Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

Но что насчет грешников? В сообществе мормонов это не такая уж большая проблема. Все мы грешники. На самом деле все об этом говорят, пряча слово грех за рассуждениями об испытаниях и искушениях, выпадающих на нашу долю. Каждый раз, когда я слышала подобные рассуждения в церкви, я начинала смотреть по сторонам и разглядывать прихожан, представляя себе их грязные делишки и страсть к насилию. Я никогда не чувствовала себя безгрешной. И это до сих пор так.

Идеальных людей не существует, все оступаются – именно поэтому всем нам нужно милосердие, для этого оно и появилось. Проблемы возникают, когда человек начинает повторять одни и те же ошибки, но ко мне это не относится. Конечно, можно напомнить мне о том, что к людям надо относиться так, как хочешь, чтобы относились к тебе. А я со своей склонностью к манипуляциям и уничтожению людей все время нарушаю эту основополагающую идею. Но дело в том, что никто не пытается уничтожить меня в ответ. Так что, по-моему, в этом нет ничего личного – просто бизнес. Мы все сражаемся друг с другом за власть. Допустим, я владею забегаловкой. Расстроюсь ли я, если кто-то откроет такое же заведение через дорогу от моего? Возможно, я почувствую раздражение, но в этом не будет ничего личного. Я не возненавижу владельца новой забегаловки. Да, я пожелаю ему всяческих неприятностей, но не потому, что испытываю к нему личную неприязнь. Просто он пытается вмешаться в мою игру, а я привыкла защищать свое поле, не допуская чужаков. Поэтому я буду стремиться лишить соперника власти, независимости и чувства собственного достоинства. При этом я не вижу в таком подходе ничего безнравственного. Люди вольны выбирать: либо подчиниться мне, либо терпеть последствия отказа. Возможно, Бог мыслит точно так же. Возможно, поэтому он иногда убивает детей – чтобы преподать урок.

Самой серьезной проблемой мормонской веры для меня стала «божественная скорбь». Библия различает божественную и мирскую скорбь. Как я поняла в детстве, мирская скорбь – это результат того, что тебя поймали, а божественная – это печаль, что ты заблудился и сбился с пути. Божественная скорбь влияет на твои будущие поступки: «Чтобы ты печалился на божественный манер, чтобы печаль твоя сделала тебя осмотрительным». Божественная скорбь – предпосылка к раскаянию, а раскаяние – ключ к божественному милосердию. Я, как мне кажется, никогда не испытывала божественной печали, и, думаю, в этом есть определенная проблема. Совершая дурной поступок, я волнуюсь за его духовные последствия и за возможность кармического возмездия, как беспокоюсь о последствиях, например, неправильной парковки, результатом которой будет либо штраф, либо эвакуация. Достаточно ли такого переживания, я не знаю.

Иногда я прикрываюсь религией, чтобы оправдать свою эксцентричность, спрятать за ней социопатические черты. Я привыкла прятаться прямо на виду. Я могу говорить безнравственные вещи, потому что это не вредит имиджу хорошего человека. Я могу нарушать установленные правила поведения, потому что из-за религиозного воспитания я не привыкла к условиям обычного мира, где не исповедуют мою религию. Мне нравится пользоваться невинным и терпеливым подходом мормонов, который основан на том, что «все мы дети Божьи».

Для нас представители рода людского – бывшие, настоящие и грядущие – бессмертные существа, наше призвание – спасти их, ради этого явились мы в этот мир. Мы посвятим себя этому подвигу, широкому, как вечность, и глубокому, как любовь Господа, не жалея сил, отныне и до скончания веков.

Недаром в Солт-Лейк-Сити съезжаются проходимцы со всего света: мормоны стремятся видеть в человеке лучшее, невзирая даже на очевидные доказательства противоположного.

После окончания школы я поступила в Университет Бригама Янга. Студенты там еще более доверчивы, чем обычные мормоны, поэтому я просто не могла удержаться от всевозможных видов мошенничества. Все начиналось с небольших случаев. Я могла сказать, что потеряла учебник биологии для первого курса, а потом шла в букинистический магазин и продавала его. Или я видела на стоянке не пристегнутый цепью велосипед. Если его никто не трогал несколько дней, то я приходила к выводу, что он никому не нужен, и забирала себе. Было ваше, стало наше.

