Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

Юриспруденцию я воспринимаю как серьезную работу, не менее серьезную, чем ответ на только что предложенную загадку о Солт-Лейк-Сити. Моя склонность к манипуляциям проявляется только в манере моей работы. Я веду людей по определенной дороге, которая приведет к нужным мне выводам. Мои спутники не знают направления и конечного пункта, но сам путь становится для них все интереснее. Это выглядит как интеллектуальное волшебство. Но на самом деле это эффективная риторика.

Мои оригинальные идеи представляют мою ценность как преподавателя права. Я люблю говорить возмутительные вещи, чтобы заставить людей вступить со мной в спор. Я люблю противоречия. Чем больше мы будем общаться, тем лучше они запомнят разговор со мной. Я могу ответить на любой вопрос, меня нельзя недооценивать, иначе вы будете уязвимы. Обычно все прикрываются своими дипломами и сертификатами, а у меня очень четкая позиция – я не та, за кого вы меня принимаете. Я хочу заставить людей трижды подумать, прежде чем бросать мне вызов. Я хочу, чтобы они боялись моего обмана. Право основано на видимостях, непреложные истины в нем встречаются редко, но если такая истина попалась мне в руки, я не выпущу ее и использую в полной мере.

Я понимаю, что мне не под силу соперничать с выпускниками Оксфорда или людьми, которые помнят наизусть дюжину последних решений Верховного суда. В нашей профессии, как и во многих других, есть элитный клуб для адвокатов и судей, куда мэтры профессии принимают людей, которые придерживаются похожего образа мыслей и действий. Там оказываются копии их самих, только моложе. Они меряются знаниями материального права, точно как подростки членами. Я никогда не обсуждаю законодательство. Материальное право – очень скучная штука, особенно для подобных мне, кто постоянно нуждается во внешней стимуляции. Мои мозги работают не так, как у остальных, мне не нужно обладать энциклопедическими познаниями в юриспруденции, чтобы преуспеть. Быть в курсе текущего положения дел в профессии? А смысл? Именно поэтому я не стала полноценным практиком. Я не могу заставить себя делать то, на что способно большинство людей, пусть это будет даже очень важно для клиентов. К счастью, теперь я преподаю и свободна делать то, что считаю нужным.

Тем не менее я должна хотя бы создать видимость компетентности, и поэтому, встречаясь со старой гвардией юридического сообщества, сама выбираю подходящие темы, чтобы сохранить репутацию. Подобно тому как революционная армия сражалась с красными мундирами, так и я выманиваю противников из их зоны комфорта туда, где я сильнее их: туда, где важно умение «читать» людей, видеть и использовать уязвимые места и мыслить вне шаблонов. Я вежливо киваю, слушая моих собеседников, пока они не совершат какую-нибудь ошибку, и потом вовлекаю их в спор. Это партизанская война, к которой они не привыкли. Некоторые могут сказать, что это нечестно, но я-то лучше других знаю, что честных сражений не бывает. Во всяком случае, для тех, кто преподает в том же учебном заведении, что и я. Некоторые из них не могут запомнить даже имена девяти судей Верховного суда.

Научные конференции для меня похожи на минные поля, опасные неожиданными эмоциональными взрывами. Еще я опасаюсь коктейльных вечеринок и иногда изобретаю для себя на вечер личину, которая позволяет играть совершенно другую роль. Один из моих любовников сказал, что его привлекла именно эта моя парадоксальная способность. Ему захотелось узнать, какая из двух масок настоящая. Он говорил, что практически видел, как в моей голове происходило нечто такое, чего нельзя прочесть в глазах, хотя я выглядела очень мило, когда беседовала со знакомыми. Однако, несмотря на показное удовольствие, невозможно было не заметить, что я очень ловко избегаю некоторых тем, всегда держа в голове пути отхода. Действительно, если я не собираюсь использовать данного человека или каким-то образом его соблазнить или смутить, то предпочитаю молчать. Слишком уж велик риск сказать что-то компрометирующее или неприятное.

