Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

То же самое происходит и в покере – у многих неосознанно меняется поведение, люди выставляют напоказ свои сильные и слабые стороны или тайны прошлого, которые хотели бы скрыть от самих себя. Наиболее заметными становятся признаки принадлежности к какому-то классу. Думаю, что мне никогда не встречались люди, у которых я не могла бы найти признаки определенного социально-экономического статуса или принадлежности к определенному классу. И подобные сомнения проникают во все сферы жизни человека, проявляясь во всем: в том, как он держит палочки в японском ресторане или как здоровается с почтальоном. И я могу взять над ними верх, стоит мне лишь продемонстрировать легкое неодобрение с налетом терпимости, проявив тонкую снисходительность.

В одном из филиалов нашей юридической фирмы я работала со старшим юристом по имени Джейн. Филиал находился довольно далеко от центрального офиса, поэтому я виделась с ней примерно раз в несколько недель. В юридических фирмах существуют неписаные законы, согласно которым вы должны относиться к старшим коллегам как к непререкаемым авторитетам во всех жизненных вопросах. И Джейн воспринимала иерархию на удивление серьезно. По одному этому я уже могла понять, что она никогда прежде не обладала такой властью. Она выглядела бледной и нездоровой, на коже у нее проступали возрастные пятна, было заметно, что она пренебрегает личной гигиеной и плохо питается, и все это подтверждало, что она не принадлежит к высшему обществу, хотя отчаянно стремится ему соответствовать. Джейн исполнила свою мечту о власти за счет невероятной усидчивости и упорства и в результате неплохо проявила себя в должности помощницы маститого адвоката. Она стремилась использовать полученную крупицу власти как можно лучше, но получалось у нее плохо: где-то она была излишне деспотична, а где-то, наоборот, слишком слаба. Было заметно, что она и сама осознает проблемы в своем поведении – оно превратилось в забавную смесь демонстративной властности и сомнений в себе.

Скорее всего, я была не лучшим ее партнером. Джейн, как и все остальные, с кем мне приходилось работать, считала, что я не заслужила того, что имела. Она прилагала все усилия, чтобы выглядеть прилично (по ее понятиям), поэтому носила плохо сидящие на ее фигуре бежевые костюмы с плечиками, а я при первой же возможности надевала вьетнамки и футболки. Она трудилась на износ, на пределе своих возможностей, а я пользовалась неофициальной отпускной политикой фирмы – брала три выходных в конце недели, а иногда и вовсе устраивала недельные перерывы и уезжала за границу. Конечно, руководство фирмы предполагало, что сотрудники не будут злоупотреблять отпусками, но я всегда соблюдала только прописанные в документах правила, а не негласные договоренности, и впоследствии именно это мне поставили в вину. Джейн видела, что я безо всяких негативных последствий для себя пренебрегаю подобными правилами, когда просматривала ведомости с отработанными часами и скептически смотрела на мой более чем вольный наряд, в котором я приходила на работу. Я для нее была ходячей несправедливостью, и это ее возмущало. Но раз уж я продала душу дьяволу, то она решила получить от меня как минимум его визитную карточку и контактную информацию.

Как-то я приехала к ней в офис на очередную встречу. Джейн шла с обеда, мы встретились в вестибюле и вместе пошли к лифту. Внутри лифта стояли двое красивых высоких мужчин, один из них был француз. Скорее всего, они работали в венчурной фирме, которая находилась в том же здании, что и наша фирма. Глядя на них, я сразу поняла, что эти люди только бонусами получают миллионы и, вероятно, приехали сюда на Lotus или Mazerati, которые иногда стояли на парковке нижнего этажа. Адвокаты неплохо зарабатывают, но их клиенты намного богаче.

Эти двое с жаром обсуждали симфонический концерт, на котором побывали за день до этого. И так вышло, что я тоже там была. Вообще-то я не часто посещаю подобные мероприятия, но у подруги оказался лишний билет. Я небрежно спросила, понравилось ли им, и они оживились.

– Как здорово, что мы вас встретили! Возможно, вы сможете разрешить наш спор, – сказал француз. – Мой друг считает, что это был Второй концерт Рахманинова для фортепьяно с оркестром, а я думаю, что Третий. Вы не помните?

Я ни на секунду не задумалась.

– Второй. Это было что-то невероятное, правда?

На самом деле я не помнила, какой это был концерт, а потом и вовсе вспомнила, что Третий, но в тот момент правильность ответа не имела никакого значения.

Выходя из лифта, мужчины сердечно меня поблагодарили, оставив нас с Джейн вдвоем. Дальше мы поднимались в молчании. У Джейн была возможность в полной мере оценить мое интеллектуальное и социальное превосходство. Это была встреча с элитой, о которой Джейн страстно мечтала, когда была заучкой-подростком и не расставалась с потрепанным томиком «Мэнсфилд-Парка». Она мечтала, что однажды она будет посещать симфонические концерты и остроумно обсуждать их с красивыми иностранцами. Она надеялась, что диплом лучшего университета и работа в престижной фирме позволят ее мечтам сбыться. Но ее мечты украла я.

Когда мы вошли в ее кабинет, Джейн немного нервничала: из-за кофеина за обедом и переживаний насчет впустую потраченной жизни. Мы должны были обсуждать проект, над которым я работала по ее просьбе, но вместо этого мы заговорили о ее жизненном пути и выборах, которые она совершала с 18 лет. Мы поговорили о ее тревоге и переживаниях насчет работы и ее тела; о ее сексуальной тяге к женщинам и о помолвке с мужчиной, с которым ей пришлось прожить несколько лет. Мы много чего еще обсудили, и большую часть я даже не помню. После происшествия в лифте я поняла, что Джейн у меня в руках. А значит, всякий раз, увидев меня, она будет чувствовать, как колотится ее сердце, и переживать из-за того, что открыла мне все свои постыдные слабые места, а также воображать, как она разденет меня или отхлещет по щекам. Я уверена, что много лет снилась ей в кошмарах, и даже теперь, спустя много времени, при встрече со мной ее руки начали бы трястись из-за одной только моей мимолетной улыбки. Безусловно, власть – награда сама по себе, но я смогла использовать установившиеся между нами отношения для того, чтобы превратить подозрение на рак и амбулаторное исследование в повод для трехнедельного оплачиваемого отпуска, что сделало этот эпизод еще более приятным.

Я считаю, что социопатия дает нам особые конкурентные преимущества, потому что я с рождения обладаю уникальным образом мышления. Моя вера в свои необыкновенные возможности практически непоколебима. Я очень наблюдательна и мгновенно улавливаю отношения между людьми и без проблем выделяю лидера в любой группе. Я никогда не паникую, даже попав в трудную ситуацию. Думаю, немало людей хотели бы быть социопатами в определенных ситуациях. Социопатия не позволит вам поддаться эмоциям, избавляет от страха перед публичными выступлениями. Иногда мне даже интересно, не боюсь ли я эмоций, ведь они не воздействуют на меня так, как на других.

Кевин Даттон, автор книги «Мудрость психопатов»[12]12
  Кевин Даттон. Мудрость психопатов. Изд-во Питер, 2022.


[Закрыть] пишет о том, что грань между Ганнибалом Лектером и блестящим хирургом, лишенным способности к сопереживанию, едва заметна. Социопаты добиваются успеха, потому что ничего не боятся и стремятся к цели, они уверены в себе, беспощадны и харизматичны. И хоть, с одной стороны, эти качества делают их социопатами, с другой – именно они гарантируют им успех в XXI в. Мне эти черты помогли подняться по социальной лестнице: от девчонки-пацанки до талантливого музыканта, студентки-отличницы и высокооплачиваемого адвоката. Кто знает, к каким вершинам они поднимут меня в будущем?

Социопаты очень живо и быстро мыслят. Согласно недавним исследованиям, мозг социопата, как и мозг больных с синдромом дефицита внимания, обучается хаотически – он фрагментирует информацию и хранит эти кусочки в случайном порядке в разных участках обоих полушарий. Возможно, именно благодаря такой системе хранения мозолистое тело в мозге социопата – пучок волокон, который соединяет два полушария мозга, – длиннее и плотнее, чем у обычных людей. А это значит, что скорость обмена информацией между двумя полушариями у социопатов невероятно высока.

Но ученые почти никогда не говорят о том, что у мозга социопатов есть преимущества перед мозгом эмпатов, хотя передача информации из полушария в полушарие у первых более эффективна. Вместо того чтобы признать этот факт, ученые заявляют, что именно эта особенность является причиной «отсутствия сожаления и раскаяния, а также ослабления социальных связей – то есть классических симптомов психопатии». Никто не хочет соглашаться с тем, что мозг социопата устроен лучше, чем у обычного человека. Каждая статья, которую я читала, даже если в ней и обсуждались какие-то преимущества нашего мозга, в итоге заканчивалась все теми же банальными выводами, что подобное устройство – патология. И даже статья о мозолистом теле социопатов называется «Нарушение порядка». Это название можно толковать по-разному, но в нем точно так же скрыты предубеждения.

Хоть я и должна признаться, что многозадачность не мой конек, как и у обычных людей, но зато я умею сосредотачиваться. В определенный момент времени мое внимание сосредоточено только на одной вещи, но при этом я очень быстро переключаюсь с одного дела на другое, и иногда это выглядит так, словно у меня действительно синдром дефицита внимания. Несмотря на мою кажущуюся неорганизованность, я умею фокусироваться на чем-то одном, особенно если это меня сильно волнует. Иногда это плохо, потому что я могу зациклиться – как тогда, когда мне хотелось убить служащего подземки, который отчитал меня за попытку пройти к сломанному эскалатору. Однако в критических ситуациях это качество позволяет сосредоточиться на главном, отсечь лишнее и забыть о мелких житейских заботах. Большинство людей подобный белый шум отвлекает. Я сохраняю спокойствие даже в самых сложных ситуациях. Думаю, что именно хладнокровие помогало мне получать высокие оценки при решении стандартных тестов в школе. Я не помню, чтобы мой результат хоть когда-нибудь был ниже 99 процентов правильных ответов. Как-то раз в университете, когда мы инсценировали судебный процесс, судья сказал: «В один момент мне захотелось подойти к вам и посчитать пульс. Мне казалось, что вы холодны как камень».

В Калифорнии во время экзамена на право заниматься адвокатской практикой люди буквально плакали из-за стресса. Холл перед конференц-залом напоминал пункт психологической помощи жертвам катастрофы. Люди сидели прямо на полу, в окружении конспектов и книг, которые они достали из рюкзаков и портфелей, и отчаянно пытались вспомнить все, что пытались выучить в течение предыдущих восьми или девяти недель. Я эти девять недель провела в Мексике. Я отдыхала и учила плавать племянников и племянниц, так что была не очень хорошо подготовлена. Но я сдала тест, потому что сосредоточилась и собрала все знания, которые у меня были, а многие мои друзья, которые хорошо подготовились и были настолько же умны, как я, экзамен провалили. Психологи называют наивысшую степень сосредоточенности «потоком» и считают, что выдающиеся спортсмены, великие музыканты и другие мастера добиваются успеха благодаря способности вовремя собраться. Я использую ее всегда: и в школе, и на работе, поэтому я добиваюсь результатов, на которые у других уходит масса времени и сил, с наименьшими затратами. И это все потому, что я умею грамотно распоряжаться имеющимися у меня ресурсами.

Однако другие виды деятельности требуют расширения фокуса внимания. Это необходимо, чтобы успешно ориентироваться в аэропорту, разговаривать одновременно с несколькими людьми, играть в покер или улавливать скрытый смысл во время совещания у руководства. Чтобы преуспеть в этом, я со временем научилась расширять область повышенной сосредоточенности и стала распространять ее сразу на несколько объектов. Дайверы подобную способность называют «децентрализацией внимания», а один психолог определял нечто подобное как владение ситуацией. Во время медитации человек освобождается от любых мыслей, а при децентрализации внимания он сосредоточивается на всем сразу и воспринимает все, что находится в его поле зрения и слуха. Наталья Молчанова, чемпионка мира по фридайвингу, говорила об этом так: «В первую очередь надо научиться концентрировать внимание на периферии поля зрения, а не на его середине, – как будто смотришь на экран». Она имела в виду, что люди, которые регулярно подвергаются воздействию стрессовых факторов, могут извлечь большую пользу из своей способности распределять внимание и притуплять «эмоциональные реакции на критические ситуации, чтобы не принимать неверных решений и не впадать в панику». Когда я приближаюсь к состоянию децентрализации внимания, я начинаю максимально остро воспринимать любые раздражители, так что у меня возникает впечатление, будто я чувствую все свое тело одновременно. Подобное состояние для меня близко к экстазу. Это доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие, более того, оно очень полезно, потому что в таком состоянии я могу воспринимать максимально широкую картину действительности, когда отдельные импульсы кажутся мелкими и несущественными. Исключительная сосредоточенность действует примерно так же и заставляет заниматься только одним делом, не отвлекаясь. Игры со вниманием помогли мне побороть искушения и дали возможность достичь некоторой стабильности в социальной и профессиональной жизни.

Долгое время я не знала точно, социопат я или нет, и жила в подвешенном состоянии. Но при этом пыталась найти способ не выделяться, чтобы выглядеть нормальной и достичь успеха. При этом, получив хорошую работу, я не смогла на ней удержаться, потому что постоянно испытывала терпение партнеров в юридической фирме. И меня уволили за систематическое невыполнение профессиональных обязанностей. Мои отношения с друзьями и любовниками рушились, как карточный домик. Когда я начала копаться в себе и исследовать, что такое социопатия, я поняла, что в моем характере нет ничего дьявольского, хотя я и причинила массу страданий себе и близким. Я думала, что если я смогу направить эти особенности в нужное русло, то буду жить обычной жизнью, не причиняя проблем себе и окружающим. А это значит, что надо было заняться своей жизнью, а начать, очевидно, следовало с карьеры.

Хотя мне свойственна лень и мне не особо интересно работать, если постараюсь, то я могу быть отличным юристом. После того как меня уволили из адвокатской фирмы, я некоторое время занималась мелкими преступлениями в офисе окружного прокурора. Социопатический склад характера делает меня неплохим прокурором, потому что обычному человеку, чтобы сыграть эту роль, пришлось бы выучить целую груду документов, вникая в каждую запятую. Я же в таких ситуациях максимально спокойна, очаровываю и манипулирую, не испытывая ни вины, ни угрызений совести, что очень важно в столь грязном деле.

Существует миллион ошибок, которые может совершить юрист, особенно выступая в суде обвинителем. Прокурор несет ответственность за доказательства и за этическую сторону обвинения. За ошибку прокурора могут лишить звания или подвергнуть дисциплинарному взысканию. Несмотря на это, прокуроры по мелким правонарушениям почти всегда сталкиваются с новыми для себя делами. Это то же самое, что купить на аукционе заложенный дом. Никогда не знаешь, с чем столкнешься, – с мелкой кражей или с каким-нибудь кошмаром. Все, что тебе остается делать, – это блефовать и надеяться, что каким-то чудом удастся преодолеть все трудности и неувязки. Но для таких бесстрашных социопатов, как я, с этим нет никаких проблем. И дело тут даже не в том, что я непоколебимо уверена, что превосходно справлюсь, хотя так обычно и происходит. Просто я убеждена, что с моим умом, остроумием, живостью мышления и уровнем юридической грамотности, даже если у меня не получится произвести должное впечатление на судью, я в любом случае устрою великолепный спектакль.

Юристы действительно равнодушны, это полностью соответствует стереотипам, по крайней мере, в отношении хороших юристов. Проявления симпатии приводят к плохому судейству, плохой защите и плохому судопроизводству. Обе стороны – обвинение и защита – только выиграют от адвокатов-социопатов. Будь вы бездомным, живущим на пособие, или миллиардером, вашим лучшим решением будет нанять социопата в качестве адвоката. Я не буду обращать внимания на ваши нравственные изъяны; а буду неукоснительно придерживаться буквы закона и стараться выиграть любой ценой. Я люблю выигрывать – как свои дела, так и чужие.

Юристам приходится иметь дело с вещами, которые кажутся отвратительными большинству людей. Джеймс Феллон – нейрофизиолог и исследователь социопатии – хвалит социопатов за то, что они не боятся «грязной работы», которая должна быть сделана, но к которой большинство людей не проявляет интереса. Адвокат может представлять в суде интересы людей, чьи поступки ужасны или отвратительны. Кто-то должен защищать Бернардов Мэдоффов и О. Симпсонов[13]13
  Бернард Мэдофф – американский мошенник и финансист, который организовал крупнейшую в истории финансовую пирамиду на сумму около 64,8 миллиарда долларов.
  О. Джей Симпсон – американский футболист и актер, которого обвинили в убийстве своей бывшей жены и ее приятеля.


[Закрыть]. Социопаты не только охотно возьмутся за такую работу, но и выполнят ее лучше других. Ради собственной выгоды я могу балансировать на тонкой грани между добром и злом, и это не только приносит мне моральное удовлетворение, но и помогает быть хорошим юристом. Адвокаты знают: факт станет фактом только после того, как, затратив много усилий, они его извлекут из моря всяческих «может быть». Адвокаты и прокуроры ведут себя как социопаты: они понимают эгоистические интересы, таящиеся в человеческих душах, и вытаскивают на свет скрытые мотивы и грязные тайны, которые прячутся за кулисами преступления.

В юриспруденции есть термин диспозитивность, которым редко пользуются в других сферах. Диспозитивность означает возможность субъекта права свободно распоряжаться его правами. Диспозитивность какого-то факта означает, что по поводу какого-либо деяния можно принять как обвинительное, так и оправдательное заключение. Например, представьте, что я прохожу мимо человека, который лежит на тротуаре и истекает кровью в 20 шагах от больницы, но при этом не останавливаюсь, чтобы ему помочь. Если я не знакома с этим человеком, то данный факт является диспозитивным; согласно закону незнакомец не обязан оказывать помощь раненому и не несет за это ответственность. Дело закрыто. Остальные факты не имеют значения: ни то, что жертва умоляла о помощи, ни то, что у меня был телефон и я могла вызвать «Скорую». Даже если бы у меня была с собой аптечка и хирургические перчатки, это не имело бы никакого значения. Концепцию диспозитивности редко применяют где-то, кроме юридической практики, потому что в обычной жизни суждения ей обычно не соответствуют. Моральные и социальные нормы жизни раздражают своей сложностью и неэффективностью. Закон же всегда выражается прямо; «флеш» бьет «стрит» вне зависимости от руки. Именно поэтому закон всемогущ. Если закон говорит, что вы не убивали, то даже если вы имели самые плохие намерения и цели, как это наглядно проиллюстрировал процесс по делу О. Симпсона, то вы не убивали. Закон, конечно, может ошибаться, но мы закрываем на это глаза. И благодаря этому закон становится козырным тузом, поскольку вы можете повернуть ситуацию так, чтобы он оказался на вашей стороне.

Зал судебных заседаний часто становится сценой величайших трагедий человечества. Ставки в юридических играх очень высоки. Именно поэтому я считаю, что мое пренебрежение эмоциями, когда они захлестывают большинство участников заседания, – это мое громадное преимущество. Я абсолютно невосприимчива (а может быть, и слепа) к проявлениям праведного гнева. В детстве нас время от времени стыдили за поступки, которые вызывали справедливое негодование и ярость родителей. Мать говорила, что необходимо приучать детей к дисциплине наказаниями, этим она оправдывала и оскорбления в наш адрес. Получалось, что элементарная жестокость заворачивалась в оболочку нравственной правоты и могла повторяться вновь и вновь, если несмышленого ребенка ловили в момент преступления.

Только когда я поступила на юридический факультет, я поняла суть, а также то, что никогда не буду в этом участвовать. На каждом спецкурсе нам рассказывали об ужасающих историях мошенничества, обманов и принуждения, демонстрируя, насколько изобретательными могут стать люди, когда хотят причинить зло другим. Некоторые из этих историй были слишком жестоки для некоторых моих сокурсников. Они расстраивались или дико злились из-за событий, которые произошли с незнакомцами, которые умерли десятки, а то и сотни лет назад. Меня это очаровывало, но одновременно и заставляло нервничать. Я понимала, что они ощущают что-то, мне недоступное. Я слышала нелогичные, а порой и вовсе смехотворные предложения, призывы устроить самосуд, и понимала, что они совершенно забыли о существовании законных мер пресечения. Когда они больше не могли симпатизировать растлителям детей и насильникам из старых судебных дел, они позволяли праведному гневу поглотить их и принимать решения за них. И к этим людям мои одногруппники применяли уже другой свод правил, нежели к преступникам, которых могли хоть как-то понять. Я видела, как меняются правила, когда эмпатия одерживает верх.

Подобное импульсивное поведение не ограничивается стенами классных аудиторий юридического факультета, чаще всего оно характерно для общественных мест. Почти каждый кинофильм демонстрирует нам исполнение самых темных человеческих желаний, связанных с насилием. Сын мстит матери. Отец мстит дочери. Муж мстит жене. Каждый следующий акт мести ужаснее предыдущего. При этом нужно не просто помешать злодею совершить преступление, необходимо, чтобы он страдал как можно сильнее. Словно само существование зла – или того, что так называется, – позволяет добру безнаказанно творить такое же зло. И можно причинять вред, испытывая возвышенное страдание.

Я никогда не понимала стремления эмпатов к осуждению и возмездию даже в тех случаях, когда они выступали в роли судей, прокуроров или присяжных. У меня нет такого желания. Если вас несправедливо обвиняют в страшном преступлении, то кого вы выберете: судью-социопата или охваченного праведным гневом и полного предубеждений эмпата? Для меня преступления не имеют никакой нравственной окраски. Я заинтересована лишь в том, чтобы победить в законной игре, в которой мы ищем истину в нагромождении фактов, полуправды и недоразумений.

Работа в суде, выступления перед судьями и присяжными приносят мне больше удовлетворения, чем кабинетное рабство среди других анонимных высокообразованных тунеядцев. Суд – кульминация всего, что происходило до этого, а все, что происходит потом, не имеет практически никакого значения. Суд – квинт-эссенция «диспозитивности». Тебя ждет либо победа, либо смерть: или ты убедишь 12 присяжных в том, что нужно тебе, или проиграешь все. В суде я выступаю: я укротительница тигров, я центр внимания в этом балагане. Я должна понять, что от меня хотят услышать присутствующие, причем большая толпа людей, а не один человек. Судебные процессы протекают тяжело, и это перенапрягает мою способность считывать желания и чаяния людей, поэтому я прибегаю к децентрализации внимания и сосредоточиваюсь сразу на всем. Чтобы получить нужный мне результат, я должна придумать связный и убедительный рассказ. Я играю с надеждами и ожиданиями, учитываю предрассудки и пристрастия. Чтобы созданная мной история подходила ситуации и звучала правдоподобно, а также чтобы позиция моего противника-адвоката выглядела ложной, я использую все свои навыки профессионального лжеца. Кроме того, я не доверяю рациональности обычных людей (особенно в делах, связанных с моральными суждениями), поэтому полагаюсь на единственную вещь, на которую люди реагируют правдиво, – на страх. Я похожа на гончую, которая ищет нужные точки, чтобы надавить на них и заставить противника испугаться.

При выборе членов суда присяжных, который зависит от законодательства каждого конкретного штата, адвокатам разрешают спрашивать об их предубеждениях перед назначением. Эта процедура – первая возможность присяжных познакомиться со мной и составить свое впечатление. Но на самом деле это обольщение, и я, как опытный соблазнитель, начинаю издалека. Сначала я узнаю, чем занимается присяжный, какая у него профессия, и одобрительно киваю, слушая о его работе, которой он обычно не слишком гордится, но и не стыдится. Обычно я говорю что-то вроде: «Ваша работа очень важна», чтобы выделить его из остальных. После этого я сразу становлюсь его другом и союзником. Из-за этой любезности он будет ко мне более лоялен. Если же я вижу, что человек гордится своей работой, то открыто восхищаюсь его профессией. Чтобы завоевать чужую симпатию, вам нужно убедить человека в том, что он вам понравился. Я люблю повышать свои шансы.

Быть присяжным – очень тяжелая работа. Факты и доказательства появляются как из рога изобилия и не по порядку, к тому же представление доказательств ограничивается по некоторым процедурным причинам. Свидетелей вызывают не по порядку, а по мере возможности, при этом рассказ каждого из них – всего лишь маленький фрагмент общей мозаики, поэтому мало проясняет общую картину. Иногда смысл выступления некоторых свидетелей не понятен сразу.

Именно поэтому присяжные часто уделяют особое внимание драме, которая разворачивается в противостоянии прокурора и адвоката. И это нормально. Юристы непосредственно участвуют в процессе, и именно они управляют судебным шоу. Присяжные же сидят на трибуне и смотрят на нас: как мы говорим, двигаемся и ведем себя, понимая, что нашим поведением управляют непонятные им правила. Обсуждая дело в совещательной комнате, присяжные понимают, что в зале суда происходят важные вещи. Но еще сильнее их задевают моменты, когда адвокаты и прокуроры о чем-то тихо перешептываются с судьями – настолько тихо, что им ничего не слышно. Им запрещено общаться с юристами даже в зале заседания. Именно поэтому для присяжных мы выглядим таинственными и крайне загадочными. Мы словно знаменитости, выступающие на подмостках провинциального театра.