Я поступала так не потому, что таким образом проявляла свое асоциальное поведение, – я вообще не считала эти поступки асоциальными. Они просто делали мою жизнь осмысленной. Заботливость, с какой люди относятся друг к другу в Юте, была выше моего понимания и всегда меня раздражала. Люди там подъезжали к перекресткам и нерешительно замирали. Согласно правилам дорожного движения тот, кто первым остановился на перекрестке, должен и первым начать движение. Но люди не всегда следуют правилам. Они воспринимают маневр на дороге как моральную проблему и каждый раз решают ее по-новому. Я часто наблюдала такую картину: люди махали друг другу руками, уступая дорогу, а я в этот момент пыталась понять, что происходит у них в головах. Может, они думают: да, я имею право проехать первым, но, может быть, тот человек торопится больше, чем я? Но если у меня есть право проехать первой, это не значит, что я совершаю что-то, чего стоит стыдиться! Из-за подобного поведения на перекрестках часто случалось столпотворение, потому что предсказуемостью поступались в пользу праведности. Мне это казалось совершенно неэффективным. Люди зачем-то пытаются выставить свою доброту напоказ, а в результате страдают все. Думаю, это совсем не по-божески. Бог не станет отказываться от преимуществ безо всякой на то причины. Бог будет усиливать свою власть, как это делаю я.

Все в Юте заставляло меня чувствовать себя не в своей тарелке. С одной стороны, меня окружали самые заботливые, самые милые люди, каких я только встречала в жизни. Целый семестр я ходила на курс Нового Завета (каждый студент Университета Бригама Янга должен сдать 14 зачетов по религии, чтобы получить диплом). Один из профессоров неожиданно спросил студента: «Как вы поступите, если я сделаю вот это?» Сказав это, он подошел к студенту, размахнулся и сделал вид, что дает ему пощечину. Студент немедленно повернул голову, подставив другую щеку. Я была шокирована. Я понимала, что он буквально следует Писанию, но разве стоит доводить религиозность до абсурда? Именно тогда я осознала, что от моих действий страдают такие же люди, как этот студент. Когда я ворую их книги, они, не рассуждая, подставляют мне другую щеку и разрешают воровать у них велосипеды. Они жертвы, которым промыли мозги? А я воплощение зла? Или мы просто находимся на разных полюсах и мы все нужны для сохранения равновесия в мире?

В учении мормонов сказано, что суть каждой вещи – противоположность; без нее не будет ни праведности, ни греховности, ни святости, ни нищеты духа, ни добра, ни зла. Без этого даже «нет Бога». Величайшая противоположность в мормонской вере – Люцифер, который впоследствии стал Сатаной. У него очень интересная и поучительная история. Он появился на свет как духовное дитя Бога до появления смертных, был нашим духовным братом и считался самой яркой звездой в Царстве Божьем. Но потом он восстал и был низвергнут, став противоположностью, которая была необходима. Для исполнения Божьего замысла ему нужен был злодей: «Человек не может действовать самостоятельно, если его не соблазняет кто-то другой». Так что насчет Люцифера? Когда я впервые услышала историю о нем в воскресной школе, то подумала, что он очень удобный козел отпущения. Не сам ли Бог спровоцировал Люцифера на бунт? Или заключил с ним тайную сделку? А может, Бог сотворил Люцифера специально для этой цели? В Библии мормонов написано: «…есть Бог, и он сотворил все вещи, вещи, которые действуют сами, и вещи, на которые действуют другие». Так может ли быть так, что Люцифера создали, чтобы он действовал, а не подвергался чужим воздействиям? И, может быть, для того же создана я?

Еще я начала проворачивать хитроумные схемы кражи в ночных магазинах университета. Подруга рассказала мне о программе льготной продажи обедов для студентов, за которой прискорбно мало присматривали. За несколько семестров я заработала больше тысячи долларов. Сначала я накапливала эти пакеты дома, как раньше делала с библиотечными книгами. В итоге я стала раздавать еду, изображая щедрость. Я делала это не из-за денег (моя стипендия полностью покрывала обучение) и даже не затем, чтобы мне стало веселее от совершения чего-то греховного, потому что я вовсе не считала это грехом. Не боялась я и что меня поймают, потому что такая возможность даже не приходила мне в голову. Когда я пытаюсь разобраться, зачем мне это было надо, мне кажется, что праведность окружающих создала вакуум, в который меня засосало. Так как все мы – звенья пищевой цепочки, а студенты уже выбрали себе место жертв в самом низу, единственным свободным осталось место в конце цепочки или на верхних ступенях лестницы. Я никогда не задумывалась о праведности или греховности своих поступков, как не думает об этом акула, заглатывая своих жертв. Я не создавала пищевую цепочку; ее создал Бог. Я не стремилась на место наверху; оно досталось мне само.

