Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

Глава 8. Не надо меня любить

Когда мне было 18, я ездила в Бразилию по программе студенческого обмена. Там я получила новое, незнакомое мне прежде понимание любви. До этого любовь для меня была достижением, потому что я смотрю на мир через призму достижений и успеха. Я считала, что, чтобы получить любовь, мне достаточно изучить способы соблазнения.

Бразильские телесериалы низкого качества, бесконечно крутившиеся по телевизору, грубо и наглядно показали, что такое любовь. А я оказалась способной ученицей: телевизор может научить чему угодно. Любовь не сильно сложная наука; она не требует особой премудрости. Люди так сильно жаждут ее, что срабатывают даже самые обычные манипуляции. Прикосновения, намеки на чувства, объяснения и страстные объятия при расставании действуют безотказно. Из любой мыльной оперы вы узнаете, что любовь притягивает потому, что может исчезнуть в любой момент. По своей природе любовь – это постоянный переход из одного состояния в другое. Капли пота на горячей коже высыхают, сменяясь прохладой, обещанием блаженства, чего-то лучшего, которое кажется таковым, потому что его только предстоит узнать.

Бразилия – идеальное место для тех, кто желает изучить науку любви и прикосновений. Когда я только приехала туда, я не знала, что такое нежное прикосновение. Воспоминания о маминых поцелуях на ночь в раннем детстве давно исчезли, стертые ударами, полученными на спортивных площадках. Когда в подростковом возрасте я перестала активно заниматься игровыми видами спорта, то прекратились и любые прикосновения. Я никогда не любила слишком бурного проявления эмоций, объятий с дедушкой, который протягивал ко мне свои неуклюжие огромные старческие руки, лиц, искаженных гневом или печалью. Я терпеть не могла, когда мои родители плакали, слушая сентиментальные рассказы о всяких бедах и неприятностях. Я чувствовала, что любые проявления чувств и эмоций пытаются заставить меня эмоционально реагировать на что-то, проявлять чувства, которых я не испытывала. И пусть меня подводили к краю пропасти, я не решалась туда прыгнуть.

Именно такой я и приехала в Бразилию. В этом месте, в тысячах километров от дома, прикосновения и физические проявления эмоций были неотъемлемой частью любовной игры. А любовь вызывала у меня дикий интерес, потому что давала возможность расширить возможности игры, и мне страстно хотелось это сделать. Бразильцы всегда целуются и обнимаются при встрече и прощании. Люди играют чувствами, словно они ничего не значат или, наоборот, значат слишком много. Они могут начать фонтанировать сильными эмоциями практически мгновенно. Бедра женщин источают сексуальность. В то время в ночных клубах Рио был очень популярен танец «Бутылочка» – мужчина и женщина, извиваясь, кружились вокруг открытой пивной бутылки, которая стояла на полу, а атмосфера вокруг них буквально искрилась неприкрытой чувственностью. И если честно, я не была готова видеть трехлетних детишек, которые отплясывают самбу на улицах.

В бразильцах притягивает как их красота, так и уродство. Молодые люди восхитительны: они стройные и гибкие, как ивовые ветви цвета светлого янтаря и черного кофе. Старики и инвалиды сухие, худощавые и больше похожи на окаменевшие на солнце деревья. На всех лицах улыбки, намек на улыбку или воспоминание об улыбке. Добавьте к этому отчаяние, грязь и ужасающую нищету – и вы непроизвольно заметите материальность жизни, которая незаметна в Штатах. Материальность пронизывает буквально каждую молекулу бразильского воздуха, и порой кажется, что вы оказались посреди какой-то барочной фантазии: только вместо итальянского мрамора – тонны небрежно сложенных бетонных плит, а вместо святой Терезы – полуголые незнакомцы, совокупляющиеся прямо на улице. Было удивительно, что они не смеются, не плачут, не орут и не поют все время и все разом.

Свобода, являющаяся частью бразильцев, понятна практически каждому и погружена в культуру неопределенностей. В Бразилии нет разделения на черных и белых, там живут люди любого оттенка кожи – результат расового смешения во многих поколениях. Вы просто не сможете определить этническую принадлежность большинства бразильцев. Были там и транссексуалы, которые бросали вызов половым нормам, которые сковывали меня дома. У кого-то есть член и грудь; у кого-то ни того ни другого. Наличие или отсутствие половых признаков никак не определяет ценность человека. Я ощущала себя двуполым существом, чувствуя таинственное родство с этими людьми. Они открыли для меня возможности, о которых раньше я просто не имела представления.

