Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

Первым, кого я увидела, очнувшись от наркоза, был отец. Он склонился надо мной, а вид у него был усталый и сердитый. Увидев, что я пришла в сознание, он рассказал мне, что произошло. У меня порвался аппендикс, и инфекция попала в кишки. Мои внутренности воспалились, а мышцы спины частично омертвели. Хирургам пришлось вырезать куски омертвевшей плоти и оставить в ране пластиковую трубку, чтобы гной оттекал наружу. Но последствий не должно было быть.

– Ты могла умереть. Врачи очень рассержены.

По его тону можно было решить, что злятся они на меня. Выходило, что мне надо еще и извиниться перед всеми.

Больница – очень бесчеловечное место. И хуже всего предрассветный час, когда в палате еще холодно, потом сквозь жалюзи начинает пробиваться тусклый свет, пробуждающий надежду. Медсестры сменяются, приходят дневные, свежие и отдохнувшие, одетые в карикатурные робы и горящие желанием применить на больных свои навыки. На обход толпами идут интерны и врачи: поднимают жалюзи, осматривают куски изуродованной плоти, из которых торчат трубки и аппараты, – киборгов, порожденных больничной фантасмагорией.

Больной, лишившись своей брони, может под влиянием обстановки в больнице либо превратиться в дикаря, либо отчаянно цепляться за человечность. Мой выбор был очевиден. Я была хорошо знакома с притаившимся в глубине меня дикарем – существом, единственными желаниями которого были выживание и победа. Я, ни секунды не задумываясь, принесла в жертву чувство собственного достоинства и принадлежность к человеческому роду, потому что для меня это было самым простым способом пережить следующие несколько дней. Скажу больше, я испытывала огромное облегчение от того, что теперь мне не надо носить маску цивилизованной девушки. Благодаря этому я экономила кучу душевных сил. Моя жизнь свелась к нескольким основополагающим вещам: сну, еде и посещению туалета. Еще присутствовали грубые физические вмешательства, но к ним я могла подготовиться заранее. Я была образцовым пациентом: делала все, что говорили, послушно выполняла дыхательные упражнения и ходила по коридору в развевающемся больничном халате. Одна из сестер назвала меня «храброй». Думаю, на нее произвели впечатление мои глаза, в которых ничего не отражалось, и то, как мужественно я переносила страдания – без слез и жалоб. У жертвы мое мужество могло вызвать восхищение; у хищника отсутствие человечности вызывало страх.

Мое состояние стремительно улучшалось, и через неделю меня собрались выписывать. Та же медсестра сказала мне, что выписке мешает только тошнота, которая сопровождала каждый прием пищи. Я пыталась сделать вид, что ем, но в итоге оказывалось, что я почти не притрагивалась к еде. На этот раз меня спас отец. Он приехал за мной в больницу на час раньше, чтобы не опоздать на встречу с клиентом. Одной рукой он схватил с тарелки блинчик и отправил его себе в рот, а другой скинул яичницу в мусорный пакет и спустил в унитаз в туалете.

У отца еще оставалось время, поэтому по дороге домой мы остановились возле музыкального магазина, чтобы купить компакт-диск, который я давно хотела. Магазин был еще закрыт, но отец принялся барабанить кулаками в дверь. В окне мы увидели сотрудника магазина, и отец начал жестами объяснять ему, что нам нужно, время от времени указывая на меня рукой. В машину он вернулся с компакт-диском. Да, порой люди могут удивлять.

Я не знаю, как наша семья смогла оплатить счета из больницы, но уверена, что благодаря той же способности, которая помогла отцу купить компакт-диск в закрытом магазине. Когда мы приехали домой, он проводил меня по лестнице в спальню и помог лечь, сообщив, что проследит, чтобы мне меняли мокнущие повязки. Он часто говорил подобное, обещая совершенно нереальные вещи.

Мои родители тоже не слишком серьезно относились к своей безопасности. Они постоянно умудрялись попадать в автомобильные аварии. Помню, когда я еще была маленькая, мы ехали в гости к моему дяде по горной дороге и попали в очень серьезное происшествие: нам в зад въехал какой-то пьяный водитель. Нашу машину выбросило на встречную полосу, мы пролетели четыре ряда и врезались в бетонное ограждение. Мы с братьями и сестрами вплотную сидели на заднем сиденье, и каждый из нас сильно ушибся. По какой-то причине мы не повернули назад, а продолжили ехать к родственникам, хотя путь занял еще десять часов. Помню, что на полученную страховку мы потом жили несколько лет. Даже теперь, попав в аварию (обычно не по своей вине, так как я прекрасный водитель), я первым делом фотографирую произошедшее и провоцирую другого водителя на грубые высказывания в свой адрес.