У меня всегда наготове несколько занимательных историй, таких как моя загадка, специально для разговоров на светских мероприятиях, которые мне приходится посещать. Это, как подтверждает опыт, превосходное средство, чтобы склонять на свою сторону коллег и друзей, выдерживать скучные вечера и даже получать карьерные очки. Я давно поняла, что очень важно уметь рассказывать по меньшей мере пять историй различной длины, которые подходят на разные случаи, чтобы не вставлять в разговоры ничего не значащие замечания. Я веду себя на общественных мероприятиях так же, как в аудитории или с присяжными. Во всех случаях моя основная задача – показать себя в самом выгодном свете.

Я научилась удовлетворять свои социопатические наклонности и веду себя профессионально. А самое главное, обуздала былую юношескую импульсивность. В начале карьеры я была очень неосмотрительным молодым юристом, считала, что моя бесшабашность окупится. Я подтверждала фальшивые возмещения, которые было легко проверить, на ничтожные суммы. Однажды летом я заставила свою фирму оплатить мои уроки игры в теннис. Я пыталась соблазнить старшего партнера – женщину, у которой были превосходные отношения со своим партнером. Мне удалось соблазнить одного из менее заметных партнеров, но ненадолго – он понял, что я никуда не годный помощник. Однако по большей части мне всегда удавалось выйти сухой из воды, если, конечно, не принимать во внимание, что в результате меня просто уволили.

Но теперь мне есть что терять в случае, если все пойдет не так, – карьеру, деньги, стабильную жизнь, относительно постоянный состав коллег, к которым я привыкла. Все эти мысли постоянно крутятся в моей голове и заставляют остерегаться мелких проблем, которые, складываясь вместе, становятся величиной, которой нельзя пренебрегать. Подобное понимание заставляет меня испытывать нечто, что я, за неимением лучшего слова, могу обозначить как «тревогу», хотя я не знаю, что это такое (или никогда не обращала на нее внимания). Раньше, когда я доходила до этой стадии, я просто все бросала и начинала заново. Но я понимаю, что чем старше становлюсь, тем меньше остается шансов начать с чистого листа.

В некоторых ситуациях я до сих пор могу вести себя неосмотрительно и неосторожно. Там, где другие пугаются, я относительно спокойна. Я до сих пор люблю адреналин, не прочь поискать приключений на свою голову. Недавно я ездила прыгать с тарзанки с огромной высоты вместе с друзьями. Но с возрастом я, по общему признанию, больше переместилась в область умственной жизни, где все волнения и ощущения связаны с игрой ума или интеллектуальными занятиями. Стоит сказать, что соотношение вознаграждения и риска тут тоже больше. Теперь я реже играю эмоциями коллег, хотя, думаю, никогда не смогу полностью от этого отказаться, да и сомневаюсь, что когда-нибудь возникнет такая необходимость.

По правде говоря, большая часть адвокатской работы – чистой воды надувательство. Я играю роль, делая то, чего от меня ждут. Не могу сказать, что в моей карьере не было досадных неудач. Были, и весьма болезненные. Когда дело доходит до определенных моментов, я веду себя как идиотка. Я обычно всегда неудачно начинаю разговор. У меня начисто отсутствуют вкус и чувство меры, но я научилась прокладывать путь к полноценному общению методом проб и ошибок. Иногда я полагаюсь на вкус (и моральные суждения) других или превращаю свои странные высказывания в самокритичные шутки. Я актриса, которая знает свои сильные и слабые стороны, и стараюсь выбирать подходящие спектакли с подходящей публикой. Я даже выбираю себе подходящих работодателей, любовников и подруг. Постепенно я добилась вполне приемлемых результатов.

