а потому что хочет общаться. Тогда я еще не знала, что я не смогу стать нормальной. Думаю, что я прошла точку невозврата, когда мне было четыре года. Возможно, это было записано в моей ДНК. С того момента пути назад не было – если даже допустить, что до этого времени я еще могла стать обычным человеком. Я стала заметно отличаться от других, хотя степень этого мне еще только предстояло осознать. Конечно, я не могла объяснить это словами в раннем детстве, но ощущала всем своим существом.

В годы, когда я училась подражать чужому поведению, я презрительно относилась к детям, которые нуждались в телячьих нежностях, – я подобного терпеть не могла. Мне они казались слабаками, и я удивлялась, как они могут думать, что можно позориться из-за своей привязанности к близким. Я не могла даже представить себе человека или людей, ради которых я бы терпела унижения. Когда я научилась всему, что нужно, благодаря долгим наблюдениям, я стала весьма популярной. Но даже когда я стала задушевно общаться с популярными ребятами, чирлидершами и весельчаками, которых все любили; даже когда я замечала, что в меня влюблены слабые дети, я все равно осознавала, что я не одна из них. Я понимала, что у меня никогда не будет настоящих привязанностей, даже если я обзаведусь миллионом приятелей, потому что та, кто им нравилась, была всего лишь моей оболочкой, не имевшей ничего общего с моим истинным «я».

Но при этом мне очень нравилось играть. В играх обнажались слабые места, и я могла задеть людей. Вы когда-нибудь сдирали корочку с царапины? Трогали больной зуб? Напрягали натруженную ноющую мышцу? Эти действия, хоть и доставляют болезненные ощущения, при этом и искушают, и так же приятно мне было ткнуть друга или подругу в больное место и посмотреть, что из этого выйдет. Меня не за что было зацепить, и подобная игра приносила мне немыслимое удовольствие. Мое утверждение о том, что у меня нет слабых мест, может звучать абсурдно. Это вовсе не означает, что я считаю себя лучше других. Я прекрасно осознаю, что у меня множество недостатков, но дело в том, что они меня совершенно не беспокоят, не вызывают таких сильных чувств, как у большинства других людей.

Часто отсутствие у меня слабых мест вызывало их появление у моих подруг. Например, одна девочка, с которой я дружила в средней школе, сильно стеснялась мальчиков, потому что считала себя несимпатичной. Вокруг меня же всегда было полно поклонников: я играла на барабанах, каталась на серфе, занималась экстремальными видами спорта и вообще тем, чем обычно занимались мужчины. Почти все мои друзья были мужского пола, и я никогда не беспокоилась, нравлюсь я им или нет, – возможно, именно поэтому они находили меня привлекательной. Я знала, что моя подруга очень хотела быть похожей на меня. А еще знала, что в глубине души она ненавидит меня за мой успех. Я была уверена: однажды ей захочется доказать, что она привлекательнее меня. Поэтому я решила устроить нам небольшую игру.

В нашей школе учился мальчик, который был от меня без ума. Допустим, что его звали Дэйв. Он не скрывал своей увлеченности мной, но его сдерживал тот факт, что он христианин, а я мормон. Это делало его идеальным партнером для всех моих задумок: мне нравилось поддразнивать его за его влюбленность, и при этом я понимала, что он никогда не переступит границ из-за страха перед Богом (или чем-то еще). Когда я гуляла с Дэйвом, то часто звала с нами и ту подругу (назовем ее Сарой). Она была влюблена в него и так увлечена своим чувством, что не замечала его чувств ко мне (а может, и замечала, кто знает). Я не была на сто процентов уверена, но мне нравилась неловкость отношений, которая возникала в нашем трио.

Однажды в субботу после прогулки по городу мы решили вместе пойти на вечеринку. По пути мы зашли к Дэйву, потому что ему надо было переодеться. И пока мы его ждали, мы с Сарой разговорились – точнее, я заставила ее разговориться. Я поняла, что сегодняшний вечер она считает ключевым моментом, который покажет, что кому-то она нравится больше, чем я. Наверное, она подумала так потому, что Дэйв весь день изо всех сил ухаживал за ней – вероятно, чтобы вызвать во мне ревность. Как бы то ни было, Сара почувствовала уверенность и преждевременно решила, что возьмет надо мной верх.

– Почему ты улыбаешься? – спросила я.

– Да просто так, – хихикнула Сара.

– А если серьезно? Ты же знаешь, что можешь сказать мне. В чем дело?

– Ни в чем. Вообще все это очень глупо.

– Хочешь поспорить, кто из нас раньше поцелуется с Дэйвом?

– Как ты узнала?!

– Догадалась. Что ж, если хочешь, можем поспорить.

Конечно, она хотела, потому что была на сто процентов уверена в победе. Она мечтала хотя бы раз увидеть мое унижение. Мы договорились об условиях и награде (я знала, что чем более сложными будут эти условия, тем более честной будет казаться сделка, хотя на самом деле я просто хотела смутить ее и усилить ее беспокойство). Конечно, я выиграла, причем оттянула момент торжества на максимальный срок: Сара бросилась парню на шею, а он ее отверг. Дополнительное удовольствие я получила от того, что мне не только удалось растоптать самоуверенность Сары, но и поколебать религиозные устои Дэйва – и лишь для того, чтобы на следующий день презрительно его отшить.

Несмотря на дурной характер, в большинстве случаев я все же умела сдерживаться, особенно если сравнить меня со школьниками, которые расстреливают своих одноклассников. Я никогда не считала себя хищницей, ведь я никого не изнасиловала и не убила. Но сейчас я думаю о том, не является ли мое поведение характерным для людей-хищников? Ведь я понимала свою отчужденность, а также необходимость наблюдать за другими людьми, чтобы я смогла выжить и преуспеть.

Если я хищник, то я охочусь ради удовольствия или чтобы выжить? Я научилась такому поведению, чтобы выжить, но поступала подобным образом и тогда, когда в этом не было нужды. Многие хищники совершают «ненужные убийства» или атакуют, даже не испытывая голода. Вам не попадались ролики про китов-убийц, которые набрасываются на жертву, убивают ее, а потом уплывают прочь? Ученые утверждают, что киты убивают не для удовольствия (откуда, интересно, они знают?), а потому что это один из механизмов выживания: ненужные убийства совершаются с большей агрессивностью, а именно наиболее агрессивные особи имеют больше шансов выживать и размножаться.

Хищники, которые совершают ненужные убийства, всегда готовы напасть и сражаться до кровавого конца. Точно так же и я всегда готова играть ради победы, независимо от того, против кого ведется игра и насколько невинны и слабы потенциальные жертвы. Для меня это имеет большой смысл. Если бы я вела себя жестоко, только когда это необходимо, или если бы я направляла свою жестокость только против тех, кто этого «заслуживает», то я не стала бы настолько успешной. Меня бы все время мучили неудобные вопросы: а заслуживает ли этот человек подобного отношения? Действительно ли мне надо на него напасть? Поэтому моя жестокость направлена на всех без исключения. Сейчас, будучи взрослой, я обуздываю свои наклонности. Иногда я позволяю людям взять надо мной верх, чтобы сохранить нужные мне отношения, но животная тяга к разрушению все равно бушует, скрытая под обманчиво спокойной поверхностью. Многие считают меня красивым и экзотическим животным, но животным по-настоящему опасным, вроде белого тигра для моей семьи и семьи моих друзей – Зигфрида и Роя.

Моя агрессивность мешала мне вести нормальную общественную жизнь. Когда я была подростком, я старалась изо всех сил, чтобы скрыть свою истинную сущность, но она все равно прорывалась наружу. Если кто-то – занудный учитель или болтливая одноклассница – раздражали меня, мои глаза превращались в кипящие черные озера, заполненные планами мести. Я наклоняла вперед голову, сжимала кулаки и прищуривала глаза, сосредоточив всю свою злую энергию на единственной цели – найти лучший способ сокрушить противника. Образ нормального человека, который я так тщательно выстраивала, развеивался, как пыль по ветру, и я становилась похожей на злодея из какого-то фильма. Поэтому мои социальные успехи были очень непоследовательны: я делала шаг вперед и тут же два шага назад.

