Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

После окончания колледжа мы с Энн жили на Среднем Западе, в каком-то безликом городишке, который казался выстроенным из картона. Родители выгнали меня из дома. Я не знаю точной причины, но подозреваю, что из-за дурного влияния, какое я оказывала на младших братьев и сестер. В то время я не так владела собой, как сейчас, и мои отношения с семьей неизменно пронизывало желание сопротивляться. Я отказалась от мысли построить музыкальную карьеру и перебивалась подработками.

Именно в то время я познакомилась с очень милым мальчиком. У него был рокочущий низкий бас – его голос был как минимум на октаву ниже всех известных мне до того момента людей. У нас с Энн был старый диван с потускневшей от пыли и времени розовой обивкой. Когда я садилась на него рядом с тем мальчиком, то ощущала спиной вибрацию спинки, резонировавшей от его голоса. Я чувствовала его голос всем телом. Мне кажется, что, если бы не голос, я любила бы его меньше. Он заставлял меня трепетать.

Я реагировала на него так же, как на музыку, меня просто очаровывали рокочущие переливы. Этот юноша был из простой рабочей семьи. Светловолосый и голубоглазый, невинный, с военной выправкой, он воплощал американское понятие о чести и чистоте солдата, воюющего за Бога и свою страну. Он не поступил в колледж, и даже в школе не слишком хорошо учился. Я не могла назвать его умным, он ничего не смыслил ни в математике, ни в праве, на изучение которых я тратила кучу времени. Но однажды вечером, когда он был у нас в гостях, на электростанции произошла авария, и мир погрузился в непроглядно-черную тьму. Я не помню, кто начал первым, но мы принялись самозабвенно целоваться, сидя на диване.

Тогда я чувствовала себя невероятно счастливой. Я любила Энн, потому что она понимала меня, и я любила того парня, потому что понимала его. Я бы не смогла это сделать, если бы не повстречалась прежде с Энн, если бы она не показала мне, что значит любить другого человека. Я отдала бы все на свете, чтобы они все время были со мной. Я общалась то с ним, то с Энн, и единственной моей целью было наше счастье – мое и их. Меня испортила любовь, которую мне дарили два человека, не верившие в ярлыки или границы отношений. Ни один из них не ожидал ничего, что я была не в состоянии дать.

Энн уже замужем, у нее несколько детей. Мы вместе взрослели, и наша пылкая дружба постепенно превратилась в доверительные ровные отношения. Тот юноша меня покинул. Но я не тоскую по ним. Я давно привыкла, что их нет рядом, и мне уже трудно вспомнить, что значит испытывать такие чувства к людям. Но отношения с Энн и тем парнем подарили мне главное: я наконец поняла, что длительные и устойчивые отношения стоят того, чтобы их начинать и сохранять.

Но как бы то ни было, я все равно не привыкла к долгим стабильным отношениям. Ни одна моя любовная связь не длилась дольше восьми месяцев, а это большая проблема, потому что я думаю над тем, чтобы выйти замуж. И дело даже не в том, что этого от меня ждут мои родные. Это мой религиозный долг, такой же, как обязанность креститься. Брак всегда находился в моем списке вещей, которые рано или поздно придется сделать. Правда, родители уже отчаялись говорить мне о необходимости замужества. Женщина за 30, которая до сих пор не замужем, просто не вписывается в их картину мира. Моя мать родила меня, когда ей было 26. Она родила младшего ребенка в 37 лет и тогда казалась мне старухой.

При этом мне делали предложение, и мне, конечно, следовало ответить «да». Интеллигентный адвокат – мормон и социопат; еще один безжалостный социопат, тоже мормон – работник инвестиционного банка. Мне делал предложение и другой адвокат, мягкий и сердечный человек, правда, не мормон, который безропотно оплачивал обучение в колледже своей дочери от прежнего брака. Еще был красавчик с болезнью Аспергера. И парень со Среднего Запада, которого, как мне казалось, я любила. Теперь мне даже трудно вспомнить, какой была та любовь.

Я могла бы выйти замуж за моего нынешнего партнера. Он обладает особой, двойственной привлекательностью: с одной стороны, она кажется голливудской романтичностью, а с другой – отражает неминуемое старение. Лучше всего он выглядит с четырехдневной щетиной и длинными волосами, которые подстригает раз в месяц, когда проходит недельную тренировку в национальной гвардии. Военные буквально липнут ко мне. Скорее всего, их привлекает вызов, а может, они чувствуют, что со мной будет как в армии: за проступком немедленно последует наказание.