Спустя много лет, после тщательного и мучительного самоанализа, я научилась быть откровенной и честной с самой собой и с несколькими близкими людьми. Однако, чтобы сохранить привычную жизнь и работу, мне приходится не забывать о маске нормальности. Из-за этого я чувствую себя одиноко. Я беспокоюсь из-за того, что мне приходится постоянно притворяться. Но привычка совершать нормальные поступки постепенно приучает к ним и делает их искренними. Есть ли разница между тем, чтобы исполнять роль хорошего адвоката и быть хорошим адвокатом? Играть роль хорошей коллеги и быть хорошей коллегой – разные вещи, но в чем отличие? Я начала понимать, что афера, которую я начала, став юристом, превратилась в реальность – теперь это моя жизнь.

Глава 7. Эмоции и искусство ломать людям жизнь

В детстве мы с сестрой Кэтлин обожали читать книгу Фрэнка Баума «Волшебник страны Оз». И я никогда не отождествляла себя с Дороти, которая хотела вернуться в родной Канзас. Я бы не стала героиней, которая спасает разношерстную компанию от сил зла. Я видела себя исключительно в образе Железного Дровосека, который когда-то был Ником Чоппером из страны Оз.

Все его проблемы начались из-за того, что он влюбился в девушку из народа жевунов. Ее родственники отказали ему и уговорили ведьму Востока заколдовать топор Ника. Когда он ударил по дереву, топор вырвался и отрубил ему ногу. Тогда Ник пошел к жестянщику, который поставил ему железный протез. Но история повторялась, и то же самое случилось с остальными частями его тела. И когда Ник пришел к мастеру, чтобы заменить разрубленное туловище, тот забыл поставить ему туда сердце.

Железный Дровосек максимально спокоен и невозмутим. Лишившись сердца, он больше не переживал, что не сможет жениться на любимой; он вообще не переживал больше ни о чем. Я считала, что злобное проклятье жестокой ведьмы Востока стало настоящим даром. Кожа Железного Дровосека стала прочнее и долговечнее прежней, и на солнце он блестел, как новенькое зеркало. Он восхищался своей красотой и силой, улучшенным, хоть и бессердечным собой. Да, ведьма лишила Дровосека тела, но тем самым избавила его от еще больших страданий, от ужасного груза желать того, что он не мог обрести, – любимую девушку, которая стала бы его главным счастьем. Я часто думала, что я очень на него похожа, потому что тоже получила этот своеобразный дар – я свободна от оков, которые терзают и мучают других людей. Как можно ощущать неудовлетворенность, если твое удовлетворение не зависит от других. Моя неправильность освободила меня от неисполнимых желаний, которые кажутся такими важными: желания сопоставить себя с миром, получить оправдание своего существования и подтверждение доброты.

Единственной проблемой Железного Дровосека была ржавчина, но он привык всегда носить с собой масленку на случай, если пойдет дождь. Однажды Железный Дровосек забыл взять ее с собой, и, как назло, в тот день пошел жуткий ливень. Его суставы заржавели, и он больше не мог двигаться. Он простоял в лесу целый год, прежде чем его обнаружила Дороти. За год вынужденной неподвижности и одиночества Дровосек понял, чего он лишился: «Я пережил ужасные несчастья, но, простояв здесь целый год, понял, что главное – то, что я потерял сердце».

Мне, чтобы заржаветь, потребовалось намного больше времени – до момента, когда я стала безработной, потеряла смысл жизни и попыталась найти свое «я». Этот период позволил мне остановиться и подумать, кто я и чего я хочу. Такая ржавчина появлялась в разных местах. Иногда у меня случались долгие приступы эмоционального артрита, и я преодолевала боль, продолжая упорно двигаться к цели. Эти мучительные периоды сменялись вспышками счастья и успеха, я достигала своих целей, и мне казалось, что я владею окружающим миром. Но при всем своем бессердечии я хотела ощущать любовь, привязанность, почувствовать, что принадлежу миру, как все остальные люди. Мне кажется, все люди одиноки, никто не может избежать этого чувства. Но я также знаю, что невозможно взять и по мановению волшебной палочки обрести сердце. Даже Железный Дровосек, когда получил его, должен был вести себя осторожно и не плакать, чтобы снова не покрыться ржавчиной. Сердце тоже способно парализовать человека. Совершенно не факт, что Железный Дровосек стал лучше или счастливее, получив его.