Я впервые видела такую многообразную, выставленную напоказ палитру жизни, и я смотрела, впитывая в себя все ее краски. Бразильцы стали для меня не просто зеркалом, перед которым можно примерить новые маски. Такое было возможно дома, но не здесь. Их взгляд на мир настолько сильно отличался от моего, они так странно себя вели, что я даже отбросила наивную мысль, будто уже знаю о людях все, что только можно.

Для меня они оказались уникальным биологическим видом, так что я чувствовала себя ученым, который высадился на неведомом острове, чтобы изучить тайны аборигенов. Самые красивые люди здесь выглядят самыми счастливыми и довольными жизнью. Самыми привлекательными кажутся те, кто излучает юмор и добродушие. Вокруг них даже воздух становится светлее и радостнее. Мне страстно захотелось стать такой же.

Я принялась срочно учиться на практике. Я встречалась с людьми, которых видела в первый и последний раз в жизни, и поэтому не думала о последствиях. Вряд ли меня можно в этом обвинять. Я была молода и неопытна в cultura de ficar, но мне очень хотелось разделить чувственное наслаждение с другими молодыми людьми, научиться общаться на телесном языке, поучаствовать в празднике сексуальной чувственности и интимности. В конце каждого такого вечера люди разбивались на пары и начинали страстно целоваться. Я стала поклонницей этого вида спорта. Я научилась всем видам поцелуев – втягивала в рот язык партнера и просовывала ему в рот свой. Я научилась щекотать небо так, чтобы партнер терял голову. Я поняла, что поцелуи – это своего рода разговор. Иногда это пустая болтовня едва знакомых людей, но иногда душевный разговор двоих, кто стремится к близости и слиянию.

Я стала воспринимать любовь как науку, которой надо овладеть, по типу, например, португальского языка. Постепенно я совершенствовалась в устной речи, но одновременно преуспевала и в искусстве обольщения. Я ходила в ночные клубы, чтобы выполнить поставленные перед собой определенные задачи: проверить, насколько я смогу сблизиться с человеком, не сказав ему ни единого слова, или смогу ли я сокрушить его, ни разу не прикоснувшись. Я практиковалась на школьниках, замученных студентах, стариках и трансвеститах.

Первый бразилец, с кем я целовалась, был геем – просто потрясающим, с бронзовым от блесток и краски телом. На нем был золотистый нагрудник и весь в заклепках пояс, а в длинных черных волосах яркими пятнами выделялись цветные перья и сияли поделочные камни. Он был невероятно самоуверен и казался настолько вызывающим, что мне захотелось подчинить его себе и прикоснуться губами к его подкрашенным губам. Это было похоже на желание завоевать трофей, причем такой же необычный, как и я.

За свою короткую жизнь я еще не встречала человека, настолько осыпанного украшениями. Я представила, как он собирается в убогой крошечной квартирке, тщательно готовится к выходу, вплетает камни в волосы, наносит на веки тени, которые сочетаются с губной помадой. В тот момент меня совершенно не волновала ни его мужественность, ни его женственность, меня поразило его отчаянное желание: оцените же мою красоту! Меня восхитила его смелость, и мне захотелось поискать его слабые места.

Скорее всего, я завидовала его способности, не смущаясь, преподносить себя в любом виде, показывать себя таким, какой он на самом деле. Я еще не умела так владеть собой. Тогда не умела. Хотя внешне я выглядела максимально уверенной и открытой, но глубоко внутри я была озлобленной и одинокой, не знала, как относиться к миру и взаимодействовать с ним. Мне безумно хотелось быть доброй, но я лишь притворялась, прикрывая добротой озлобленность. Я не знала, как вести себя по-другому, а умела лишь быть жестокой. Поцеловав этого человека, я моментально овладела его серьезностью, его честной красотой, фантасмагорией, ставшей воплощением человечности только благодаря его существованию в мире. Все его добрые намерения и энергия выплеснулись в мир, и мне захотелось попробовать их на вкус и проглотить, похитив у него.