У меня начисто отсутствует склонность к тому, что люди называют совестью или раскаянием. Мораль, если определить ее именно как эмоциональное разграничение добра и зла, максимально от меня далека. Для меня она как шутка, чью подоплеку я не понимаю. Поэтому к морали я проявляю лишь поверхностный интерес и не могу в полной мере осознать природу зла. Я знаю о нем ровно столько, сколько позволяет мне уровень моего интеллекта. Но иногда я задумываюсь о том, какой бы была моя жизнь, если бы я могла различать добро и зло, если бы у меня внутри был нравственный компас, стрелка которого всегда показывала бы на «север» морали. Интересно, каково жить так – когда чувствуешь, какой именно это поступок, каково иметь убеждения, которые разделяет большинство?

Нейробиолог из Чикагского университета Джин Дисити, который специализируется на социальном познании и эмпатии, установил, что эмоциональная осознанность полностью опирается на эмоции. Маленькие дети очень бурно реагируют на любую несправедливость и обман, но эмоционально окрашенные моральные суждения появляются только у взрослых. Это происходит благодаря дорсолатеральной и вентромедиальной лобной коре – областям мозга, которые созревают постепенно и позволяют людям размышлять о ценностях, связанных с результатами поступков. То есть дети расценивают любой плохой поступок как злонамеренный, а взрослые способны оценить происходящее с точки зрения морали, определить случайности и вычленить нюансы и оттенки злого намерения.

Дисити изучает неврологические механизмы, чтобы отследить, почему мозг социопатов и других людей с асоциальным складом ума не производит отрицательных чувств дискомфорта и отвращения, когда человек сталкивается с безнравственными поступками. Как я понимаю, у социопатов притуплено чувство нравственности, раз они либо вовсе не реагируют на моральные стимулы, либо реагируют в меньшей степени, чем эмпаты. Ведь я все же испытываю некоторую тревогу, если поступаю плохо, но при этом никогда не дохожу до такой крайности, как праведный гнев. Наши эмоциональные реакции были сформированы эволюцией, чтобы поощрять действия, которые будут нам выгодны: любовь и заботу о детях или бегство, вызванное страхом из-за приближающегося хищника. Полагаться на интуицию в том, что такое хорошо, а что такое плохо, действительно очень удобно с эволюционной точки зрения. Но, с другой стороны, моральные суждения, вызванные эмоциями, иногда вынуждают людей делать совершенно ужасные вещи: казнить невинных или чествовать убийц и оправдывать их, называя совершенные ими убийства нравственно обоснованными.

Социопаты не подходят к моральным вопросам эмоционально, и поэтому я могу утверждать, что мы более рациональны, более терпимы и свободны. Важно отметить также беспристрастность чистого разума. Массовая истерия, имеющая религиозный подтекст, которая охватывает «здоровых» людей, приносит куда больше разрушений и войн, нежели все преступления социопатов. Хотя иногда подстрекателями выступают социопаты, преследующие эгоистические цели. Именно эту идею раскрывает Ханна Арендт в своей книге «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме»[11]11
  Ханна Арендт. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. Изд-во Европа, 2008 г.


[Закрыть]. Она говорит о том, что ужасы, творившиеся в Европе в первой половине XX в., произошли не из-за социопатов, а из-за эмпатов, которые позволили манипулировать их эмоциями.

Предположение о том, что мы должны уметь чувствовать вину, чтобы вести себя нравственно, – так же в корне неверно. Тогда можно утверждать, что и атеисты неспособны поступать нравственно. Однако эмоциональный компас, встроенный в человеческое сознание, все же позволяет людям стремиться к добру и избегать зла. Но должны быть и другие причины, которые будут усиливать человеческую тягу к добру, помимо одного только чувства нравственности. Я понимаю, что мне нужно подчиняться законам, потому что иначе меня посадят в тюрьму; для меня целесообразно не причинять вреда другим, потому что, если все люди начнут вредить друг другу, это неизбежно коснется и меня лично. Если существуют справедливые, рациональные доводы в пользу нравственных поступков, то мы должны уметь делать правильный выбор, не опираясь исключительно на наши внутренние инстинкты. Если разумных оснований для нравственного выбора нет, то почему мы продолжаем на этом настаивать?

Я и не думаю, что социопаты совершают добрые дела из-за каких-то моральных побуждений, мне кажется, что мы поступаем хорошо, потому что нам это выгодно. Хороший пример, чтобы проиллюстрировать то, что я имею в виду, – корпорации. Есть много компаний, которые делают или производят хорошие вещи, возможно, их даже можно назвать добрыми, например вакцины или электромобили, хотя их главная мотивация все равно прибыль. Но даже если вы делаете что-то ради прибыли, не значит, что одновременно вы не делаете то, что вам нравится, удается, совпадает с вашим мировоззрением или нужно людям. Порядочное и добродетельное поведение может помочь вам легко и быстро достичь личной выгоды. Если люди хорошо относятся друг к другу, общество процветает, а если общество процветает, то и ваши дела пойдут лучше.

В уголовном праве есть два вида правонарушений: malum in se и malum prohibitum (деяние, преступное по характеру, и деяние преступное, так как запрещено законом). Первые преступны сами по себе; туда относятся, например, убийство, воровство и изнасилование. Вторые сами по себе не преступления, но запрещены в обществе из-за вреда, который могут причинить; сюда относятся: выезд на встречную полосу, нарушение комендантского часа или торговля спиртным без лицензии. Законы, касающиеся malum in se, обычно довольно консервативны и мало меняются со временем; законы о malum prohibitum зависят от ситуации в обществе и меняются в соответствии с ней.

Иногда сложно различить две эти категории. Много споров вызывает, например, законодательство, касающееся незаконного копирования цифровой информации. Звукозаписывающие студии считают его malum in se, а молодежь и преподаватели вузов – malum prohibitum, которое помогает регулировать экономические отношения.

В моей личной вселенной практически не существует того, что я отношу к malum in se. Я не чувствую, что есть вещи, преступные сами по себе. Меня не удержит то, что какой-то поступок считается в обществе морально недопустимым, меня могут удержать только нежелательные последствия. Я не вкладываю в зло какой-то конкретный смысл. Для меня в нем нет ничего таинственного. Обычно этим словом описывают чувство неправедности, которое я никогда не испытываю.

Я не верю и не разделяю идею всеобщего равенства или справедливости и не разочаровываюсь и не отчаиваюсь из-за существования в мире зла. Я не сочувствую нищим, сиротам или бездомным (хотя помогаю им делами, а не словами сочувствия). Меня не трогает чужая нужда. Меня не возмущает неравенство; я принимаю его так же, как и неизбежность смерти. Большинство людей хотят выглядеть милосердными, а я нет. Я не жду, что мир когда-нибудь станет справедливым местом. Скажу больше, я в это не верю. Я верю, что все так, как оно должно быть. И это так достаточно прекрасно.

Мне кажется, что способности ощущать несправедливость и неравенство должны как-то отличаться. Вся наша жизнь состоит из случайностей, которые зависят от контекста. Одни и те же действия могут не привести к одинаковому результату. Для меня ситуация, когда кто-то нажимает пальцем на рычаг весов, намеренно изменяя результат естественного хода вещей, будет явно несправедливой. Я сама хорошо отношусь к риску, который заставляет сердце биться чаще, и терпеть не могу имитационные игры. Если бы моя жизнь вдруг стала имитацией, то я, вероятно, покончила бы с собой или стала серийным убийцей. Это происходит потому, что я умею играть в жизни лучше, чем другие, и это подогревает мой интерес.

Впервые социопатию как независимое ментальное расстройство описал более двухсот лет назад французский гуманист и отец современной психиатрии Филипп Пинель в своей книге «Трактат о безумии», вышедшей в 1806 г. В нем он предлагает новую и более практичную классификацию маниакальных расстройств, чем та, которая существовала ранее. Пинель проявил интерес к психологии после того, как один из его друзей начал страдать от душевного расстройства и в итоге покончил с собой. Именно Пинель стал пропагандировать «моральный» подход к лечению душевнобольных, который должен быть основан на длительном наблюдении и беседах.