Когда я думаю о себе, то понимаю, что мою суть составляет воля – я результат своих желаний и усилий, направленных на их исполнение. Социопатия определяет меня как личность больше, чем пол, профессия или раса. Я чувствую себя существом с железным сердцем, ницшеанской машиной. Все детали в мою конструкцию добавлялись позже – возможно, сначала вложили сознание, потом тело, а потом осознание того, что я нахожусь внутри тела и с его помощью общаюсь с миром. Я воспринимаю мир и вселенную через атомы своего тела, вижу с помощью глаз и осязаю благодаря заложенным в кончики пальцев нервным окончаниям. Люди воспринимают меня определенным образом и так же ко мне относятся, а значит, я становлюсь смесью определенных качеств, побуждений и желаний, которые с атомными скоростями переплетаются в молекулярном пространстве моего тела. Но в глубине души я чувствую, что я – это воплощенное желание, потребность, действие, и социопатические черты лишь еще сильнее влияют на это.

Мне очень трудно понимать собственные эмоции. И не потому, что я их не ощущаю. Я испытываю множество эмоций, но не распознаю их и не понимаю. Иногда мне кажется, что они просто лишены контекста. Я словно страница за страницей читаю книгу, но начала с конца и листаю ее к началу. У меня есть зацепки, которые помогают понимать эмоции, но они не связаны с осознанием: «Я грущу из-за Х». И так как я не могу правильно распознать собственные эмоции, то мне еще труднее сделать это с чужими.

В Королевском колледже Лондонского института психиатрии недавно провели исследования, которые показали, что в мозге преступников-социопатов меньше серого вещества в тех областях, которые отвечают за понимание чужих эмоций. В исследовании сказано, что мозг социопата не реагирует эмоциями на слова смерть, изнасилование и рак, как это происходит в мозгу нормального человека. Мы реагируем на эти слова точно так же, как, например, на слово стул. Другие исследования доказывают, что в мозгу социопатов гораздо меньше связей между префронтальной корой (помогает регулировать эмоции, обрабатывает угрозы и облегчает процесс принятия решений) и миндалиной (обрабатывает эмоции), что объясняет, почему социопаты не испытывают отрицательных эмоций, – когда – совершают антиобщественные поступки.

Подобное отсутствие связей между эмоциями и процессом принятия решений может быть решающим преимуществом для большинства профессий, в которых необходимо рисковать, но оно же вызывает массу проблем в личных отношениях, которые обычно строятся на эмоциональных связях. Один комментатор написал в блоге:

«Я всегда работал в отделе продаж, и моя [моральная] гибкость почти всегда окупалась. Но, когда меня повышали, эта гибкость превращалась в препятствие и причиняла массу неудобств. Когда я получаю повышение, то логично, что мне приходится руководить людьми или строить отношения с партнерами фирмы, что требует тщательного отношения к чужим интересам. И именно тогда я начинаю совершать множество ошибок, из-за чего мне приходится менять место работы и начинать все сначала».

Я очень хорошо понимаю автора этого сообщения. Я лишь имитирую понимание чужих эмоций, поэтому неизбежно наступает момент, когда притворная заботливость становится для меня невыносимой. Почти все мои попытки продержаться на эмоциональном уровне отношений имеют ограниченный срок годности.

Профессор Джозеф Ньюмен из Висконсинского университета разработал одну из моих самых любимых теорий, об эмоциональном мире социопатов. Ньюмен говорил о том, что социопатия – это в первую очередь расстройство внимания. Социопат получает все необходимые сенсорные данные, но они ему безразличны, он просто не обращает на них внимания.