Когда мне было лет 12, я стала понимать, как важно демонстрировать положительные черты характера. Я внимательно наблюдала за сверстниками, чтобы понять, что их привлекает друг в друге, а потом повторяла их поведение. Именно тогда я занялась серфингом, начала играть в рок-группах и взбираться по социальной лестнице. Я хорошо училась, но, помимо этого, я стала смотреть альтернативное кино и слушать неформальную музыку, увлекаться необычными видами спорта типа езды на BMX и скейте, а также носить одежду из секонд-хендов. Я превратилась в настоящее совершенство, полное обаяния и таланта. Я стала той, кого любят (или боятся), но с кем все хотят подружиться. Я не только обзавелась набором масок на все случаи жизни, но еще и научилась безупречно ими пользоваться.

Иногда мое поведение было просто вопиюще возмутительным, но в школе я всегда старалась быть паинькой, и на мои выходки смотрели сквозь пальцы. От матери я унаследовала любовь к музыке: играла на барабанах в школьном оркестре и в городских рок-группах. Когда я училась в старших классах, музыка помогала мне скрывать мое асоциальное поведение. Для музыкантов нормально быть самовлюбленными и эксцентричными; и зрители разочаровались бы, если бы их любимцы вдруг начали вести себя как простые смертные. Поэтому мои выходки выглядели вполне естественно для того, кто увлекается рок-музыкой. Очевидно, что если ты держишь в руках гитару или бьешь в барабан, то ты должен вопить и дико танцевать, чтобы завести публику в зале и добиться их любви и обожания.

Также мне помогало то, что Джим продолжал брать меня в свои компании, хотя я и была младше. В школе он дружил с ребятами старше себя – это были не то чтобы сорвиголовы, но очень энергичные мальчишки, поклонники ска-музыки. Они носили классические костюмы и узкие галстуки. Каждые выходные они ходили в клубы или собирались у кого-нибудь дома, чтобы послушать музыку, и мы с братом проводили время с ними. Так я узнала об обстановке на рок-концертах: коллективном помешательстве, поножовщине, разбитых об головы бутылках и массовых драках, после которых зрителей увозят либо на «скорой помощи», либо в полицейских автомобилях. Это были захватывающие ощущения.

В старшей школе я увлеклась организацией междоусобных войн. Однажды я сражалась с одним из учителей за власть в классе: я считала, что главной должна быть я, но, как ни странно, он с этим не соглашался. Я купила десяток метров черной ткани, сшила из нее нарукавники и привлекла половину школы к протесту против преподавателя (подростки любят бунтовать против любой власти, и я умело воспользовалась этим). В другой раз я захотела провести конкурс рок-барабанщиков в Южной Калифорнии. Нам нужны были инструменты, и поэтому я подделала пропуск и забрала инструменты из школьной кладовой. Я всегда считала, что лучше потом извиниться, чем заранее просить разрешения. Это происходило в выходной день, и я надеялась, что никто не заметит. Я провоцировала людей, которые превосходили меня весом и силой, но все это происходило в зрительных залах и на площадках концертов, где подобное поведение в порядке вещей. Я умудрялась каждый раз выходить сухой из воды благодаря своему хладнокровию и аналитическому уму.

В детстве я играла только с мальчиками потому, что они не жаловались на мою драчливость, и просто потому, что мне это нравилось. Было здорово носиться с ними, бороться и возвращаться домой потной и грязной. Они редко жаловались родителям на синяки и шишки. Когда я была совсем маленькой, мне нравилось бегать без футболки, как делали мальчики. Я не понимала, зачем играть в куклы, когда можно играть в войну.

Я обожала контактные виды спорта, они идеально подходили для меня. Лучше всех в этом отношении американский футбол, в котором можно толкаться. Мне нравилось играть под дождем, падать в грязь, получать синяки и царапины. Мы носились по площадке, отталкивая друг друга, выбегая за пределы поля и резко разворачиваясь на углах. Я испытывала наслаждение, сталкиваясь на скорости с соперником, но еще лучше было, когда соперник уходил к школьной медсестре с разбитым в кровь носом! Когда мы играли в софтбол в школе, я была не лучшим игроком, но сталкивалась с противниками чаще всех остальных. Мне очень нравилось занимать базы. Даже если мяч уже подлетал к бейсмену[8]8
  Игрок обороняющейся команды, располагающийся на одной из баз.