Естественно, мы познакомились в церкви. Я не назвала бы его интеллигентным, как остальных своих женихов. Едва ли за его гены стоит сражаться, но и я уже менее заинтересована в рождении и воспитании гениев. Даже если начать сейчас, я смогу родить самое большее двоих или троих детей, так что это не так важно. Зато этот человек умен и умеет работать руками. Он рабочий среднего класса, которых я считала вымершими, потому что они начали исчезать в конце восьмидесятых, когда Америка стала переводить производства за границу. У него приятные шершавые руки с мозолями, и я с удовольствием их трогаю. Думаю, это чувство незнакомо большинству моих читательниц. Мне нравится, что мы из разных слоев общества, но его это иногда раздражает.

Недавно я снова думала о роли манипуляций в отношениях. Как я всегда говорю: каждый в душе хочет, чтобы его обольстили. В моих нынешних отношениях обольщение прошло идеально. Если использовать бейсбольную аналогию – он проиграл всухую. Я не была уверена, что все пройдет гладко, потому что мне было нелегко (я даже думаю, что все получилось потому, что я не возлагала больших надежд на этот роман, не торопилась и благодаря этому действовала безошибочно). Я могла бы рассказать более подробно, но история, как и сухая игра, скучна и неинтересна.

Но теперь, когда наши отношения достаточно прочные и длительные, мне стало интересно – а не продолжаю ли я обольщать его? Я стала более трезво и искренне относиться к себе. Может, мне стоит отступить на шаг и замереть, используя обольщение и манипуляции только когда понадобится. Но иногда это приводит к неприятным последствиям: если люди понимают, что ими управляют, то чувствуют себя обманутыми, а я не уважаю людей, которые поддаются манипуляциям. Взаимопонимание должно означать, что, если любимый человек стремится доставить мне радость, это должно вознаграждаться. Мне не совсем понятно, чем подобный подход к любви отличается от избитых утверждений о том, что над отношениями нужно работать. Почему мои попытки обольщать и манипулировать ради сохранения отношений считают предательством, хотя семейные психотерапевты и книги по психологической самопомощи тоже учат людей, как извлекать пользу из любовных отношений? Тем не менее с моими любовниками все обычно катится по наихудшему сценарию. Они каким-то образом чувствуют манипуляцию и злятся, хотя они и сами не могут точно определить причину раздражения. В конце концов они решают, что со мной что-то не так, и исчезают.

Любовь легко может разочаровать. Либо я найду повод разочаровать любовь. Можно целовать, ласкать и обещать. Можно отдать все свои машинки и карандаши, но этого будет недостаточно. В какой-то момент ты понимаешь, что не можешь удержать любовь ничем, хотя и пытаешься сохранить любой ценой. Морган ничего не смогла сделать, когда я покинула ее. Я ничего не смогла сделать, чтобы удержать милого мальчика со Среднего Запада, который играл с ружьями, строил дома и вряд ли знал, что такое чековая книжка. Я хотела выйти за него замуж, родить детей. Я с радостью просидела бы рядом с ним до конца дней. Я не испытывала ни малейшего желания им манипулировать, потому что он давал мне все без всякой борьбы и требований. Я не искала власти, потому что он и без этого был полностью моим. Думаю, что он любил меня, и у меня не было ни малейшего желания разбивать его сердце. Однако, полагаю, я все-таки сделала это.

Глава 9. Как воспитывать Каина

Я давно распрощалась с планами родить и воспитать выводок гениев, но все равно до сих пор серьезно отношусь к этой заповеди мормонов: плодитесь, размножайтесь и наполняйте землю. Я люблю детей. Они только познают мир, ждут от меня не слишком многого, поэтому с ними я могу быть искренней. Когда я общаюсь с детьми, мне не нужна маска, которую я вынуждена носить, имея дело со взрослыми. Конечно, меня завораживает идея о воспитании маленького человека и влиянии на него. Однако я редко думаю о том, что его надо воспитать добрым. В каждом поколении будет определенная доля социопатов. Каждый день рождаются дети, которые генетически предрасположены не испытывать чувство вины или раскаяния. Им не суждено узнать, что такое сострадание. Неужели это на самом деле так страшно?