Ньюмен утверждает, что социопаты испытывают такой же широкий спектр эмоциональных переживаний, как и нормальные люди, но не замечают их и поэтому чувствуют не так, как все. Если же социопат специально сосредоточится на определенной эмоции, то он будет ощущать ее так же, как и любой другой. Просто социопат неспособен делать это автоматически, как обычный человек, ему приходится совершить сознательное усилие. Получается, что при социопатии внимание человека похоже на «бутылочное горлышко». Он может сосредоточиться только на одном виде деятельности или на линейной последовательности мыслей. Он исключает все остальные раздражители и, возможно, даже сигналы, которые поступают из префронтальной коры в миндалину, поэтому он не может прекратить нежелательные действия.

Эта теория вполне подтверждает мои ощущения. Если я сосредоточусь на эмоции, то легко могу усилить ее, так что это выйдет далеко за пределы нормы. Если я не хочу испытывать какие-то чувства, я их просто отключаю. Мне максимально легко игнорировать все, что вызывает неприятные ощущения или причиняет неудобства.

То есть мои социопатические чувства можно расценить как предельную форму обособленности. Я могу сама выбирать, ощущать мне такие эмоции, как страх, гнев, тревога, беспокойство, радость, или нет, просто открыв или закрыв внутренний клапан. Дело не в том, что я вообще не могу правильно испытывать эти эмоции; мне просто надо знать, как до них добраться. Я словно ищу нужную радиостанцию, поворачивая рукоятку настройки, чтобы поймать нужную волну. У меня есть эмоции, они существуют, как радиоволны в атмосфере. Надо лишь настроиться на правильную частоту. Если мне нужно что-то испытать – отчаяние, тревогу, восторг, страх, отвращение, – то я могу просто об этом подумать. Вы точно так же можете смотреть на стакан и видеть, что он полупустой, а потом повернуть переключатель и осознать, что он, оказывается, наполовину полный. Я думаю, что эмпаты тоже иногда испытывают подобное прозрение – когда у них внезапно меняется перспектива, которая переворачивает их взгляд на мир. Мое восприятие действительности очень ограничено, поэтому я испытываю подобное прозрение по несколько раз в день. Иногда это сбивает с толку, но жизнь становится более интересной.

Люди обычно ощущают самый сильный или громкий из получаемых сигналов – как внутренних, так и внешних. Я же, благодаря социопатии, могу сама выбирать, к какому из них прислушаться. Иногда это замечательная способность: я могу выбрать человека, кому хочу подражать, или испытывать те чувства, которые мне нужны. Но иногда это превращается в тяжкое бремя. В компании людей мне приходится все время быть настороже. Люди обычно улавливают социальные и моральные намеки, подсознательно считывают язык тела и, не задумываясь, подстраиваются под эмоциональное состояние других, адекватно реагируя на происходящее. Эмпаты похожи на мобильные телефоны, которые автоматически настраиваются на ретранслятор с самым мощным сигналом в районе. Социопаты же больше напоминают традиционные радиоприемники. Я услышу даже самый мощный сигнал только в том случае, если сознательно настроюсь на нужную волну или буду целенаправленно перебирать частоты. Это очень сложно, потому что сделать это можно только методом проб и ошибок. И часто, когда я понимаю, что ошиблась и пропустила какой-то важный намек, мне приходится снова искать нужную станцию.

Недавно у меня произошла подобная ситуация с одной из студенток. Я спросила ее о смысле латинского выражения duces tecum, так как на предыдущих занятиях она демонстрировала знание этого языка, однако она не ответила на мой вопрос. После пары она подошла ко мне и сказала, что завтра не придет на занятие, потому что у нее утром умерла бабушка и она летит на похороны в другой город. У меня екнуло сердце, я почувствовала, что волнуюсь, и выдала банальные фразы сочувствия: «Примите мои соболезнования». Я попыталась отобразить на лице скорбное выражение (очень надеюсь, что получилось правдоподобно; хорошо, что скорбящие люди не слишком пристально вглядываются в выражение лиц соболезнующих). Девушка молчала. Я принялась дальше говорить всякую чушь: «Попросите кого-нибудь из одногруппников дать вам конспекты следующих занятий. Мистер Смит обычно делает аудиозапись всех лекций; попросите его сделать копию для вас…» Девушка продолжала молчать, не глядя мне в глаза. Я не знала, что сказать, и решила закончить разговор: «Соболезную вашему горю».