Я не хотела, чтобы это обладание было долгим. Мне хотелось лишь ощутить момент и понять, что я могу понять этого человека на физическом уровне. Если бы он умер сразу после окончания нашего поцелуя, я не моргнула бы глазом. Если бы появилась банда подростков и принялась его избивать или захотела перерезать ему горло, я спокойно наблюдала бы эту сцену, и жестокое зрелище насилия захватило бы меня. Если бы мне было нечего терять, то я бы тоже приняла участие в избиении и наслаждалась хрустом костей и звуком рвущихся мышц, которые ласкала всего мгновение назад.

После своего первого опыта с гомосексуалом я стала практиковаться с незнакомцами, чтобы потом опробовать полученные навыки на своих немногих знакомых. Я целовалась с единственной целью – отточить навыки управления другими людьми. Я всегда была лишь беспощадным и расчетливым животным.

Я понимаю теперь, что любовь и секс воплощают в себе кинетическую энергию, которой я всегда восхищалась и которую хотела опробовать на том трансвестите. Все, что я читала, слышала или видела (по большей части в мыльных операх и фильмах, которые смотрела целыми днями), говорило, что любовь не бывает плохой, что она придает смысл и ценность жизни, что любовь – это величайшее благо. Я также поняла, что секс, который я всегда считала чем-то дурным, неотъемлемая часть любви. Им не занимаются исключительно извращенцы, он не средство подавления женщины – это вариант полного слияния. Любовь и секс – восхитительные орудия невероятной власти, к которой я всегда стремилась и к которой у меня был несомненный талант. Я могла бы сформулировать любовь как удовольствие от манипуляции и эксплуатации, которое в моих глазах придавало ценность жизни. Что может быть человечнее очищающей любви?

Прожив на этом свете два десятка лет, я поняла, что упустила из виду самый простой путь пробраться во внутренний мир других людей, их ахиллесову пяту. Это стало для меня потрясающим открытием. Только теперь я поняла, что означает выражение «убить добротой». Люди жаждут любви, они хотят, чтобы их принимали, чтобы к ним прикасались. У меня просто кружилась голова от возможности стать наркотиком для другого человека.

Любовь оказывала наркотическое действие и на меня. Я люблю, когда меня обожают, но мне и самой нравится восхищаться. Я не могла понять, почему люди не останавливаются на улице и не кричат о своей любви, не вырывают из груди сердца, почему не пишут каждый день длинных любовных писем. Ведь это так легко. Это ничего не стоит, но приносит ни с чем не сравнимое удовольствие. Чем глубже погружалась я в любовные отношения с людьми, тем больше упивалась властью: ведь теперь залогом их повседневного счастья была близость со мной. Я была причиной улыбок и вздохов; я будто из глины лепила чужое настроение – для них! Одна эта мысль приводила меня в экстаз.

Я обнаружила, что любить можно почти каждого человека, почти всех, сделав любого из них смыслом своей жизни по крайней мере на время – на вечер, на неделю, на месяц. И важнее всего не то, что благодаря любви можно получить большую власть над человеком, а то, что, используя любовь, можно воздействовать на человека практически целиком. Если человек тебя любит, ты получаешь множество рычагов, которые можно переключить, и кнопок, на которые можно нажать. И только я, единственная, могу облегчить боль, которую сама же и причинила. И все это можно получить без обмана и манипуляций.

Я моментально забыла обо всех моих мимолетных любовных связях, когда вернулась в США. Мне надо было сделать несколько неотложных вещей. Я не хотела, чтобы приобретенные в Бразилии знания были испорчены несовместимыми с ними американскими понятиями о жизни. Мне хотелось углубить и расширить полученный в Бразилии опыт и применить полученные навыки в отношениях с реальными людьми.

Я поняла, что до поездки в Бразилию я многого не понимала и отказывала себе в истинном удовольствии проникнуть в эмоциональный внутренний мир других людей. Почему я раньше думала, что достаточно просто заставить людей делать что-то для меня, и даже не предполагала, что можно заставить людей захотеть делать что-то для меня? Теперь, когда у меня открылись глаза, я не собиралась их закрывать. Любовь стала очередным пунктом в длинном списке навыков, в которых я хотела добиться такого совершенства, чтобы заставить окружающих плакать.

И я добилась в этом действительно серьезных успехов. Хотя, конечно, вернувшись в Штаты из такой раскрепощенной страны, как Бразилия, вы не побежите целоваться по-французски с первым встречным, особенно если учитесь в религиозном университете с весьма строгим кодексом поведения. Однако за этим фасадом скрывалась отчаянная тяга к сексу, так что заманить людей в ловушку не составило особого труда, особенно парней.