[Закрыть], когда я подбегала к базе, я продолжала бежать на него: он боялся столкновения и отпрыгивал в сторону. Однажды я пыталась украсть домашнюю базу и так напугала кэтчера[9]9
  Игрок, находящийся за домом, принимающий мяч, поданный питчером.


[Закрыть], что она попыталась остановить меня, хотя у нее еще не было мяча. Иногда мой настрой пугал игроков, но, я считаю, это их личные проблемы.

В детстве у меня отчетливо проявлялись многие симптомы социопатии: агрессивность, склонность к риску, пренебрежение к своему и чужому здоровью. Думаю, что, если в детстве ты окажешься на волосок от смерти, это запомнится более отчетливо, чем в зрелом возрасте. Этот случай отпечатывается в памяти, напоминая, что человек смертен. Когда мне было восемь лет, я чуть не утонула, купаясь в океане. Я не помню точно, что я тогда чувствовала, но помню ощущение непреодолимой силы, с какой невидимая, словно воздух, вода поглощала меня заживо. Мать рассказывала, что когда меня вытащили, сделали искусственное дыхание и я пришла в себя, то первым делом рассмеялась. Это был прекрасный опыт. Я поняла, что смерть может поджидать меня где угодно, но на самом деле это не так уж и страшно. Я не стала бояться смерти, наоборот, часто заигрывала с ней, балансируя на грани. Но я никогда не делала ничего, желая умереть.

В воскресенье, за пару месяцев до моего шестнадцатилетия, я заболела. Обычно я скрывала свои недомогания. Даже в подростковом возрасте я не хотела рассказывать людям о своих неприятностях, чтобы не давать им повода вмешиваться в мою жизнь. Однако в тот день я сдалась и сказала матери, что у меня сильно болит живот – ниже грудины. Она, как обычно, недовольно на меня посмотрела, дала мне травяной отвар и отправила отдыхать. После ее отвара к боли добавилась еще и тошнота.

На следующий день я не пошла в школу и осталась дома. В этом не было ничего страшного, но я была недовольна, так как я лишилась своих привычных занятий. Учеба, занятия музыкой и спортом плюс игры с окружающими людьми – с друзьями, учителями и знакомыми – занимали мое время. А скука была моим первостепенным врагом, а теперь им стала еще и болезнь. Поэтому на следующий день я, несмотря на боль, отправилась в школу. Я умудрялась еще и играть в софтбол, а боль тем временем только усиливалась.

Родители каждый день давали мне какой-то новый отвар, и вскоре в школу я носила целый пакет медикаментов. По большей части там были обезболивающие, а также гомеопатические средства, которые должны были помогать от всего. Я ощущала боль, но не могла определить, насколько она сильная и как серьезно она угрожает моему здоровью. Она была всего лишь препятствием, как отсутствующий игрок или недостаточный обзор. Мне приходилось сильно напрягаться, чтобы отвлечься от боли, которая захватывала все мое внимание, мешая телу функционировать должным образом.

Энергия, которую до этого я тратила на то, чтобы быть очаровательной и милой, теперь шла только на подавление боли и на попытки не обращать на нее внимания. Спустя пару дней я огрызалась в ответ даже на самые невинные замечания. Я перестала следовать правилам этикета и элементарным нормам вежливости, я не отвечала на приветствия даже кивком головы. Теперь я не улыбалась, а смотрела на окружающих пустым взглядом, который раньше я могла себе позволить только наедине с собой. Я не могла заставить себя улыбаться – у меня просто не было на это сил. Фильтр между моими мыслями и словами стерся, и я начала говорить гадости друзьям. Мне не хватало сил, чтобы продолжать быть обаятельной и сдерживать отрицательные эмоции. Я не обладала достаточной психологической выносливостью, которая позволяла другим людям держать себя в руках, поэтому я отпустила на волю всю черноту своей души – смесь тупого садизма и острой неприязни.