Студентка поняла, что разговор окончен. Я же вообще не поняла, в чем был его смысл и смогла ли я оправдать ожидания студентки. Однако я начала нервничать еще сильнее, когда увидела, что к ней подошла подруга и попыталась ее успокоить, отчего девушка, по-видимому, расстроилась еще больше. Мне захотелось немедленно уйти, но девушка стояла как раз напротив двери. К счастью, я вспомнила, что из аудитории есть аварийный выход, который вывел меня в узкий проулок, и я позорно бежала, скрывшись в темноте ночи. Я кинула вещи в машину и быстро покинула парковку, решив никогда больше не иметь дела со студентами, у которых умирают бабушки.

Как вы можете понять, взаимодействие с чужими эмоциями – не мое. Правда, с течением времени я научилась прятать ошибки, теперь я быстро перебираю возможные эмоциональные варианты и нахожу подходящие решения – словно компьютер, играющий в шахматы. Но социальные и эмоциональные взаимоотношения бесконечно разнообразны, и я никогда не превзойду эмпатов в интуитивном понимании эмоций и естественном реагировании на них.

В некоторых рабочих ситуациях отсутствие эмоций может оказаться полезным, но в то же время оно может привести к болезненному напряжению в отношениях с друзьями и возлюбленными. Дело в том, что меня совершенно не волнуют вещи, которые, по мнению нормальных людей, непременно должны расстраивать. Сюда относится, например, возможность разрыва отношений. Недавно я сообщила друзьям, что у моего отца только что случился сердечный приступ, и они растерялись, потому что не поняли, говорю ли я серьезно или шучу и можно ли шутить по такому поводу. Дело в том, что, когда я это говорила, я не выглядела расстроенной. Я думаю, что это мое качество – говорить об эмоционально сложных вещах без эмоций, – убедительнее других указывало на социопатию, когда я пришла к психологу за диагнозом. Именно проявление эмоций мне труднее всего симулировать.

Безэмоциональность часто приписывают мужчинам. Однако те мужчины, с кем я встречалась, иногда жаловались, что рядом со мной чувствуют себя женщинами. Я не знаю, как проявлялась бы моя социопатия, если бы я была мужчиной. Мне кажется, что у мужчин она часто проявляется в антиобщественном поведении, а вот у женщин нет. Вообще, женская социопатия мало изучена, но, согласно имеющимся исследованиям, для женской социопатии характерны две или три основные черты. Это отсутствие способности к сопереживанию и удовольствие от манипуляции другими людьми и от их беззастенчивого использования – они совпадают с мужскими, но женщины, как правило, не склонны к физическому насилию и импульсивному поведению.

Мне редко хочется напасть на кого-то, но из-за своей импульсивности я часто попадала в неприятные ситуации, пока была подростком и молоденькой девушкой. На меня могли накинуться на убогих и грязных концертных площадках, куда я ходила одна в вызывающих нарядах, или на запруженных машинами горных дорогах, где я каталась на скейтборде, или когда меня уличали во лжи (или когда охрана находила у меня украденные в магазинах вещи). Я могу быть кровожадной, особенно это проявляется, когда кто-нибудь хочет, чтобы я испытала стыд или вину. Один читатель высказался в моем блоге об импульсах: «Если импульс овладел тобой, то ты теряешь всякое представление об уравновешенности или реальности до тех пор, пока он не угаснет, а ты стоишь и смотришь, что натворил под его воздействием, и лихорадочно соображаешь, как ликвидировать последствия».

Импульсивность и бесстрашие – основные качества социопата. Ученые, которые исследовали психологические черты социопатов, обнаружили, что у социопатов аномально низкая реакция испуга при столкновении с неприятными стимулами. Мы практически не способны испытывать отрицательные эмоции или страх в ответ на угрозы. Я, например, способна встретить опасность, не моргнув глазом. Однажды, вернувшись домой, я обнаружила в квартире двух грабителей. Сначала я даже не поняла, что происходит, хорошо, что поняли они и выскочили в окно, через которое влезли. Я бросилась было в погоню, но тут же увидела, что почти все мои вещи на месте, хотя их и сложили посреди комнаты, чтобы вынести. Смысла в преследовании не было никакого, и я остановилась. Полицейских вызвали соседи, я же не знала, как себя с ними вести. Я не была напугана или особо встревожена, хотя знала, что должна была проявить эти эмоции. Я пыталась вести себя приветливо, но это расценили как флирт. В необычных ситуациях мне максимально сложно вести себя как нормальные люди.

В первый год преподавательской деятельности я позволяла себе говорить студентам неприятные вещи – на грани оскорбления. Потом, правда, я вовремя сделала вид, что у меня просто оригинальный стиль поведения, невинная причуда – то же самое, что нарядиться Кондолизой Райс на Хеллоуин. Я не боюсь того, что маска может соскочить и обнажить мое настоящее лицо, у меня его нет. Есть лишь удачные и неудачные попытки подражать нормальным людям, в разговорах и поступках.

Я просто ничего не могу с собой поделать. Я постоянно работаю над тем, чтобы правильно подавать себя людям, чтобы контролировать их мнение о себе. Я делаю это так давно, что уже и не представляю себе, какой бы я была, если бы не притворялась, сглаживая свои острые углы и имитируя искреннее дружелюбие. Даже моя речь, по сути, искусственна.

Моя речь звучит немного тягуче, с едва уловимым акцентом и необычными интонациями. Она совершенно не похожа на то, как говорят мои родственники. Я не знаю, как именно она сформировалась, но, думаю, эти особенности возникли из моей склонности наслаждаться звуками собственного голоса. Если вы обратите пристальное внимание на то, как я говорю, то сами услышите, какое удовольствие я получаю от особой окраски согласных и тембра и длительности гласных. Я очень старалась довести до совершенства свое произношение, когда заметила, какое влияние оказывает на людей сочетание доступной таинственности и чарующей уязвимости. Меня часто принимают за иностранку из Восточной Европы или стран Средиземноморья. Но честнее всех выразился один из моих любовников. Он сказал, что я кажусь не человеком, а инопланетянкой.

На работе и на конференциях я сталкиваюсь с большим количеством людей и стараюсь вести себя как они, чтобы упрочить свое положение в профессии. К сожалению, я, как и многие другие, плохо запоминаю лица. Чаще всего я просто быстро оцениваю человека и тут же забываю о нем, если понимаю, что он не стоит моего внимания. И если этот человек меня помнит, а я его нет, то начало разговора с ним строится совершенно по-идиотски. Потом я начинаю дико флиртовать. Кладу руку ему на плечо. Весело смеюсь и как можно чаще называю его по имени. «О, Питер, как я рада, что ты тоже так думаешь!» Если он делает мне комплимент, то я воспринимаю его как должное, но потом снова продолжаю хвалить его. Я изо всех сил проявляю интерес к нему и его делам, говорю приятные вещи. Мой акцент становится еще более заметным. Я проявляю такой настойчивый интерес безо всякой цели и смысла. Потом неожиданно извиняюсь и ухожу – я всегда делаю это первая: не люблю, когда бросают меня.