С раннего детства я любила забираться на движущиеся транспортные средства, перебегать дорогу перед движущимся транспортом, а один раз даже залезла под движущийся транспорт. Еще я очень любила ездить в кузове грузовика, свесившись за борт.

Когда мне было десять, друг нашей семьи попросил моего брата Джима и меня развезти по домам гостей после вечеринки по случаю Хеллоуина. Проехать надо было около километра на моторной тележке для гольфа, вмещавшей восемь пассажиров. Мы очень аккуратно довезли пассажиров, но на обратном пути начали вытворять что хотели. Я на ходу пыталась перелезть с задней части тележки через крышу вперед. Брат не обратил на это никакого внимания, а заметив, что меня нет в кабине, решил, что я осталась в доме. В одном месте он так резко развернулся, что я слетела с крыши, покатилась по дороге, как бочонок, и потеряла сознание на какое-то время. Когда я очнулась, увидела, что на меня задним ходом надвигается автомобиль, светя фарами. Это был Джим, он пытался в этот момент развернуться в узком месте. Я едва успела откатиться в сторону, чтобы не попасть под колеса.

– Где ты была? – удивился брат, когда я залезла внутрь.

– Не знаю, кажется, нигде, – ответила я.

Если честно, я и сама водила очень рискованно. В один прекрасный день мать показала мне мою первую машину, которая стоила целых 1200 долларов. Это было прекрасное стихийное бедствие – Pontiac Luxury LeMans 1972 г., с восьмицилиндровым двигателем и двумя выхлопными трубами. Машина меня просто очаровала. Корпусом она очень походила на другую модель – GTO. Это была одна из последних машин, которые обтекаемостью и агрессивностью форм походили на мускулистых хищных животных, чьи имена они часто носили: мустанг, скакун, пума. Фары напоминали два огромных глаза, а решетка радиатора выглядела как оскаленная звериная пасть. Практически вся машина была покрыта вкраплениями ржавчины, ее не было только на белой виниловой крыше. Главным достоинством машины с точки зрения моей мамы было то, что она была сделана из детройтской стали. Это гарантировало, что в случае аварии другая машина может разлететься вдребезги, а я останусь цела. Интуиция не подвела маму, что я неоднократно доказывала в первые несколько лет эксплуатации автомобиля.

Двигатель машины был настолько простым, что я сама справлялась с мелкими неисправностями и поломками. Я хотела понять, как он устроен, – чтобы я контролировала его, а не он меня. Когда я уже училась в колледже, у меня сломался стартер и я уговорила своего парня помочь мне его заменить его, хотя ни я, ни он не имели понятия, как это делается. Но трудности меня не пугали, мне всегда было интересно делать что-то новое. Мы поставили машину во дворе его дома, и все шло хорошо, пока мы не начали отсоединять стартер, не отключив предварительно аккумулятор. Полетели искры, и шасси тут же загорелось. Нам пришлось в спешке выбираться из-под машины и тушить пламя снегом.

Когда я ездила на той машине, то получала много внимания, иногда даже превосходящего все разумные рамки. Однако я никогда не чувствовала себя в ней уязвимой; наоборот, мне казалось, что я непобедима. Я научилась ее укрощать, разгоняться, участвовать в парных гонках с друзьями и тормозить во время ливней, которые, хоть и были редки, превращали дороги Калифорнии в каток, покрытый смесью воды, бензина и масла.

Мне нравилось испытывать уверенность, сидя за рулем, потому что тогда я ощущала максимальный контраст с тем, кем я была на самом деле: девушкой-подростком, не имеющим никакой власти. Такой чертовке, как я, братья всегда были ближе, чем сестры с их играми в куклы и дочки-матери. Они могли быть бойскаутами – стрелять из лука, бегать по лесам с ножами. Для женщин же религия мормонов предлагала только крайне скучные вещи: вышивать крестиком наволочки, печь печенье и делать то, что требует участия пистолета для клея. Я воспринимала женщин не как активных действующих лиц, а лишь как объекты для действий.