Помню, как встречалась с одним совершенно невинным мальчиком. Он выглядел как типичный американец-футболист: широкая улыбка, симпатичные ямочки на щеках, ослепительно белые зубы и светлые, выгоревшие на солнце волосы. Мы сходили в кино и потом довольно долго сидели в моей машине. Он хотел, чтобы я пригласила его домой, потому что желал добраться до моего тела (до груди). Комендантский час в университете уже наступил, а мальчика, кроме всего прочего, сдерживали внутренние моральные ограничения, так что я потеряла к нему всякий интерес. За 15 минут общения я поняла, что он мой, так что теперь мне хотелось одного – отвезти его домой, а по дороге выяснить еще что-нибудь, что пригодится мне в дальнейшем. Я была охотником, а он – слишком робкой газелью, которая не смогла бы бросить мне серьезный вызов.

Когда он сидел рядом со мной, я пыталась вообразить себе его фантазии – как он представляет меня в душе; думала, с какими девушками он целовался. Он был настолько обычным, что мне даже показалось, что он лишь разыгрывает нервозность, которую увидел в телевизионном шоу. Когда я смотрю на подобных людей, мне иногда кажется, что у них нет внутренней жизни. Словно их сознание выключается, когда сценаристы и продюсеры расходятся по домам и экран гаснет.

Я выбила его из колеи. Он не мог понять, почему я так уверена в себе и чем я его привлекла. С виду во мне действительно не было ничего особенного. Я не сногсшибательная красотка и не была популярна среди студентов. На самом деле я была довольно странной. Я видела, как мальчик сомневается: можно ли считать меня достойной? С его внешностью он легко мог найти себе такую же светловолосую студентку с нашего курса, женскую копию себя самого, но столкновение со мной выбило его из колеи.

Я, будучи младшим партнером, покорила Джейн, и точно так же девятнадцатилетняя я смогла бы покорить и этого стопроцентного американца, если бы захотела. Он бы делал за меня домашние задания, покупал милые вещички и даже бы женился. Но я этого не хотела, мне это было неинтересно. Некоторое время, сидя в машине у моего подъезда, я развлекала его разговором, но потом захотела, чтобы он скорее ушел, а я вернулась бы домой и легла спать. После этого он несколько раз пытался пригласить меня на свидание, но мне он уже был неинтересен: он полностью исчез из моих мыслей сразу в тот вечер.

В этом кроется неприятная часть соблазнения ради волнения, которое при этом испытываешь ты. Абсолютно невинно соблазнив человека и получив от этого удовольствие, ты начинаешь искать следующую жертву, но вдруг обнаруживаешь, что человек, которого ты оставляешь, от тебя без ума.

Обычно я бросаю человека сразу, как только понимаю, что цель достигнута. Для меня это похоже на спортивную рыбалку: удовольствие в ловле рыбы, а не в том, чтобы ее чистить и готовить. Так почему бы не бросить рыбу обратно в воду, чтобы поймать ее в следующий раз?

Я тщательно работаю над образом, который облегчает соблазнение. Людей притягивает моя уверенность, но главное, что я ни на кого не похожа – я словно инопланетянин среди людей. У меня необычный и приятный акцент. Я смуглее большинства белокожих людей, но не настолько, чтобы казаться чужой. У меня андрогинная внешность, поэтому я не стремлюсь слишком ее подчеркивать и никогда сама не выбираю себе одежду. Обычно я одеваюсь в свободные платья и туфли на каблуках – это подбирает для меня подруга, которая следит за модой. Под пышной тканью скрывается крепко сбитое, даже, пожалуй, мускулистое тело. У меня очень красивая, хорошо оформленная грудь. Я очень трепетно отношусь к красивым вещам: это может быть тело, математические выкладки или ландшафты. Главное для меня – удовольствие, а основное удовольствие в соблазнении – завоевать место в сознании другого человека, прежде чем заполучить его целиком, захватить, как скваттеры[16]16
  Скваттер – владелец крупного земельного участка, приобретенного захватническим путем в период начальной колонизации.


[Закрыть] – землю. Правда, в этом таится опасность: ты захватываешь участок, а потом понимаешь, что от него больше убытков, чем удовольствия.