Если я не могу уйти, то меняю тему разговора на что-нибудь личное, никак не связанное с работой. Я знаю, что вы думаете, что так поступают только негодяи. Но вы удивитесь, узнав, как деликатно я это проворачиваю. Вы ничего не заметите, если я сама не обращу на это ваше внимание. Сначала я задам вам несколько вопросов, расскажу пару забавных историй или поделюсь интересными слухами и только потом расскажу о собственном опыте или познаниях в теме разговора.

– Вы целый год прожили в Лос-Анджелесе? Вам понравилось?

– Через три месяца мне надоело солнце. Приходилось каждый божий день кататься на велосипеде, выезжать на природу или делать что-то еще, чтобы максимально использовать хорошую погоду.

– Знаете, есть все-таки особое удовольствие жить в таком климате. Вы можете себе позволить пропустить один чудесный день, задернуть шторы и посмотреть десять серий «Клана Сопрано». Это такой декаданс, нездоровое удовольствие, все равно что питаться хлопьями.

Люди любят слова удовольствие и декаданс. В голову сразу приходят римские оргии и шоколад. При этом я слегка наклоняю вперед голову, но продолжаю смотреть в глаза собеседнику. Могу вытянуть руку, на мгновение прикоснувшись к его плечу, обозначая намек на нежность, которой не случится. Этот жест проникнут невероятной чувственностью, но без обещания продолжения. Собеседник нервно смеется, пытаясь понять, неужели я могу читать его мысли? Конечно, могу.

Обычно социопаты, в отличие от нормальных людей, не любят говорить о себе. Они строят беседу так, чтобы речь шла о новом знакомом. Когда я разговариваю с людьми, то забочусь только о том, чтобы получить от них то, что нужно мне. В этом правиле нет исключений, но я никогда не буду стремиться к восхищению или одобрению собеседников, если для моих целей этого не нужно. Мне никогда не хочется просто общаться ради общения. Я заинтересована только в том, чтобы собрать наиболее полное досье на человека, с которым я разговариваю. Знание – сила, даже если я узнаю, где похоронена ваша бабушка. Возможно, я смогу это как-то использовать в будущем. Именно поэтому я больше люблю слушать, чем говорить. Если я перестала слушать, то лишь для того, чтобы пошутить или бесстыдно польстить собеседнику. Я бы предпочла вообще ни с кем не разговаривать, но раз уж это произошло, то мне нужно использовать разговор, чтобы отточить свое обаяние.

Социопат может рассказать о себе, только если ему это зачем-то надо: создать ложное чувство доверия или душевной беседы или заставить ваш мозг работать в нужном ему направлении. Социопаты редко рассказывают правду о себе, потому что тогда им придется показать лицо, спрятанное под маской. Я не люблю, чтобы люди знали обо мне правду, потому что тогда мне придется запомнить больше вещей, о которых я не смогу им солгать (или лгать еще больше, чтобы замести следы, если все же решу скрыть правду). И если знание действительно сила, то я предпочитаю держать свои карты как можно ближе к себе.

Социопаты – прирожденные обманщики, и современная наука может объяснить, почему это так. Человеческий мозг состоит из серого вещества – группы клеток, в которых обрабатывается информация, и белого вещества, которое передает электрические сигналы от одних клеток серого вещества к другим. Недавно доктор Янг из Университета Южной Каролины провел исследование, которое явно показало, что у закоренелых лжецов в среднем на 22–26 процентов больше белого вещества в префронтальной коре, чем у нормальных людей и у людей с наклонностью к антиобщественному поведению, вошедших в контрольную группу. Возможно, в результате избытка белого вещества мозг лжецов способен устанавливать связи, которые не формируются в мозге правдивых людей, например «я» и «пилот истребителя». По мнению Янга, эти связи позволяют лжецу «быстро перескакивать с одной идеи на другую», сочинять истории, которые основаны на информации, никак не связанной с сочиненным сюжетом. Однако это исследование не отвечает на вопрос, усиливают ли избыточные связи склонность ко лжи или постоянная ложь тренирует и формирует добавочные связи между нейронами.