В трактате Пинеля выделены три категории душевных расстройств: (1) меланхолия или бред; (2) мания с бредом; (3) мания без бреда. К последней Пинель относил импульсивных, аморальных, склонных к насилию и разрушению больных, которые все же сохранили разум и способны адекватно мыслить. Пинель полагал, что у больных, которые страдают манией без бреда, частично поражены лишь душевные способности, а остальная часть психики, главным образом интеллект, остается нетронутой. Об этих пациентах он писал: «Это состояние может быть постоянным или случающимся время от времени. Нет никаких признаков помрачения рассудка; но присутствует искажение имеющихся талантов, которое отмечают припадки бесцельной ярости и слепая склонность к насильственным действиям».

Для Пинеля крайне удивительным стало то, что интеллект маньяков может быть совершенно не затронут болезнью. Ведь в то время верили, что причина безумия – это дефект или расстройство умственных способностей. Эту идею предложил Джон Локк в сочинении «Эссе, касающееся человеческого разумения» в 1690 г. Он полагал, что человек не может быть активным членом общества, только если неспособен мыслить. А главное условие душевного здоровья – способность к здравому мышлению, без которого человек впадает в безумие или манию. Пинель, однако, обнаружил, что есть иной вид безумия – моральный, и это иной ментальный дефект.

Джеймс Причард – британский психолог – для описания таких людей, как я, в 1863 г. использовал в своих работах термин «нравственное помешательство». Если честно, это название меня просто восхитило. В своей работе Причард упомянул описанные Пинелем случаи и отметил, что существуют «индивиды, благополучно живущие в обществе, которые в определенной степени поражены подобным помешательством. Таких людей часто считают странными, капризными, своенравными и эксцентричными».

Причард был глубоко религиозным человеком, поэтому напряженно размышлял над тем, возможно ли, что психическая болезнь является результатом поражения не только разума, но и души. Подобное моральное разложение он считал болезнью, которую можно диагностировать и лечить. Причард был далеко не первым, но одним из самых рьяных критиков социопатов. Его до глубины души оскорблял тот факт, что человек, имеющий для этого все возможности и умственные способности, не желает жить праведной жизнью. Раньше он считал, что здравомыслящий равно добродетельный. И Причарда, так же как и Пинеля, очень расстраивала мысль, что безумие не всегда является причиной плохого поведения и что зло можно совершать, руководствуясь рассудком. Пинель полагал, что эмоциональная нравственность, которая присуща большинству людей, всегда превосходит рациональное принятие решений, к которому вынуждены прибегать социопаты. Я не могу согласиться с этим утверждением. Все пользуются самым кратчайшим путем, когда надо принять решение, потому что просто невозможно проводить полный мысленный анализ ситуации каждый раз, когда это необходимо. Если вы вдруг стали участником драки в баре, то как вы решите, стоит ли ударить ножом парня, который только что заехал вам по лицу? Эмпаты используют кратчайший эмоциональный путь (в данном случае это может быть либо: «Этот кретин заслуживает ножа в брюхе», либо: «Я буду сильно переживать, если вдруг убью его»), чтобы быстро принять решение. Социопаты не могут и не умеют принимать подобные решения, поэтому действуют по-другому.

Многие социопаты следуют принципу «мне можно все» или «я буду делать то, что выгодно мне». Их подход состоит в том, чтобы получать максимальные выгоды по жизни: заботиться только о себе, игнорируя нужды и потребности остальных, – это весьма рациональный способ. Но тех, кто поступает исключительно из эгоистических соображений, вы не часто встретите на улицах, потому что они сидят в тюрьме. Но кроме крайне импульсивных и предрасположенных к насилию социопатов, есть те, кто стараются совершать только взвешенные и обдуманные поступки. Некоторые социопаты способны обуздывать свои желания. Они понимают, что получить тюремный срок не самое мудрое решение, поэтому избегают нарушений закона. Социопат может сказать себе: «Удовольствие, которое я получу, убив этого урода, не стоит тюрьмы». У меня в блоге есть социопат, который совершает опасные и противозаконные вещи, но при этом пишет: «Есть линия, за которую я не перейду ни при каких обстоятельствах». Но она не мешает ему без всяких угрызений совести совершать мелкие нарушения, которые эмпат счел бы неприемлемыми: финансовые махинации или издевательства.

Другие социопаты, в том числе и я, нашли более принципиальный подход к жизни и следуют религиозным или этическим убеждениям, по крайней мере до тех пор, пока они соотносятся с их интересами и стремлением к самосохранению. Мы соблюдаем определенные нормы поведения, к которым обращаемся, когда нам необходимо принять решение («Я не убиваю людей, поэтому не стану бить ножом этого урода»). Как выразился один социопат в моем блоге: «Твоя нравственность не важна; важны твои этические принципы». И хотя у меня вместо нравственного компаса лишь заменяющий его протез, обычно он неплохо мне служит, и чаще всего мои поступки кажутся окружающим людям весьма нравственными. При этом кодексы поведения социопатов могут не вполне вписываться в существующие социальные нормы – неписаные правила и обычаи, которые регулируют поведение. Я, например, знаю одного социопата, который торгует наркотиками, у кого разный кодекс поведения с женой (ведет себя очень мягко) и с подчиненными (очень груб с ними). Обычно я не занимаюсь преступной деятельностью, но это не значит, что при случае не могу стянуть понравившуюся мне вещь. Это может быть такая неоднозначная и противная мелочь, как чужое нижнее белье, так и полезная и ценная вещь, как, например, велосипед. И я практически ожидаю, что и другие будут вести себя так же. Из своего личного опыта и из опыта общения с другими социопатами я знаю, что такое поведение для нас весьма характерно: смесь чистой беспринципности с крайним прагматизмом. Один из комментаторов моего блога описал это так:

Я «интеллигентный» социопат. Я не наркоман, у меня нет проблем с законом, я не люблю причинять боль и свободно общаюсь с людьми. Да, у меня полностью атрофирована способность сопереживать, но я считаю это своим преимуществом. Вижу ли я разницу между правильным и неправильным? Хочу ли я быть хорошим? Безусловно да. Людей притягивают положительные персонажи. Я чувствую себя очень комфортно в спокойном и упорядоченном мире. Я не нарушаю закон, потому что такое поведение имеет смысл, а не потому, что это «правильно». Думаю, что если бы я не зарабатывал много денег на своей полностью легальной работе, то, скорее всего, совершал бы преступления. Но мне надо предложить слишком большую сумму, чтобы я выбрал преступную жизнь. Если ты плохо ведешь себя по отношению к другим людям, они отплатят тебе той же монетой. Я не христианин, но соблюдаю принцип «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

Зачастую эффективность не совпадает с тем, что большинство людей считает морально оправданным. Однажды, вскоре после того, как меня уволили из адвокатской конторы, я «позаимствовала» у соседки велосипед, чтобы отправиться на пляж с подругой, которая приехала ко мне в гости. Велосипед стоял в нашем общем подземном гараже. Он не был пристегнут цепью, на нем лежал слой пыли, а шины были немного сдуты. Но он стоял в гараже, и это было очень удобно. Я решила, что соседке, которую я ни разу даже не видела, вряд ли понадобится велосипед. Я вообразила, что произойдет, если я поступлю как положено и попрошу у нее разрешения взять его. Мне придется долго объяснять ситуацию, и она, конечно, согласится, если я обязуюсь заплатить за возможную поломку или утрату велосипеда. Я бы добавила, что на велосипеде надо ездить постоянно, потому что тогда смазка распределяется между трущимися частями. К тому же велосипеды созданы для того, чтобы ездить; и хранить велосипед в гараже и не пользоваться им, когда есть люди, которым он позарез нужен, – неправильно с человеческой точки зрения. Я бы даже заплатила ей за прокат, если бы она поставила такое условие. Вот что я сказала самой себе.

Но я не поговорила с соседкой. Я решила, что это слишком рискованно, потому что она может не согласиться с моими доводами. Люди часто ведут себя иррационально, сказала я себе, и не способны принимать разумные решения. Соседка могла отказать, потому что с опаской относится к незнакомцам. В сделке была, конечно, асимметрия, которая могла бы повлиять на решение хозяйки велосипеда: я для нее была величиной совершенно неизвестной. Но, если честно, я не собиралась воровать. Я собиралась вернуть его на место всего через несколько часов, и в лучшем состоянии, чем он был. Но разве я смогла бы ее убедить? Ведь люди так недоверчивы…

К тому же она, скорее всего, переоценила бы свой велосипед, потому что он был ее. Может быть, она купила его за 100 долларов, чтобы один раз в неделю ездить на пляж. И в своей голове она оценивала его в эти несчастные 100 долларов, хотя на самом деле продала бы его максимум за 10. Я часто думала о том, что соседка и ее муж живут явно не по средствам, потому что они ездили на Honda Civic конца 80-х гг., но при этом жили в красивом доме с молодыми успешными специалистами. Возможно, соседка была бы сильно огорчена, потеряв свой подержанный велосипед, потому что ей было бы сложно купить новый. Поэтому я легко убедила себя, что поступила так, как будет лучше для всех, в том числе и для велосипеда. Да и то, о чем она не узнает, ей не навредит. Я не хотела досаждать ей этим нелепым разговором.