Когда я познакомилась с Морган, я не знала, сколько проблем она мне доставит. У нас оказалась одинаковая фамилия, именно это спровоцировало мой первоначальный интерес. Мне было забавно представлять, как я стану заниматься любовью сама с собой. Она была старшим судебным прокурором, а я младшим, и пока я была с ней незнакома, она казалась мне весьма сексуальной.

Первый раз мы нормально поговорили как-то в пятницу, когда столкнулись, выходя из своих кабинетов, причем мы пытались уйти до окончания рабочего дня. Эта ситуация походила но то, когда кто-то замечает, что ты воруешь, но не может никому об этом рассказать, потому что сам в это время занимался чем-то не слишком законным. Я понимала, что нам предстоит вместе спуститься на лифте на первый этаж, а потом еще пять минут идти по коридорам к выходу на парковку. Я уже тогда восхищалась Морган и поэтому немножко нервничала, предвкушая наш разговор. Но, как оказалось, напрасно, потому что все время, пока мы шли к машинам, она рассказывала о своей жизни. Я слушала не перебивая. Удивительно, но в искусстве обольщения умение слушать работает лучше любых слов. Ее жизнь подходила для меня, жаждавшей узнать все о ее слабостях и уязвимых местах: там было и жестокое обращение в семье, и нарушение в определении своей половой идентичности.

Наше влечение оказалось взаимным. Мной двигал нарциссизм и желание воспользоваться слабостями человека, которым я до этого восхищалась, а ее притягивали люди, которые получали удовольствие, причиняя ей боль. Ее привязанность ко мне сказалась даже на внешности Морган. Ее упрямо вздернутый подбородок теперь часто бывал опущен, а ее карие глаза бегали по комнате, пытаясь сосредоточиться на чем-то, потому что она не желала встречаться со мной взглядом. Мне кажется, у нее даже начали выпадать волосы.

Меня это сильно озадачило, потому что она всегда казалась мне сильной и уверенной в себе женщиной. Морган прекрасно справлялась даже со сложной работой, умела ставить на место судей, присяжных и даже надутых от осознания собственной важности адвокатов. Она обладала на работе серьезным влиянием, о ничтожной доле которого я могла лишь мечтать. Я мечтала научиться у нее искусству с первого взгляда внушать уважение незнакомым людям. Сначала мне даже нравилось ощущение неограниченной власти над ней. Радость наполняла меня каждый раз, когда ее голос дрожал от волнения в моем присутствии или она вдруг начинала говорить какую-то чушь. Тогда у меня учащалось дыхание, и я слегка прищуривала глаза. Я почти физически ощущала ее дискомфорт, и это приносило мне почти животную радость. Я принималась нащупывать языком зазубренные края стесанного зуба с таким же наслаждением, с каким исходит слюной голодный человек, глядя на сочный кусок мяса. Думаю, что в этом увлечении я, пожалуй, зашла слишком далеко.

Морган не оправилась. Я слишком сильно задела ее чувства, и она не смогла дальше участвовать в игре. Я попыталась успокоить ее и уменьшить нервозность: медленными поглаживаниями, объяснением поступков и уговорами, что все будет хорошо и ничего страшного не случится. Я относилась к ней как к взволнованному животному или ребенку. Я пыталась пристыдить ее за то, что она боится такую серую мышку, как я. Я прилагала максимум усилий, но все становилось только хуже, потому что я буквально показывала Морган, как она слаба и напугана. Однажды она отказалась идти со мной на обед, и я поняла почему: она слишком нервничала в моем обществе. Я сидела в ее кабинете и смотрела на нее с осуждением. Я не могла поверить, что она сама, без моего позволения, сорвется с крючка, ведь мне так нравилось потакать ее мазохизму. Но я использовала неверную тактику: слишком упорно ее стыдила, и она просто перестала со мной общаться. Я уже не помню, что послужило поводом для окончательного разрыва. Может быть, я упрекнула ее в неадекватности или пошутила над плохим состоянием ее кожи. Однако я сильно удивилась, когда она решила расстаться со мной. Моя вина: я сделала для нее отказ от отношений более привлекательным, чем подчинение мне.