Когда мне исполнилось десять, мне стали говорить, что я очень похожа на мать. Я совершенно правильно восприняла эти слова: это значило, что теперь я стала объектом сексуального вожделения мужчин. К десяти годам у меня уже оформилась грудь, а бедра стали походить на греческую вазу. Мужчины бесстыдно пялились на меня, и я почти физически чувствовала их агрессию. Взрослые женщины вели себя со мной как с юной распутницей, хотя я не имела понятия почему. Сначала я воспринимала новое тело как балласт, ведь если я не буду осторожна, оно может превратиться в бомбу, и тогда я стану объектом презрения для женщин и домогательства – для мужчин.

Конечно, все девочки-подростки переживают этот неприятный переход от детства к половой зрелости. Но для меня, развивающейся социопатки, он прошел намного тяжелее. Единственное, чего я действительно хотела, – это власть. Если бы я была мальчиком, то стала бы, думаю, внушительным мускулистым мужчиной. Я занималась спортом и всегда вела себя слишком агрессивно и напористо для девочки. Даже там, где все вопросы решаются физической силой и обычно доминируют мужчины (например, на рок-концертах), я умудрялась справляться с противниками. Но при этом я была девушкой ростом 160 см и весом в 56 кг. Я хотела, чтобы меня боялись и уважали, но обычно ко мне просто приставали подвыпившие мужики вдвое крупнее меня. Я выглядела не как хищник, каким хотела быть, а как привлекательная цель для агрессивного мужского внимания. Хотя я была сильной и хорошо сложенной девушкой, мужчины все равно были сильнее. Я была умной и коварной, но этого не всегда было достаточно, чтобы противостоять авторитету взрослых, даже если они были и вполовину такими умными и хитрыми, как я. Я чувствовала себя женщиной, но не была такой слабой, как выглядела.

Я никогда не отождествляла себя со своим полом или, по меньшей мере, всегда испытывала двойственные чувства касательно своей половой принадлежности. Многие девушки проходят через подобное: они бунтуют, пытаясь выйти за рамки гендерных стереотипов. Когда девочка подрастает, вокруг нее как будто проводят мелом круг радиусом в метр. Обычно это делает общество, религия, семья, но особенно часто другие женщины, которые почему-то крайне заинтересованы в том, как ты себя ведешь, словно твои неправильные действия могут запятнать всю женскую половину человечества. А внутри этой невидимой линии находится эталон поведения девочки, ее взаимодействий с окружающим миром. И он словно дает право любому человеку сказать нечто подобное: «Ты слишком жесткая для девочки». Тебе может хотеться размахивать руками, пинать ногами и размазать по стенке всех знатоков и советчиков, но этот круг прочно держит тебя в рамках, оставляя лишь несколько сантиметров свободного пространства. Я чувствовала, что клеймо «девочка» ограничивало мое представление о себе, и поэтому практически всегда его игнорировала.

В принадлежности к женскому полу есть кое-что хорошее. Моя мать, например, чаще всего играла пассивную роль в отношениях с отцом, но если ей чего-то сильно хотелось, то ей нужно было лишь ласково коснуться его, обещая физическое удовольствие, и она почти всегда получала желаемое. Кучу раз я слышала от мужчин, что у меня очень красивая мать. И этим они не констатировали факт, а выражали надежду на удовольствие. Иногда я слышала, как мужчины жалуются, что сила женщин в том, что именно они решают, соглашаться на секс или нет. Однако в то время я еще не умела пользоваться этим мощным оружием. Многие девочки в старшей школе уже вовсю изучали свою сексуальность, а я была совершенно равнодушна к половой жизни. Тогда я еще не знала, что секс может приносить удовольствие, связывать людей и превращаться в мощное орудие власти. Я не знала, что секс – одно из проявлений любви, а ради любви люди готовы на многое, если не на все.