Юный социопат может стать достойным и успешным членом общества, для этого нет никаких препятствий. Я довольно успешна во многих вещах, живу полной, насыщенной жизнью и поддерживаю отношения со многими людьми. Я выстрадала успех, и многие социопаты могут сказать то же о себе. Я училась держать в узде свои стремления и направлять их в иное русло, тратила время на борьбу с семьей и остывшими ко мне друзьями, теряла возможности, за которые стоило бы держаться. К счастью, мои родители вложили в меня много правильных идей, и я очень им благодарна. Многое в моей жизни могло пойти не так, и я благодарна судьбе, что этого не случилось.

Джеймс Причард – один из пионеров изучения социопатии, который придумал термин «нравственное умопомешательство», считал, что никто не рождается злым. Никто не рождается плохим, они становятся такими, когда попадают в порочный круг воспитания с самыми благими намерениями. В течение многих десятилетий ученые думали, что дети похожи на чистые листы бумаги, на которых можно написать и хорошее, и дурное. Но теперь мы знаем, что дурные черты характера закодированы в душах таких детей, как я, с самого рождения. И зная, что во мне притаился ген социопатии, я часто задумываюсь о том, каких детей я могу родить. Многим беременным женщинам снятся кошмары, в которых они рожают детей с козлиными копытами и рогами. В моих снах меня преследуют последовательности нуклеотидов, которые воспроизводятся в будущем с полным равнодушием. Генетический код сохранит себя и передаст следующему поколению многие мои признаки, среди которых будет и социопатия.

Как-то раз я посещала медицинский факультет Университета Тулейна и видела местную коллекцию плодов и эмбрионов – всего 50 экспонатов, которые запечатали в емкости с молочно-белой жидкостью еще в середине XIX в. Половина из них – это нормальные плоды, но у другой половины присутствуют самые разные аномалии. Диагнозы можно прочесть на пожелтевших от времени этикетках. Там есть плод с излишне большой головой – это энцефалит, у другого кисти похожи на клешни лобстера – эктродактилия. Если установить точный диагноз было невозможно, на этикетке писали «Врожденное уродство». Там были и плоды с двумя головами, четырьмя ногами и прочими ужасающими патологиями.

О таких чудовищах писал Джон Стейнбек в романе «К востоку от Эдема»:

«Я верю, что в мире есть монстры, которых родили обычные, земные родители. Некоторых вы можете увидеть – уродливые и ужасные, с огромными головами и крошечными телами…

И раз есть физические монстры, то не могут ли рождаться умственные или психические? Их лица и тела могут быть совершенными, но если измененный ген или поврежденная яйцеклетка могут дать начало физическому уроду, то не могут ли они породить таким образом и уродливую душу?»

Стейнбек сравнивает социопатку Кэти с таким монстром. Он пишет:

«Внутренний баланс был нарушен, и какая-то шестеренка перестала работать должным образом. Она не была похожа на остальных людей, никогда от рождения… Она беспокоила людей, но при этом отталкивала. Мужчины и женщины хотели быть рядом, изучить и разобраться, в чем причина странного беспокойства, которое она вызывает. Но, поскольку так было всегда, Кэти не видела в этом ничего странного».

Ко мне даже в детстве тоже проявляли повышенный интерес, люди притягивались ко мне против воли, очарованные отвращением. Легко, конечно, сомневаться в некоторых воспитательных приемах моих родителей, но они все же приняли новорожденного монстра и сделали все, что могли. Думаю, даже когда я лежала у них на руках, они, наверное, испытывали любовь и ужас.

От колыбели до могилы Кэти использовала людей, манипулировала ими, вторгалась в их жизнь, чтобы распространять яд, безумие и отчаяние. Я понимаю ее порыв и иногда соскальзываю на ту же кривую дорожку. Но в итоге я почему-то делаю другой выбор – скорее всего, главная причина этого – любовь. И я должна быть благодарна своим родителям за это.

Из-за своей наследственности я сомневаюсь, стоит ли мне иметь детей. Я боюсь, что они тоже станут монстрами – не важно, сколько у них будет ног и голов. Я боюсь, что они будут похожи на меня, но еще больше боюсь, что не будут. А если мой ребенок родится эмпатом, то не знаю, как я буду справляться с родительскими обязанностями, как смогу любить и уважать его. Одна из моих сестер настолько нежная, что способна расплакаться от сочувствия или умиления. Всю жизнь я относилась к ней с презрением. Что я буду делать с младенцем, который потребует от меня постоянного эмоционального участия? А вдруг я от него отдалюсь? В любом случае это быстро мне наскучит.

А вот если мой ребенок родится социопатом, то думаю, что я смогу хорошо о нем позаботиться. Я считаю, что мои родители дали мне хорошее воспитание – не важно, хотели они этого или нет. Они превратили воспитание в соревнование за любовь и деньги – те скромные ресурсы, которые надо было каким-то образом разделить между пятью детьми. У этой игры были относительно честные и понятные правила и результаты. Конечно, у родителей были любимчики. По выходным братья и сестры с жаром спорили, кого родители любят больше, обсуждая недостатки и достоинства друг друга. Выглядело это примерно так: папа любит Скотта, потому что Скотт занимается серфингом, но в конечном счете ему все же больше нравится Джим, потому что Джим с удовольствием слушает, как папа фантазирует. При этом все понимали, что Скотт может укрепить свои позиции, если начнет выслушивать папины излияния, но он по каким-то причинам отказывался это делать.

Я отлично понимала родительскую систему, это была неприкрытая меритократия. Из этой последовательной системы я получала жизненные уроки. Я отлично вписалась в эту игру и активно в ней участвовала, потому что понимала, что смогу победить. И хоть вначале я не знала всех правил, я им научилась, и это было для меня единственным стимулом, потому что меня не слишком заботило отношение родителей ко мне. Моя мать отдавала предпочтение тем детям, которые проявляли музыкальное дарование и эмоциональность, потому что это подчеркивало ее собственные качества, а для отца важнее всего был внутренний интеллект, который позволял ему продемонстрировать свой собственный ум. При этом важно было соблюдать меру, чтобы не превзойти отца. Я занималась с ним серфингом и ходила на лыжах, потому что тогда он покупал мне снаряжение – гидрокостюмы, доски и стойки для серфинга, ботинки, перчатки и палки, а еще бензин для моей машины, а вот моей сестре Кэтлин приходилось занимать деньги у подруг, чтобы купить балетные туфли. Мать мечтала, что мы будем петь вместе, как семья Партридж, а потом хотела создать семейный джазовый ансамбль, как у семьи Марсалис. Отец мечтал, что мы научимся виртуозно играть на гитаре – в детстве он страшно завидовал таким ребятам в школе. Я стала играть на барабанах, угодив и отцу, и матери. В результате они нашли деньги, чтобы купить мне барабанную установку, но при этом у них не осталось средств, чтобы отправить мою сестру в лагерь, и она все лето просидела дома. Их эмоциональная и материальная поддержка детей никогда не была последовательной, их личные интересы довлели над поведением, делая его слишком предсказуемым. От них можно было легко получить все, что нужно, стоило только нажать на нужную клавишу.

Худшим, что сделали для нас родители (во всяком случае, для меня), была их непоследовательность и излишняя жалость и милосердие. В детстве я понимала только одну связь – между причиной и следствием. Если я видела, что кто-то из нас нарушает правила, но при этом ускользает от наказания, просто расплакавшись, то я охотно плакала, вместо того чтобы следовать правилам. Я напоминала себе дрессированную лабораторную крысу, которая научилась давить на педали, которые приносили еду, и избегала тех, которые били током.

Мне кажется, что социопатам (особенно молодым) комфортнее всего жить в мире с жесткими рамками. Если есть четкие правила, ребенок-социопат воспринимает их как данность. Со мной это определенно работало. Думаю, что простые причинно-следственные правила с ясными и предсказуемыми результатами позволяют юным социопатам думать о жизни как об интересной головоломке, в которую стоит поиграть. Пока они считают, что могут выигрывать и добиваться успеха благодаря умелому планированию и исполнению, они будут соблюдать правила. Именно поэтому социопаты обычно безжалостны в бизнесе и яростно отстаивают принципы капитализма.

Моя любимая учительница тоже ввела в школе меритократическую систему оценок (от нее при желании можно было отказаться). В шестом классе она пришла на смену очень популярному учителю, который вел начальный курс алгебры. Я его не любила, потому что он всегда потакал своим любимчикам. Новая же учительница сначала завоевала доверие всего класса. Начальный курс алгебры довольно сложный, но в нашей школе его преподавали лучше, чем в других, к тому же у нас учились умные и сообразительные дети. Самым умным (и мне в том числе) было скучно, и мы возмущались слишком медленным темпом изучения материала. Тогда учительница нашла творческое решение. В начале каждого урока она проводила пятиминутный блиц-опрос и тех, кто получал высокий балл, отпускала делать домашнее задание во двор вместо того, чтобы заставлять их сидеть на уроке. Каждый день я приходила в школу на несколько минут раньше, просматривала материал и получала высший балл за блиц-опрос. Из восьмидесяти дней, что мы изучали алгебру, я присутствовала на уроке всего несколько раз, и чаще всего из-за досадных арифметических ошибок в вычислениях. Для меня это было сложно, но я понимала, что таковы правила, и учительница применяет их ко всем без исключения. Я воспринимала это как игру, и она мне нравилась, потому что в ней я была сильнее большинства одноклассников. То, что я иногда проигрывала, свидетельствовало, что игра непроста. Этого было достаточно, чтобы удерживать мое внимание и формировать доверие к учительнице.

Однако, когда я столкнулась с системой, в которой ты нажимаешь на одну и ту же педаль, но иногда получаешь еду, а иногда удар током, я предпочла ее избегать, выманивая вознаграждение у других «крыс». Непоследовательность в воспитании – худшее, что могут сделать родители. Из-за этого ребенок-социопат думает, что родители играют не по-настоящему, и вылезет из кожи вон, чтобы обмануть обманщика (в данном случае родителей). Установив жесткие правила с понятными стимулами, родители привили мне полезные навыки, используя при этом мои социопатические черты. Чтобы получить желаемое, мне не нужно было полагаться на непонятные хитросплетения эмоций и сопереживания.

Когда я буду воспитывать своего ребенка, я буду следовать примеру родителей, не стану скрывать свои личные интересы, а буду способствовать развитию только тех черт, которые будут тешить мое самолюбие. Это честный и предсказуемый подход, который поможет подготовиться к успешной жизни в реальном мире.

Мне кажется, что дети хотят видеть отстраненную реакцию взрослых в ответ на свое баловство и капризы вместо эмоциональных всплесков. К детям я отношусь ровно и безэмоционально, так что в этом прослеживается определенная рациональность. Это особенно действенно, когда они уже достаточно сознательны, чтобы понимать, что есть эмоции, которые невозможно контролировать. Думаю, многие осознают это с момента, когда начинают воспринимать эмоциональный мир других людей. Когда рядом есть человек, который ни на что не реагирует эмоционально, это успокаивает.

Однажды моя трехлетняя племянница устроила истерику в церкви, и мне пришлось вывести ее на улицу. Я понимаю, что она начала капризничать из-за усталости (потому что все ее двоюродные братья и сестры спали в одной комнате, отмечая выходной день), к тому же ее сильно взбудоражила суета, которую навели многочисленные родственники. А еще ее расстроило, что в семье недавно родилась новая девочка. Я гуляла с племянницей, пока она не перестала плакать, а потом мы остановились на обочине, и она стала изучать муравейник. Я не обсуждала с ней ее чувства и вообще не упоминала о произошедшем. Когда ей надоели муравьи, она захотела вернуться в церковь, и я отвела ее туда. Она поняла, что я воспринимаю ее всерьез даже несмотря на устроенный ею скандал. Когда мы снова заняли свои места на скамье, она попросила меня почесать ей спинку, хотя до этого несколько дней держалась со мной отчужденно, а потом пригласила меня в воскресный детский сад (я вежливо отказалась, сказав, что не помещусь на детском стульчике).

Я поняла, что дети прекрасно понимают, насколько они зависят от своих эмоций, и стесняются их, как двенадцатилетние мальчики стесняются своей эрекции. Они не могут ее контролировать и поэтому не хотят привлекать к ней внимание. Спрашивать об эрекции нехорошо. То же самое касается слез. Однако, возможно, что дети в нашей семье выбирают эмоциональную отстраненность, потому что у них слишком много родственников. Но в целом привязанность племянников и племянниц показывает, что из меня вышел бы не самый плохой родитель даже для ребенка-эмпата.

А может, у меня родится социопат. Я добилась в жизни определенных успехов и знаю, что если у меня будут такие же безжалостные и бесчувственные дети, то они будут способны преуспеть в жизни, если правильно заняться их воспитанием и научить добиваться успеха. Тогда с ними все будет в порядке. Стейнбек, описывая социопатку Кэти, пишет, что «так же, как инвалида можно научить пользоваться своим недостатком, чтобы он смог в какой-то узкой области превзойти здорового человека, так и Кэти, пользуясь своей исключительностью, совершала удивительные, болезненные и порой возмутительные вещи». Я знаю, что даже если мой ребенок будет социопатом, он научится обращать слабость в силу. Надеюсь, при правильном воспитании он сможет использовать ее не для того, чтобы совершать нечто возмутительное, а для того, чтобы работать на благо семьи и окружающего мира.

Больше всего я буду заботиться не о том, как он будет относиться к миру, а о том, как мир отнесется к нему. Станет ли он аутсайдером? Хуже всего мысль, что ему придется скрываться, понимая, что никто не принимает его таким, какой он есть на самом деле. И что все будут считать его ни на что не годным человеком – или, еще хуже, воплощением зла.

Очень трудно проанализировать истинные причины этого расстройства. Как узнать, какие именно гены переносят невидимые глазу биохимические рычаги, которые приводят в движение тонкие ментальные механизмы ребенка? Как эти едва заметные сдвиги приводят к развитию полноценной социопатии? Над этим вопросом вместе работают генетики, неврологи, психиатры, психологи и криминалисты, по кусочкам собирая информацию, чтобы составить сложный портрет этого непростого недуга.

Потенциального социопата в детстве психологи часто называют «черство-безэмоциональным», не желая ставить ему диагноз, потому что в случае ошибки это может навсегда испортить жизнь ребенку и его родителям. Патологические черты в характере маленького социопата почти такие же, как у взрослого: отчетливое отсутствие эмоций, сопереживания и раскаяния. Лишенные эмоций дети не реагируют на негативный опыт, благодаря которому остальные учатся правильному поведению. Пол Фрик, психолог из Университета Нового Орлеана, говорит: «Их абсолютно не волнует, если на них кто-то сердится. Их не трогает то, что они, возможно, задевают чьи-то чувства. Если они могут получить что-то, не проявляя жестокости, то они и не будут ее проявлять и в итоге поймут, что этот путь самый лучший».

Я испытывала точно такие же чувства, когда росла. Я училась, с каждым разом все больше убеждаясь, что смогу легче и быстрее получить необходимое, если научусь уважать желания других. На детской площадке ты сможешь получить игрушку, причем на более долгий срок, если ребенок отдаст ее тебе по собственной воле. В школе ты будешь пользоваться большей популярностью, если не будешь говорить, что ты самый умный. На работе добьешься большего, если будешь поддерживать отношения своего непосредственного начальника с высшим руководством, вместо того чтобы копать под него. В моем блоге один из комментаторов написал следующее:

«Я проработал около 30 лет в корпорации и могу сказать, что то, как ты представляешь свое продвижение по карьерной лестнице, не имеет никакого значения. Так или иначе, на работе есть руководство, которое двигает тебя наверх, и оно не станет этого делать, если ты не приносишь пользу – либо ему, либо компании в целом. Если социопаты будут провоцировать скандалы и разрушения, то будут ли их продвигать? Даже я понимаю, что помощь другим даже в ближайшей перспективе очень часто обеспечивает благополучную долговременную карьеру – как у всех нормальных людей».

Хотя социопаты часто бывают импульсивны (или, возможно, благодаря этому), они невероятно чувствительны к вознаграждениям и тщательно оценивают реальные или возможные издержки того или иного выбора. Но есть последствия, которые очень трудно учитывать. К ним в первую очередь относится моральное осуждение со стороны коллег или окружающих.

Возможно, это обусловлено физиологией. МРТ мозга психопатов показывает значительное отличие в размерах и плотности тех участков, которые связаны с сопереживанием и социальными ценностями, а также с нравственными решениями. Эти области важны также для подкрепления позитивных результатов и избегания негативных. У безэмоционального ребенка не вызовут обычной реакции нахмуренные брови родителей, замечание учителя или крик боли друга.

Согласно исследованиям, отсутствие интереса к негативным эмоциям других людей может проистекать из недостатка внимания. Ученые провели визуальный тест: они быстро показывали группе бесчувственных и черствых мальчиков фотографии лиц с выражением разных эмоций – страха, счастья, отвращения – и контрольные фотографии с нейтральными выражениями лиц. Когда они сравнивали результаты этой группы с результатами, полученными в группе обычных детей, то обнаружили, что мальчики, лишенные эмоций, в меньшей степени различают страх или отвращение. То есть они подсознательно не распознают угрозу или другие негативные сигналы окружающего мира. Они лишены фундаментального социального навыка, с которым другие люди появляются на свет. И это накладывает отпечаток на развитие всей палитры эмоций у социопатов.

Недавние исследования также показали, что дети с определенными изменениями в работе гена, который кодирует синтез серотонина в головном мозге, с большей вероятностью будут черствыми и неэмоциональными. Это состояние может усугубиться неправильным воспитанием. У детей с таким же измененным геном, но живущих в благополучных социально-экономических условиях, социопатические черты проявляются с меньшей вероятностью. Руководительница исследования считает, что, несмотря на то что социопатия считается аномалией, ее черты в некоторых ситуациях могут оказаться даже полезными. «Эти дети меньше тревожатся и не склонны к депрессии», – говорит она, подчеркивая, что данные черты могут быть очень полезны в опасных или неопределенных ситуациях. Возможно, что у детей из неблагополучных районов врожденные социопатические черты развиваются как средство защиты от хаотичного и непредсказуемого окружающего мира.

Однако эти дети не обречены на тюремное заключение или ненависть. Психиатр Ли Робинс исследовала истоки происхождения социопатии. Она проследила судьбу детей с поведенческими нарушениями вплоть до взрослого состояния. При этом обнаружились два важных факта. Во-первых, почти каждый взрослый, который подходил под диагностические критерии социопатии, отличался антиобщественным поведением уже в детстве. Во-вторых, около 50 процентов тех, кто вел себя подобным образом в детстве, стали в дальнейшем абсолютно нормальными взрослыми. Другими словами, все социопаты в первые годы жизни асоциальны, но не все асоциальные дети, вырастая, становятся социопатами. Возможно, асоциальные дети стали успешными, адаптированными к жизни в обществе социопатами, которых считают абсолютно нормальными? И если так, что заставляет асоциальных детей выбирать разные дороги?

В целом специалисты согласны, что социопатия не лечится, но в то же время появляется все больше и больше данных о том, что мозг отличается большей пластичностью и изменчивостью, чем ученые думали раньше. Поэтому сейчас многие уверены, что юных социопатов возможно вылечить при условии раннего врачебного вмешательства. Также можно развить у детей рудиментарное чувство сострадания или обучить их правильно реагировать на эмоции окружающих.

Любой социопат знает о том, что люди запрограммированы на агрессию и эгоизм, но на самом деле большинство из нас биологически запрограммированы на сочувствие. Даже дети из самых неблагополучных и скандальных семей могут научиться сопереживанию, которое притаилось в глубинах подсознания. Одна канадская организация приглашает мам с маленькими детьми в школы, чтобы школьники учились основам родительских навыков. Глядя на младенцев, они пытаются представить, что чувствуют эти дети, – так ученики вырабатывают у себя «видение перспективы». Если они видят, что ребенок лежит на животе, с трудом приподняв голову, то сами ложатся на пол, приподнимают голову и оценивают то, что видят в таком положении. Видение перспективы – когнитивное измерение способности к сопереживанию, незнакомое многим из детей. Специалист по психологии развития, изучавший научные аспекты этой программы, считает ее весьма успешной. «Учатся ли дети сопереживать и понимать чувства других? Становятся ли они менее агрессивными и начинают ли добрее относиться друг к другу? Ответ – да и еще раз да». Пол Фрик говорит о детях-социопатах, что «ребенка можно научить распознавать результаты его поведения». Генетический код, записанный в ДНК, изменить нельзя, но человеческий мозг изумительно податлив и легко изменяется под влиянием приобретенного опыта.