Я понимала, что у меня только одна возможность вернуть ее. Я отпустила ситуацию и не общалась с Морган пару месяцев, а затем отправила ей душевное, хотя и совершенно неискреннее электронное письмо с признанием в любви и извинениями. Извинения были многословными, но при этом расплывчатыми, так что их можно было отнести к любому моему высказыванию или поступку. Мое послание буквально было пропитано любовью. Я вместила туда все, что мне в ней нравилось, вернее, все то, что она хотела, чтобы в ней нравилось. Я не забыла признаться в собственной «ранимости», а еще написала, что вспоминаю ее каждый день. Я действительно вспоминала – вот только как пропавшую вещь, которую хотелось найти. Я несколько раз употребила в письме слово «любила», причем именно так – в прошедшем времени, потому что хотела, чтобы Морган пожалела о потере, о которой она даже не подозревала. Нет ничего более тяжелого, чем утрата любви, и нет ничего более сильного, чем желание ее вернуть. Морган не знала, что я ее любила, и это на самом деле было не так, она не ценила мою любовь. В конце я добавила несколько упреков, замаскировав их под опасения (что она заставила меня почувствовать себя брошенной), и предположила, что все будет по-другому, если мы снова будем вместе (хотя и написала, что не верю и не надеюсь на такой исход). Письмо сработало.

Несколько недель спустя объявилась Морган. Мое письмо нашло ее на тропическом острове, где она проводила отпуск с новой подругой. Из-за этого письма они сначала поссорились, а потом и вовсе расстались. Я была невероятно довольна тем, что мысли обо мне докучали ей, когда она нежилась на пляже с новой возлюбленной. Когда она вернулась, наши отношения возобновились. Склонность Морган к самоедству не уменьшилась, даже, пожалуй, резко усилилась. Она желала, чтобы я причиняла ей еще более сильную боль, а так как я была недовольна ее поведением и одновременно стремилась угождать ей, то с удовольствием делала так, как она хочет.

Но уже спустя несколько месяцев мы расстались. Морган уволилась – то ли по собственному желанию, то ли по желанию начальства, не знаю. У нее начались пищевые расстройства, а на их фоне она стала употреблять наркотические препараты и стимуляторы. Меня шокировало то, как быстро она деградировала, превратившись из преуспевающего прокурора в безработную. Это длилось несколько месяцев. Чудо, что она до сих пор жива. Но я не собираюсь брать на себя ответственность за ее стремительное падение – оно было неизбежно из-за ее мазохистских наклонностей. Она много раз доводила себя до грани смерти в прошлом и, вероятно, продолжает добиваться своего, видимо, имея такую цель. Но я все же думаю, что до этого не дойдет, потому что со смертью прекратятся и страдания, а ведь именно они придают смысл ее существованию. Думаю, именно поэтому мы получали удовольствие от наших отношений. Она любила, чтобы ей причиняли боль, а мне нравилось делать это и наблюдать, как она все глубже и глубже погружается в свои пороки. Я была окончательно удовлетворена, только когда она достигла дна.

Иногда я вижу ее, но мой охотничий азарт давно исчез. Я никогда ее не любила, но она до сих пор испытывает ко мне чувства, хотя и на свой извращенный лад. Я заставила ее поверить, что понимаю ее потребности и желания, спрятанные от остальных, и не ужаснулась, узнав. Это на самом деле так. Часто говорят, что не надо путать секс с любовью, но, думаю, еще большее недоразумение – путать любовь с пониманием. Я могу увидеть вашу душу насквозь, погрузиться с головой в ее изучение и понять все нюансы и детали. Но как только я закончу, я отброшу ее, как газету, удивляясь, откуда взялась типографская краска на моих пальцах. Я искренне желаю познавать людей, но мой интерес – не любовь, и я никогда не даю обещаний. Возможно, я слишком часто так поступаю, но вы и не обязаны мне верить.

Одно из моих проявлений социопатии – сексуальная амбивалентность и смешанная сексуальная ориентация. Социопаты необычайно восприимчивы и очень гибки в отношении к своему «я». У нас нет определенного представления о самих себе, так же как и устойчивого мировоззрения, поэтому мы не соблюдаем социальные нормы, не следуем моральным предписаниям, а еще у нас весьма шаткие представления о добре и зле. Мы легко меняем маски, хорошо говорим и бываем чарующе обаятельными. У нас нет ни того, что называют принципами, ни прочной позиции по какому-то вопросу. Похожая ситуация складывается и в отношении нашей сексуальности.