Но при этом я успешно использовала свою половую принадлежность в борьбе с отвратительными учителями-извращенцами. Больше всего мне не нравился один из них – учитель английского языка. Однажды он поставил мне неудовлетворительную оценку за задание, потому что мама сдала его за меня, так как меня в тот день не было в городе – я уезжала на соревнования по софтболу (или на конкурс барабанщиков, точно не помню). Старый, мелочный и мстительный, он выставил меня на посмешище перед всем классом, заявив, что «мамочка сдает за нее работу». Я всегда его недолюбливала, потому что видела, как он придирается к другим девочкам в классе, поэтому никогда не давала ему поводов для подобного поведения. Однако он, видимо, заметил мое молчаливое несогласие, которое сильно действовало ему на нервы, и вот теперь пошел ва-банк и вывел наше противостояние на новый уровень.

– Томас, вы, вероятно, заметили, что вы получили низший балл. Я даже не стал разворачивать вашу работу, поэтому в следующий раз пощадите вашу маму и либо сами сдавайте задание, либо не утруждайте себя.

Я пришла было в ярость, но заставила себя успокоиться.

– Да пошел ты, толстяк, – спокойно ответила я и спустя несколько минут уже сидела у кабинета директора.

С этого момента между нами началась тайная война за авторитет и власть. Я хотела его уничтожить, и самым легким способом было записать и предоставить свидетельства всех его неудачных и спорных высказываний, которых было довольно много, тем более в глазах учеников он пользовался дурной славой. Я специально стала общаться со многими девочками из класса и заставила их задуматься о том, что подобное его поведение больше невозможно терпеть. На самом деле он вовсе не был таким уж ужасным – обычный пожилой мужчина и, подобно большинству мужчин, родившихся до 1950 г., шовинист. Когда он проводил опросы, то выводил вопросы на проектор, висевший на стене за его столом, и всегда просил придвинуть парты ближе к его столу, чтобы было лучше видно тем, кто сидит на задних рядах. Но как раз там сидела девочка, которая носила обтягивающие платья с весьма глубоким вырезом. Я пустила слух, что он заставляет нас придвигать парты к его столу, чтобы ему было удобнее заглядывать ей в вырез платья. История выглядела весьма правдоподобной, потому что иногда по его лицу и вправду пробегало похотливое выражение. Так что, возможно, я была не так уж далека от истины. Как бы то ни было, вскоре сплетни распространились, и их стали принимать за правду.

Но одних слухов, конечно, было мало. Недостаточно было и его непристойного высказывания о моей груди. В тот день в классе мы обсуждали танцевальные постановки нашего школьного музыкального отделения.

– А что насчет моего выступления? – насмешливо спросила я после того, как он высказался обо всех остальных.

– В вашем выступлении, Томас, не было ничего особенного! Вы двигаетесь не в такт, трясете своими прелестями, вам далеко до других девочек. – Он повернулся и обвел рукой остальных.

Думаю, он пытался настроить класс против меня, но я успела первая. Он явно переступил границы, которые установлены между учителем и учеником, да еще в присутствии свидетелей, и при этом ему не удалось зацепить меня.

После урока я спросила одну из танцовщиц, как она справляется с таким неприкрытым сексуальным домогательством. Я изо всех сил строила из себя сочувствующую подругу, переживающую за нее. Мои усилия не прошли даром: девушку тронула моя искренность. Она знала, что по школе ходят слухи, будто у них с учителем какие-то особые отношения (конечно, она не знала, что я была автором этих слухов). И конечно, ей это очень не нравилось. Я внимательно слушала ее, сочувственно качая головой в нужных местах, и усердно подливала масла в огонь.

Я использовала его поведение в тот день, чтобы выставить его потерявшим контроль старым развратником. Я хотела, чтобы девочка его боялась и присоединилась к обвинениям. Мне пришлось сказать, что мы должны его остановить, пока дело не зашло слишком далеко. Еще я добавила, что, скорее всего, нам надо официально пожаловаться на сексуальные домогательства, и спросила, подтвердит ли она свою историю, если потребуется. Я обыграла все так, словно ее участие совершенно не обязательно и я хотела заручиться ее поддержкой просто на всякий случай. Девочка согласилась, не подозревая, что я отвела ей роль моей главной свидетельницы.

Когда я пришла домой, то рассказала матери о происшествии в школе – только факты, без историй о нашем противостоянии и моих планах убрать неугодного учителя. Я рассказала, что чувствую себя «использованной» и я далеко не единственная девочка, к кому он так относится. Я знала, что мать мучается угрызениями совести из-за того, что она многое упустила в моем воспитании, и понимала, что она с радостью мне поможет в этом деле. Я сообщила ей, что заявления о сексуальных домогательствах учителей нужно подавать прямо в окружное управление образования и попросила ее пойти туда со мной на следующий день, чтобы составить это заявление. Отец был против, но я понимала, что это лишь подогреет энтузиазм матери.

Мы подали заявление, и я указала верных мне девочек как свидетелей. Я постаралась представить учителя в самом невыгодном свете. В итоге в течение нескольких недель в школе рядом с ним все время находился какой-нибудь посторонний человек – управление наблюдало за его поведением. Это было официальное «предупреждение», а неофициально, как мне кажется, ему посоветовали написать заявление об уходе по собственному желанию. Он покинул должность заведующего отделением английского языка и литературы, что выглядело для меня серьезным успехом. Я никогда не была жадной и не шла на принцип. Я хотела его уволить не потому, что опасалась за будущее психическое здоровье уязвимых девочек. Я пыталась показать ему, что он уязвим, пусть даже его противник – маленькая слабая девочка.

Этот случай открыл мне глаза на ограниченность нашей юстиции, в чем я очень скоро убедилась сама, поступив на юридический факультет. Это был далеко не единственный случай, когда я противостояла учителю. Однако больше никого не уволили и не понизили в должности по приказу вышестоящей инстанции. Конечно, я была рада, что доставила им неприятности, но из-за этого я безнадежно испортила свою репутацию, и меня стали считать возмутителем спокойствия. Да, я лгала, строила коварные планы и вела себя нагло, чтобы испортить карьеру преподавателям. Но они действительно были плохими учителями, и им нельзя было доверять работу с детьми. Один просто был идиотом, который выбирал себе любимчиков и занимался только ими, не обращая внимания на остальных детей, чтобы насладиться общественным признанием, которого он никогда не получал, когда сам учился в старшей школе. Другой учитель был одержимым извращенцем, который обращал особое внимание на девочек с большой грудью (включая меня) и низкой самооценкой (исключая меня). Я поступала так вовсе не ради общественного блага. Я просто не могла допустить, чтобы подобные никчемные люди имели надо мной какую-то власть. Я чувствовала, что это вдвойне несправедливо: мало того что я социопат, так еще и девочка.

Глава 5. Я – дитя Бога

Меня воспитывали в духе религии мормонов (Церкви Иисуса Христа Святых последних дней). Я с раннего детства ходила в церковь с родителями и до сих пор остаюсь практикующим мормоном. Некоторые могут увидеть в этом лицемерие; а другие вообще могут подумать, что община должна была меня отвергнуть, узнав, что я социопат. Разве можно совмещать религиозность с социопатией? Но те, кто так думают, просто не понимают сути мормонского учения: согласно ему, мы все сыновья и дочери любящего и милостивого Бога, который желает нам лишь счастья и процветания. Мормоны верят, что каждый человек подобен Богу, каждый может стать творцом мира (это делает мормонскую церковь идеальным прибежищем для социопатов, ведь подобное прекрасно укладывается в мое крайне сумасбродное понимание божественного предназначения). Если каждый, значит, и я тоже. И раз любой человек может надеяться на спасение, значит, значение имеют мои поступки, а не жестокие мысли, эмоциональная холодность или нечестные намерения. Да, некоторые церковные истины расходятся с моими убеждениями, но моя им приверженность доказывает, что евангельское учение универсально и подходит всем, людям любых рас и национальностей, любого социального положения, – всем без исключения. Мне близка идея того, что существует Творец всего и всех, который создал всех людей, включая социопатов. Мне нравится, что есть Сущность, которая следит за моим поведением, – это помогает мне быть добрым социопатом. Радует меня и награда за хорошее поведение – это необычайное ощущение восторга, возвышенности, причастности к иному миру, которое появляется в молитвах, песнопениях и на службах.

Моя церковь мне подходит, потому что ее правила и законы очень просты и понятны. Когда в детстве я не понимала многие социальные нормы, я просто следовала ясным требованиям Церкви, всем, которым находила, – от необходимости соблюдать целомудрие до конкретных правил в маленьких брошюрках: что носить, с кем и как общаться, что нельзя смотреть и слушать и сколько денег надо отдавать на нужды церкви. Мне нравилось, что это все записано. Я не имею в виду, что мормонская церковь закрывала глаза на все мои поступки, если я просто не пила кока-колу, вела умеренный образ жизни и платила десятину. Это лишь общие указания, а не условия спасения души, но то, что они были четкими и сформулированными, помогло мне влиться в церковь и почувствовать свое единение с ее членами.

Недавно я смотрела по телевизору один мистический триллер, где в течение фильма зрители гадают, кто убил главного героя. И один персонаж, который узнал о множестве интриг и неблаговидных поступков, в отчаянии восклицает: «Как же разобраться, кого назвать злодеем, а кого просто испорченным?!» Но есть ли разница между испорченными и злыми людьми? Кто заслуживает прощения, а кто безнадежен?

Я никогда не считала себя злодейкой. В церкви нас учили, что все мы – дети Божьи. Еще я читала Ветхий Завет. В четвертой книге Царств есть история о том, как две медведицы растерзали 42 ребенка за то, что они оскорбили пророка Елисея. Я вполне могла поверить, что такой Бог мог быть моим отцом.

Да и кто из нас без греха? Все мы в глубине души считаем себя в принципе хорошими людьми. В книге Дэна Ариели «Вся правда о неправде»[10]10
  Дэн Ариели. Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем. Изд-во Манн, Иванов и Фербер, 2013.


[Закрыть] описана история о кражах в магазине подарков Центра творчества имени Кеннеди. Их совершали пожилые волонтеры, которые отвечали за незапертую кассу. Это было не тем ограблением, когда преступник украл все деньги. Нет, каждый волонтер брал понемногу на личные нужды. Так что обманывают все, и если подумать о том, что совершают все, начинаешь считать себя не самым плохим человеком на Земле.

Помните мою коллегу, которая первой поставила мне диагноз «социопатия»? На той летней практике мы с ней обсуждали религиозные вопросы, и она утверждала, что христианское понятие греха относится к состоянию бытия, а не к конкретным поступкам. Мы все грешники – и одновременно мы все спасенные. По ее мнению, «зло, если это слово вообще имеет какой-то смысл, означает не твое понимание того, что ты сегодня сделал правильно, а что нет». По ее мнению, зло вовсе не в том, пьешь ли ты кофеин или нужное ли количество раз перебираешь четки. Зло по своей сути отличается от прегрешения.

Возможно, подобный подход имеет место и даже верен. Именно поэтому в эпоху нашей «реформированной» религии, в которой упор делается не на грех, а на спасение, пожилые волонтеры, воровавшие из общественной кассы, не считали, что совершают дурной поступок, и уж точно не считали себя воплощением зла. Никто не знает, где проходят границы между «хорошим человеком», «достаточно хорошим человеком» и «плохим человеком». Если современная Фемида и слепа, то ее слепота весьма избирательна, потому что она закрывает глаза на обычные прегрешения нормальных людей и немедленно обнаруживает аномальные, которые совершают такие люди, как я.

Я хорошо помню, как впервые столкнулась с правосудием, что оказало на меня большое влияние. Я всегда любила читать и могла проводить за книгами целые дни. Родители всегда занимали нас работой по дому, чтобы мы не смотрели телевизор с утра до ночи, но когда видели, что я читаю, оставляли меня в покое. Когда мне было лет семь или восемь, я часто ездила с отцом на его работу, а оттуда ходила в библиотеку, расположенную в паре кварталов. Среди стеллажей с книгами я могла провести целый день.

Меня удивляло то, что в библиотеке можно бесплатно брать и читать книги. Это очень походило на кражу, а меня уже в том юном возрасте неудержимо привлекало воровство. Я познакомилась со всеми библиотекарями и пыталась уговорить их, чтобы они выдавали мне больше десяти книг на мой читательский билет за раз, если я такой ненасытный книжный червь. Мне сказали, что это невозможно, и тогда я попросту украла читательские билеты у родителей, братьев и сестер и стала брать книги как будто бы для них. То, что у меня все получилось, настолько восхитило меня, что я перестала читать и стала просто добывать книги. Естественно, возвращать я их не собиралась, какой бы был в этом смысл, поэтому я стала складировать их в своей комнате. Для меня они стали своего рода трофеями, которые означали мою победу над ничего не подозревавшими библиотекарями. Меня было не остановить.