Я не понимала, что я делаю, потому что никогда раньше не задумывалась о том, каких умственных сил мне стоит поддерживать самую простую коммуникацию и как много энергии я тратила, чтобы сдержать свою природную импульсивность. Только позже, когда от меня отвернулись все друзья, я поняла, что произошло. Какое-то время они относились ко мне снисходительно, но потом их терпение лопнуло, им надоело терпеть мое хамство. Я ощущала себя так, словно я долгое время носила под одеждой средневековую кольчугу и вдруг она внезапно упала с моих плеч. Тело же, лишившись ее, стало двигаться странно и несуразно.

Мои утра, дни и вечера проходили в агонизирующей боли. Постепенно из живота она переместилась в поясницу, в область почек. Я стала постоянно потеть, а кожа приобрела зеленый оттенок. Отец предположил, что я просто растянула мышцы. Я пошла в школу и на следующий день поехала на музыкальный фестиваль в другой город, расположенный в 65 километрах от нашего. В автобусе у меня поднялась температура, и все время пути обратно я лежала на полу. Во вторник я пришла на уроки, но чувствовала себя настолько плохо, что не смогла сидеть и весь день проспала в машине старшего брата. Я не помню, какое это было время года, но помню, что погода стояла на удивление солнечная и теплая. Машина нагревалась под солнечными лучами, превращаясь в парник. Я лежала, свернувшись калачиком на заднем сиденье, и с наслаждением впитывала тепло, которое смягчало пульсирующую боль во всем теле, временами острую, временами тупую. Дома я сразу же отправилась в кровать. Когда мать пришла будить меня на обед, то обнаружила меня под одеялом, трясущуюся в ознобе, потную, горящую в лихорадке. Отец, вернувшись с работы, смотрел на меня какое-то время, обдумывая, что делать дальше. В конце концов, осознав, что дело плохо, он сдался: «Завтра мы поедем к врачу».

На следующий день у врача все относились ко мне крайне заботливо, спокойно и внимательно. Но после того, как пришли результаты анализов, обстановка резко изменилась. Все засуетились, а врач что-то сказал о количестве лейкоцитов, которых было слишком много. Я могла почувствовать, как мать погрузилась в привычный для нее полусознательный ступор, перестав воспринимать происходящее: обычно это происходило, когда отец начинал орать и колотить стены. Врач, не переставая, задавал вопросы: давно ли появилась боль, что я делала последние десять дней и почему не обратилась к врачу раньше? Он вел себя так, как будто я повела себя не так, как надо, и я перестала отвечать на его вопросы. Мне было нестерпимо скучно, но при этом я ощущала нарастающее беспокойство. Мне хотелось убраться оттуда, заняться своими делами и перестать быть жертвой, которую отдали на милость врача, пусть даже и исполненного лучших намерений. Кто-то спросил, не хочу ли я прилечь, но я ответила вежливым отказом, а через мгновение отключилась. Придя в сознание, я услышала крик – мой отец убеждал врача не вызывать «скорую помощь». Даже в бреду я понимала, что медики ему не доверяют.

Мой отец сделал бы все, лишь бы только не чувствовать укоризненных взглядов. Из-под дрожащих, полузакрытых век я отчетливо видела панику в его глазах. Однако он переживал не за умирающую дочь. То есть он, конечно, боялся, что я умру, но его тревожила не моя судьба, а то, как к нему стали бы относиться друзья и соседи. Они не простили бы ему его небрежность, из-за которой умерла его дочь. Они обвинили бы их с матерью за то, что те больше недели не обращали внимания на мои страдания и не обратились за медицинской помощью. К тому же, как я узнала позже, он просрочил платеж за нашу медицинскую страховку. Думая о том дне, я удивляюсь тому, что он вообще не бросил нас там вдвоем с мамой, предоставив самим решать сложившуюся ситуацию. Матери повезло больше. Она была до того подавлена, что на нее нельзя было повесить никакую ответственность; ее беспомощность искупила вину.