Я всегда вежливо держусь с адвокатами другой стороны, но не настолько, чтобы кто-то мог решить, будто они мне нравятся. Во время перерывов я легко, а иногда даже и кокетливо улыбаюсь присяжным, давая им понять, что вполне разделяю их смущение в связи с неловкой ситуацией, в какой мы все оказались. При этом я никогда не пытаюсь снискать расположение судьи.

Во время судебного заседания я тоже очень любезна, но здесь я обладаю властью, авторитетом и знаниями, которые недоступны присяжным. Многие люди боятся власти. Когда их спрашивают, готовы ли они принять на себя власть или хотят передать ее доверенным лицам, очень популярный ответ – готовы отказаться от власти, лишь бы избежать ответственности, которую она накладывает. И чаще всего это происходит в тех случаях, когда люди считают, что им не хватает необходимого опыта или боятся ошибиться в важном деле: особенно если это касается вопроса о виновности или невиновности обвиняемого. Я знаю, что многие присяжные не уверены в себе, они подсознательно ищут человека, которому можно было бы доверять, чтобы переложить на него бремя ответственности. Во время обсуждения спорных вопросов дела я часто многозначительно смотрю в глаза присяжным. Я делаю это для того, чтобы убедить их, что они сомневаются потому, что не слышали всю историю, однако если бы они знали все детали, известные мне, то согласились бы с моими умозаключениями. Я всегда веду себя более уверенно, чем адвокат другой стороны, а в кулуарах стараюсь выглядеть абсолютно такой же, как и все. Мне хочется выглядеть человеком, к которому можно обратиться, когда возникают неприятные проблемы, которые нужно будет решить.

Заручиться поддержкой присяжных просто необходимо, когда они обдумывают вердикт. Им говорят, что они должны прийти к согласию, которое будет основано на понимании и разумной оценке представленных доказательств. Если один присяжный заседатель не согласен с остальными, он должен предоставить им исчерпывающие объяснения. Самое страшное, что может произойти в таком случае, – это то, что его посчитают глупцом, если он выскажет мнение, отличающееся от остальных. Хорошие прокуроры используют подобное общественное давление двумя способами. Я стараюсь стать для присяжного лучшим другом и союзником, на которого можно опереться, и помогаю ему поверить, что он не изгой: ведь если я – первая ученица юридического факультета – согласна с ним, значит, он все делает правильно и никто не посмеет назвать его слабоумным. Я в такие моменты превращаюсь в невидимого присяжного в совещательной комнате и управляю действиями своих марионеток. Именно так я заставляю их говорить друг другу в трудных ситуациях: «Вспомните, что говорил по этому поводу обвинитель». Если я хорошо сделаю свою работу, а моя история будет максимально похожа на правду, то этого будет достаточно, чтобы присяжные вынесли вердикт в мою пользу.

Однако я не могу полагаться лишь на разумность человеческих действий, поэтому я еще влияю на центры страха, заставляю поверить в мою версию, шантажирую стыдом. Я внушаю присяжным нехитрую мысль: «Вы будете последними идиотами, если поверите хотя бы одному слову подсудимого». Люди не любят, когда их водят за нос, и страх присяжного выглядеть глупо перевешивает тревогу насчет необходимости отправить подсудимого в тюрьму. Я не слишком усердствую – просто предлагаю каждому присяжному посмотреть на дело с моей точки зрения, ведь он умный и интеллигентный человек. Я даю присяжным понять, что мы в одной команде и поэтому должны победить.

Я очень люблю выступать обвинителем в суде и почти всегда выигрываю дела. Мне нравится ощущение риска – риска совершить ошибку, которая приведет к неверному приговору, или того, что меня подставит свидетель, который решит изменить свои показания прямо в зале суда. А лучше всего захватывающая возможность переиграть присяжных и судью, не говоря уже о чувстве власти, которое возникает внутри, когда я оказываюсь в центре всеобщего внимания. Вместо того чтобы смотреть на судебный процесс как на моральное испытание, я воспринимаю его как игру в покер: каждый участник получает свой расклад и старается как можно лучше его использовать. Закон в этом отношении просто великолепен. В судебном процессе нет полутонов. Есть победившие и проигравшие. Вершить правосудие здорово, но в победе таится особая награда. К счастью, система правосудия создана специально для пристрастий такого рода. Это система противоборства, в которой приблизиться к истине возможно, только если обе стороны прилагают все усилия, чтобы выиграть.