Где-то спустя месяц библиотека стала присылать нам официальные письма, адресованные мне, родителям, братьям и сестрам. Там сообщалось о том, что они не вернули вовремя книги и теперь должны были заплатить штраф. Конечно же, родителям не понадобилось много времени, чтобы понять, из-за кого это все произошло. Тогда я еще не понимала, что библиотека может заставить читателей подчиняться правилам.

Родители не рассердились на меня, видимо, потому, что списали все на мое увлечение чтением и подумали, что я просто много на себя взяла. Они сказали, что я должна буду отработать штраф – сто раз мыть посуду, получая по 50 центов за каждый раз. Естественно, я совсем этому не обрадовалась, потому что посчитала наказание несоизмеримым с моим добросовестным заблуждением (добросовестное, по-моему, оно было потому, что я играла по одним правилам, а выяснилось, что они совершенно другие). Я не считала, что все должно закончиться именно так, поэтому попыталась попробовать еще один способ.

– Ты же можешь просто выписать чек, – обратилась я к отцу.

Я уже видела, как он выписывал чеки, чтобы оплачивать разные вещи. Я знала, что такое деньги, и чеки казались мне очень удобной штукой, которая избавляет от необходимости платить за что-то. Тогда папа объяснил мне, что чек – это тоже деньги, просто они лежат в банке. Это меня довольно сильно озадачило. И в возрасте семи лет я не придумала ничего лучше, чем попросить доллар за каждое мытье посуды. Но именно тогда я поняла, как работает правосудие: есть определенные правила и есть последствия за их нарушение; если ты не следуешь правилам, то расплачиваешься за последствия.

Давайте я объясню, почему я называю это своим первым столкновением с правосудием. Конечно, меня наказывали за проступки и раньше, но чаще всего это было моральное осуждение, которому я не придавала особого значения. Поэтому я просто игнорировала их непредсказуемую цену за возможность жить как ребенок. Ситуация с библиотечными книгами же оказалась совершенно иной. Родители не рассердились, я не чувствовала никакого морального осуждения. Штраф казался разумным следствием отказа возвратить книги в положенный срок. И необходимость оплачивать штраф, которая касалась всех, заставляла людей вовремя сдавать книги, а это означало, что я смогу скорее получить нужную мне книгу. Такая справедливость имела для меня смысл, в отличие от не имеющих никакого веса моральных осуждений.

Такой вид правосудия привлек меня еще и потому, что у всякой медали есть обратная сторона; а значит, за особо добрые дела я могу получить особое вознаграждение. В учении мормонов есть такая фраза: «Есть закон, незыблемо утвержденный на небесах еще до Сотворения этого мира, и закон этот утверждает всякое благословение. Коль скоро мы получаем благословение от Бога, то, следовательно, благословенны становятся те, кто исполняет закон». Скептики, конечно, легко могут усомниться в объективности и истинности этого закона, но если и родители, и все окружающие веруют в него, то очень легко повернуть его в свою пользу, чтобы получать справедливую награду за добрые дела.

То, как эта вера влияла на мою жизнь дома, нельзя переоценить. По большей части позитивное правосудие в нашей семье работало так же исправно, как автомат по продаже жевательной резинки. Если я бросаю в автомат монету, то получаю жвачку. А значит, надо найти оптимальное соотношение между приложенными усилиями и доходом (чтобы по возможности приблизить его к эффективности и доходности воровства) и, несмотря ни на что, придерживаться этого выбора. Мои братья и сестры выбирали вещи, которыми они будут заниматься, по своим природным склонностям, я же в своих действиях всегда руководствовалась холодным расчетом, сравнивая приложенные усилия и результат. Например, мой брат Джим ненавидел уроки музыки, хотя был самым одаренным среди нас. Чтобы как-то его подстегнуть, мама сказала, что мы будем получать по пять центов за каждое повторение песни, которую на тот момент разучивали. У меня не было природной склонности к музыке, а тем более любви к ней, но я могла часами напролет механически играть одно и то же, подсчитывая в уме, куда я потрачу полученные деньги.

Мормоны очень милосердны. Каждые полгода – весной и осенью – мы садились у телевизора и смотрели общую конференцию Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, на которой выступали вновь избранные старшие священники. Больше всего из выступающих я любила нынешнего президента церкви Томаса Монсона. Он всегда рассказывал увлекательные истории о вдовах и сиротах и о безграничной милости Господа. Смысл выступлений был мне предельно ясен: Бог любит вдов и сирот и так же пламенно любит и меня.