Тем же вечером, после того как я вернула велосипед обратно (в лучшем состоянии, чем он был до этого), я услышала агрессивный стук в дверь, после чего выслушала еще более агрессивные обвинения. Судя по всему, вернувшись домой и не найдя велосипеда, соседка была в шоке. Она искала его несколько часов (искала? где? да еще и несколько часов?), потом бросила это дело, и вот увидела внезапно возникший драгоценный велосипед. Конечно, она обратила внимание, что велосипед ее мужа на месте, а вот моего, как и ее, не было – причем появился он вместе с ее велосипедом. Поэтому она легко сложила два и два, а я легко призналась в том, что действительно взяла ее велосипед.

Соседку озадачило мое откровенное признание. Я предложила ей денег, но ее это оскорбило. Потом она пригрозила позвонить в полицию, но я попыталась ей объяснить, что полиция вряд ли сможет что-то сделать. Мой поступок невозможно квалифицировать как кражу, потому что я не собиралась забрать у нее ее собственность. Мне можно было предъявить лишь посягательство на чужое движимое имущество, но и тогда полиция вряд ли бы смогла найти повреждения. Она некоторое время смотрела на меня в ужасе, а потом сказала, что сообщит менеджерам кондоминиума. Пустая угроза! Тем более я уже подумывала съехать на более дешевую квартиру из-за потери работы.

Я совершенно не переживала, что меня поймали. Это была цена за совершение поступка. Я бы вообще забыла об этой истории, если бы соседка не пришла ругаться. Это был далеко не единственный подобный эпизод в моей жизни, и все они растворились в памяти. Но мне кажется, что людям в такие моменты неприятно именно то, что я совершенно не раскаиваюсь в содеянном, несмотря на то что меня поймали с поличным. В детстве, когда мы проказничали, отец лупил нас ремнем по очереди. Всем нам поровну доставалось как эмоционального унижения, так и физического устрашения. Только я никогда не реагировала. Я не плакала и не просила прощения, потому что не хотела этого делать, а самое главное, не видела в этом смысла. Я понимала, что отец хочет меня сломать, и не собиралась позволять ему это. А еще одна причина была в том, что обычно я использовала слезы для манипуляций, а отец, размахивающий ремнем, не слишком подходящий для этого объект. Поэтому я чувствовала лишь гнев и строила планы мести. Мои два брата были крупнее и сильнее меня, но почему-то больше всех доставалось именно мне. На моих худых ягодицах и бедрах оставались ужасные багровые следы от ремня. Когда я уже во взрослом возрасте спросила отца, зачем он это делал, он пожал плечами и сказал, что не помнит подробностей. Потом добавил, что ему приходилось так жестоко меня бить, потому что я своими поступками подвергала опасности жизнь братьев. Возможно, дело было именно в этом. Но лишь возможно. Но мне кажется более вероятным, что он бил меня, потому что я не плакала и не раскаивалась, как он надеялся. И подобным наказанием он надеялся сломать мою непреклонность, которую я проявляла отсутствием какой-либо реакции.

Соседку тоже шокировало безразличное выражение моего лица, с которым я рассказывала ей о последствиях посягательства на чужое имущество, не обращая ни малейшего внимания на ее расстроенный вид. Уже позже, когда я лучше узнала привычки обычных людей и получила опыт межличностного общения, я поняла, что она хотела от меня извинений. Ей требовалось не возмещение ущерба, а своего рода отмщение за чувство унижения. Для меня это очень тонкие и недоступные материи. При этом я способна испытывать их, но даже не задумываюсь о том, что другие ощущают что-то подобное. Но даже когда я пошла на попятную и извинилась, соседка не была так уж довольна. Как и отец, она чувствовала, что я ни капли не сожалею о своем поступке. Я не чувствовала никакой божественной скорби или раскаяния, потому что не считала, будто совершила нечто предосудительное. По крайней мере, для меня это было в порядке вещей. То, что я воспользовалась ее велосипедом, стоило того.