В самом деле, асексуальность, или сексуальная амбивалентность, также являются симптомами социопатии среди многих других критериев. Клекли утверждал, что половая жизнь социопатов «безлична, банальна и лишена цельности». Я могу уверенно сказать, что это описание полностью мне подходит. Правда, меня это не тревожит.

Одна моя подруга говорит, что больше всего в моих религиозных ценностях ей не нравится запрет секса до брака. Конечно, я способна на многое, но подруга волнуется, потому что секс – такая радость, и я должна сожалеть, что упускаю это. Моя подруга очень эмоциональна, и, я думаю, секс кажется ей таким привлекательным потому, что связан с сильными переживаниями. Для меня же физическая близость то же самое, что обед в McDonald’s (хотя чизбургер – просто восхитительная штука!). И даже если у меня серьезные отношения – это ничего не меняет. Так я устроена: физическая близость доставляет массу удовольствия, для меня не имеет такого значения, как для других, поэтому никакие проблемы в любовных отношениях не вынудят меня плакать. Именно поэтому в обольщении для меня важен сам процесс, а не цель.

Моих возлюбленных, если можно их так назвать, иногда отталкивает мое равнодушие. Мне потрясающе комфортно в своем теле, и у многих это вызывает влечение. Я стараюсь не заходить слишком далеко, но мои поступки, например демонстрация откровенных фотографий, могут показаться странными, ведь я уже не глупый подросток и не стриптизерша-наркоманка. Мои отношения складываются лучше с теми, кому нечего терять. Подозреваю, что, как только выясняется, что я лишена чувства стыда и не переживаю эмоционально интимную близость, словно я и вправду подросток или профессиональная стриптизерша, у партнера возникает впечатление, что он имеет дело с женщиной, страдающей психическим заболеванием или перенесшей в детстве жестокое отношение. А может быть, это религия побуждает меня думать о сексе как о слиянии душ, а не эмоциональном эквиваленте массажа.

Безразличное отношение к сексу отражено и в моем гендерном предпочтении в выборе партнеров. Женщины привлекали меня не всегда. В сексе я была открыта, и меня интересовали сильные люди или те, кто обладал уникальным, необычным мировоззрением, чего не скажешь о представительницах моего пола – по крайней мере, сначала. Став взрослой, я поняла, что половые контакты с женщинами расширяют мой горизонт, и поэтому нет смысла выбирать партнеров по половым признакам, которыми одарила их природа. Я стала практиковаться и начала включать представительниц моего пола в свои сексуальные фантазии, постепенно вытесняя из них мужчин.

Так как я социопат, моя половая принадлежность весьма размыта. Думаю, что я не могу использовать по отношению к себе термин бисексуальность, так как он вводит в заблуждение, предполагая какие-то предпочтения. Я бы лучше использовала словосочетание равные возможности, ведь я не вижу объективных причин предпочитать в сексе партнеров определенного пола. Я думаю о социопатах как о приматах бонобо в мире людей – мы люди, которые занимаются сексом часто, неразборчиво и прагматично. На мой взгляд, двойственная сексуальность – это один из самых значимых диагностических критериев социопатии.

Изначально, когда социопатию только выделили как психическое заболевание, ее связывали с гомосексуальностью и другими формами «аномального» полового поведения. В первой редакции «Руководства по диагностике и статистике психических расстройств», изданной Американской психиатрической ассоциацией в 1952 г., гомосексуальность находилась в разделе социопатических расстройств личности. Во втором издании авторы пересмотрели свою позицию и отказались связывать социопатию с гомосексуальностью, а из третьего издания упоминание о гомосексуальности как о психическом расстройстве вообще убрали.

Клекли в своих поздних работах критиковал попытки связать психопатию с гомосексуальностью. Он утверждал, что хоть гомосексуальные наклонности «и встречаются у психопатов, тем не менее они не являются патогномоничным симптомом психопатии». Однако даже Клекли признавал: «Настоящий гомосексуалист, который ищет объект удовлетворения своих сексуальных потребностей, часто находит его в психопате, иногда получая в ответ мелкие вознаграждения, а иногда погружаясь в настоящий ад». В книге Клекли есть несколько рассказов о социопатах, вовлеченных в гомосексуальные отношения, например история о сыне богатых родителей, для которого «сама мысль о возможной гомосексуальности казалась совершенно абсурдной»: