Читать книгу "Исповедь социопата. Жить без совести и сожалений"

«Пациент, до этого никогда не проявлявший каких-либо устойчивых или сильных побуждений к такого рода специфической деятельности, очевидно, безо всякого предварительного намерения посадил в свою машину четырех негров, работавших на ферме неподалеку от его дома. В этой местности, где был весьма популярен ку-клукс-клан (и его отношение), этот интеллигентный и в какой-то степени выдающийся молодой человек, не испытывая ни малейших угрызений совести, посадил в машину четырех немытых сельскохозяйственных рабочих и привез их туда, где часто назначались амурные свидания. Приехав, молодой человек снял “туристические комнаты”, расположенные так, чтобы женщин, которых приводят мужчины, не узнал ни персонал, ни другие постояльцы. Однако в этот раз у персонала возникли подозрения, и один из сотрудников гостиницы застал, как молодой человек делает минет четырем неграм. Молодой человек был в роли пассива».

При этом молодой человек со смехом отмел предъявленные в суде обвинения, заявив, что «парням нужно перебеситься».

И, несмотря на то, что гомосексуальности нет в списках диагностических критериев социопатии, именно ее я считаю более верным признаком диагностики, чем многие другие признанные симптомы. Я знаю множество социопатов – кого-то из блога, кого-то лично, – и они тоже двойственны в своих сексуальных предпочтениях. Среди них есть и беспощадные азиатско-американские предприниматели; бывшие анархисты, которые интересовались технической стороной дела; женатые черные парни, разыгрывающие из себя крутых мачо; мои коллеги – научные работники; нищие солдаты. Я не знаю ни одного социопата, у которого ни разу не было гомосексуальной связи. Именно поэтому я считаю гомосексуальность чуть ли не главной, определяющей чертой социопатии. Лично я именно по этому признаку решаю, кто из моих знакомых социопат, а кто нет.

Для меня удивительно то, что мой блог часто посещают искренние поклонники социопатов. Думаю, что людей, как нормальных, так и страдающих какими-то психическими отклонениями, привлекают беспощадность, эффективность и властность социопатов. Я уже говорила, что читатели моего блога часто спрашивают, социопаты ли они, по моему мнению. И тогда, помимо детства, я узнаю еще и об их сексуальных предпочтениях. Мне очень нравится расспрашивать людей о подобном. Я могу сразу в лоб спросить, сколько гомосексуальных партнеров было у них в течение года. Если такой вопрос выглядит для собеседника оскорбительно и он обижается или злится, то я обычно сразу говорю о том, что он не социопат, не принимая в расчет другие критерии. Социопатов редко интересуют культурные нормы, которые четко разграничивают гендерные роли, поэтому они не обижаются на вопросы, касающиеся их мужественности или женственности.

Двойственность сексуального поведения часто становится признаком социопатии у вымышленных героев художественных произведений, но при этом она не является диагностическим критерием в психиатрической литературе. Вспомните, например, «талантливого Тома Рипли» – он бисексуал, так же как и Джокер из «Бэтмена». Есть примеры и из реальной жизни, например убийцы-бисексуалы Леопольд и Лёб – приятели-любовники, которые помешались на философии Ницше, вообразили себя сверхлюдьми и совершили бессмысленное убийство четырнадцатилетнего мальчика. Именно их история легла в основу фильма Хичкока «Веревка». В художественных произведениях о вампирах часто изображаются женщины с лесбийскими наклонностями, при этом вампиры часто являются аллегорией на социопатов. Это стало почти каноном в изображении вампиров.

Очень интересен пример знаменитости, чья половая жизнь была поистине социопатической, – сэра Лоуренса Оливье: он был трижды женат, но имел и гомосексуальные привязанности. Один из его любовников-мужчин так описывал его: «Он был как чистый лист, из которого можно было лепить все что угодно. Вам стоило лишь намекнуть, а он потом разыгрывал то, что ты от него хотел». Возможно, Оливье и не был социопатом, но на его примере отчетливо видно, как человек со слабым ощущением собственного «я» легко поддается влиянию чужих «я» и теряет устойчивое представление о собственной сексуальной идентичности.

Соблазнить Морган для меня не было проблемой, потому что она так походила на меня, что в другой жизни могла бы быть мной. Однако я настолько люблю саму себя, что даже не задумывалась о том, чтобы полюбить Морган. Она была для меня всего лишь временным интересом. Обольщение должно напоминать мне, что я желанна, а не возвеличивать мою добычу. Обольщение – топливо, которое поддерживает мою любовь к себе.

Любые отношения с людьми я рассматриваю с точки зрения возможности завладеть ими и эксплуатировать. В этом я похожа на греков, у которых существует множество слов для обозначения разных оттенков любви. У меня есть свои наборы стереотипного поведения, которые я использую для этого. Вариант владеть проявляется в отношениях с родственниками и теми, кого я называю друзьями. Они принадлежат мне, и я им за это благодарна.

Второй вариант – эксплуатация. Людей из этой категории я обольщаю либо испытываю к ним какой-то романтический интерес. Обольщение – это процесс, который работает по принципу «да или нет»; и я не могу стопроцентно его контролировать. Соблазнение – как лесной пожар; я могу бросить спичку, а остальное зависит не от меня: он может полыхнуть, а может погаснуть. Подобную тактику я не использую для людей, с которыми рассчитываю поддерживать длительные отношения. А эксплуатируемыми же очень удобно манипулировать. Те, кем я владею, мое, так сказать, имущество, никогда не сводят меня с ума, а вот эксплуатируемым это порой удается. Иногда я чувствую, что обладаю теми, кого эксплуатирую. Я преследую этих людей, потому что они заставляют мое сердце биться чаще. Смогу ли я их победить или переиграть? Что мне даст эта победа? Я оценю успех, только если он поможет укрепить мою власть. Один из читателей моего блога написал: «Нет ничего более занимательного, волнующего или забавного, чем превратить умного, красивого, сильного человека в безвольную игрушку». Это охота, но для меня важна сама погоня, а не трофей.

Это различие хорошо иллюстрирует Эстелла – героиня «Больших надежд» Чарльза Диккенса. Мисс Хэвишем воспитывает Эстеллу в духе ненависти к мужчинам, потому что ее саму обманул жених, бросив у алтаря. Теперь она хочет отомстить мужчинам. Эстелла следует наставлениям опекунши и разбивает сердца всем влюбленным в нее, за исключением Пипа. Пип видит, что Эстелла не собирается его обольщать, как других. Он упрекает ее, и Эстелла отвечает:

«– То есть ты хочешь, – и лицо ее стало сосредоточенным и серьезным, если не сказать злым, – чтобы я завлекла тебя в мышеловку и обманула?

– Так ты завлекла и обманула его, Эстелла?

– Да, и многих других тоже – всех, за исключением тебя».

Как и Эстелла, я никогда не обольщаю людей, которыми владею, потому что не хочу перестать их уважать. Тем более длительные устойчивые отношения невозможны после обольщения. Один комментатор в блоге написал следующее:

«Очень трудно не воспринимать людей как объекты для тренировки, но очень важно иметь в своем окружении людей, которые понимают, что ты представляешь собой на самом деле. Те, кто этого не понимают, для нас ничего не стоящие глупцы».

Я могу по пальцам пересчитать долгие устойчивые отношения, которые начались именно с обольщения, а после переросли в нечто большее. Мой последний любовник был именно таким, но ему не нравилось, как начались наши отношения, и он так и не смог принять меня «настоящую».

Люди из этих двух категорий видят ту сторону моей личности, которую я никому больше не показываю. Социопаты тоже умеют обожать и боготворить. Не все из них, правда, пользуются этим даром, но, несмотря на свою эгоистичность и изменчивость, они многим жертвуют ради отношений, пока чувствуют, что контролируют их и получают какую-то выгоду. Однако, как только отношения начинают раздражать или социопат ими пресыщается, он немедленно их заканчивает. Мы можем постараться, и тогда то, как мы понимаем ваши желания и надежды, вдобавок к нашему обаянию и гибкости мышления, заставит вас видеть в социопате ваш идеал. Заинтересовавшись человеком, я начинаю собирать о нем всю возможную информацию, чтобы стать самым близким его другом. Как заметил один читатель блога, такая близость может превратиться в навязчивую манию:

«Ты знаешь все его слабости и стремишься угодить во всем. Человек становится зависим и ощущает без тебя пустоту. Он привязывается к тебе».

Больше всего любовь социопата напоминает любовь ребенка – она такая же интенсивная, всепроникающая, эгоистическая. Социопат, как и ребенок, непоколебимо верен своему избраннику. Социопат никогда не поставит вас выше себя, но, если вы ему дороги, он поставит вас выше всех других. Это же я говорю и своим друзьям: социопаты способны на настоящую дружбу, если «за» перевешивают «против».

Это не означает, что те, кого я люблю, не знают, какая я. Большинство из них знают меня достаточно близко и достаточно давно, поэтому прекрасно видят, насколько сильно я отличаюсь и от них, и от большей части человечества. Действительно, многие из самых дорогих для меня людей – настоящие эмпаты. Эти люди, даже зная о черноте моего сердца, заботятся обо мне, не жалея своих нежных и хрупких сердец. Я отвечаю им теплотой и преданностью, насколько могу. Я научилась быть щедрой и доброй. Больше всего на свете я люблю людей, которые понимают, как сильно я стараюсь.

В том, как я отношусь к романтическим отношениям, нет ничего порочного, но и здесь у меня что-то складывается не так. Правда, зависит от того, кого вы об этом спросите. Однажды вечером я едва не придушила свою «возлюбленную». Мы возвращались после ужина, и я припарковала машину перед своим домом. Было уже очень поздно, я помню, что темнота казалась еще гуще из-за света фар проезжавших мимо автомобилей. Мы разговаривали о сексуальном доминировании, и я поняла, что мне разрешили бить до синяков и царапать до крови. Я убедилась, что за этим не последует ответных действий, но все же колебалась. Я ждала подходящего момента и в итоге выключила двигатель и застыла в нерешительности. Моя подруга потянулась к дверной ручке, но замерла, увидев мои колебания. Я повернулась к ней и прочитала в ее глазах немой вопрос: мы будем целоваться?

Я с оттяжкой ударила ее по щеке, так, что спустя еще пару секунд чувствовала ее острую скулу на своей ладони. Я заметила шок, промелькнувший на ее лице, который сменился страхом, а затем нескрываемым голодным вожделением. Позже она сказала, что ей не было по-настоящему страшно до тех пор, пока я не схватила ее пальцами за горло. Тогда она поняла, что у меня хватит сил искалечить ее и даже убить. Но она верила, что я этого не сделаю, потому что воспринимала это как своеобразное признание в любви. Не могу сказать точно, но, мне кажется, это очень характерно для эмпатов с мазохистскими наклонностями. И если это действительно так, то очень многие люди испытывают неудовлетворенность, потому что в их окружении нет социопатов, которые время от времени били бы их. Этот опыт, судя по всему, доставил ей большее удовольствие, чем мне.

Ее шея была тонкая, длинная и мускулистая, а еще у нее была очень короткая стрижка – обхватывать такую шею пальцами очень удобно. Я бы убила ее, если бы это не вызвало никаких последствий, однако у меня множество причин этого не делать. При этом они не имеют ничего общего ни с любовью, ни с обожанием: ни одно из этих чувств меня бы не удержало и не помешало бы повторять снова и снова. Я хотела продолжения, поэтому душила ее еще несколько раз после того вечера. Из-за многих лет игры на фортепьяно у меня очень сильные кисти и пальцы. Поэтому человек, на шее которого я их сомкну, ощутит, словно его сдавливает бездушный, беспощадный механизм.

Эротическое удушение – это чуть ли не изюминка ситкомов, но люди не поймут, что это, пока не испытают сами. Мужчина, с которым я сейчас встречаюсь, время от времени меня душит. Это давление очень умеренное, но уверенное и постоянное. Постепенно начинается головокружение, в глубине рождается какое-то трепещущее ощущение, которое постепенно всплывает на поверхность, и ты впадаешь в состояние, похожее на эйфорию.

Встречи с этим человеком помогают мне лучше адаптироваться к социуму и нормально себя вести. Мой партнер – мужчина среднего роста, у него очень достойная профессия для среднего класса. Он красив и прекрасно сложен, да я бы никогда и не выбрала человека с другими внешними данными. Его красота доставляет мне истинное наслаждение. У него почти такая же искренняя улыбка, как у меня, он силен физически, его движения полны уверенности, что восхищает меня и в самой себе. Мы встречаемся несколько раз в неделю, и, когда ходим в рестораны, он галантно открывает передо мной дверь и всегда оплачивает счет. То есть ведет себя как настоящий кавалер.

Его поведение и манера вести беседу во многом схожи с поведением других мужчин, с которыми я встречалась раньше, ведь партнеров я выбираю по вполне определенным критериям. Я не люблю его так, как он меня, но это не значит, что я вообще на это не способна. Я люблю – но по-своему. Я не могу сказать, что не любила так же и других до него. Большую часть времени я отношусь к нему с добротой и щедростью.

Иногда у меня бывают и любовные похождения на стороне с другими мужчинами или женщинами. Я не часто на это иду, да особо и не стремлюсь, но такое может случиться, если я встречу человека, которым в данный момент хочу обладать. Я не расцениваю подобную связь как измену, но и не рассказываю о них своим партнерам, потому что мне не нужны драматические сцены. Эти любовные похождения я отношу к категории эксплуатации, а не ко владению, поэтому я не переживаю насчет возможной эмоциональной привязанности. Эти связи по самой своей природе временны, и я не считаю, что мои постоянные любовники должны забивать этим головы. Я осознаю, что не все относятся к связям на стороне так, как я, поэтому ничего не говорю. В обмен на их преданность я даю романтическим партнерам то, чего им не даст никто: я вижу их скрытые потребности и удовлетворяю их – настоящая служба социальной поддержки. Взамен они дают то, что необходимо мне: обожание, добрые советы, деньги, радость пользования их телом. Иногда они помогают мне попасть в важные для меня места (при наличии влиятельных друзей и родственников), а еще носят объемные пакеты с едой из машины в дом. Возможно, это не вполне равный обмен, но до сих пор еще никто не жаловался.

Первый раз, когда я беззастенчиво использовала человека, которому я понравилась, произошел в детском саду. Туда ходил мексиканский мальчик, который почти не говорил по-английски. Он серьезно в меня влюбился и выражал свою любовь подарками. Больше всего я любила блестящие карандаши за 25 центов, продававшиеся в автомате.

Когда у него закончились четвертаки, он начал дарить мне модельки гоночных машин, видимо, из своих игрушек. Я обменивала машинки у братьев на нужные мне вещи из их рюкзаков. Это продолжалось несколько недель, пока мой брат Джим не велел мне сказать мексиканцу, что он мне не нравится. Я не поняла, почему я должна это делать. Какой в этом смысл? Я бы перестала получать карандаши, машинки и все остальное, что было у того мальчика. А он при этом потерял бы нечто таинственное, что получал от меня, – надежду на ответную любовь и возможность мною восхищаться. Мне было непонятно, зачем это все разрушать. Мне нравилась его любовь. Мне, как и всем людям, хотелось быть любимой.

От каждого, с кем меня сталкивает судьба, я получаю что-то свое, и к тому же я спокойно отношусь к любым чужим чудачествам. Много лет спустя, когда я только начала работать в престижной юридической фирме, я познакомилась с человеком, который своей преданностью напомнил мне маленького мексиканца. Это был парень с точеным телом, проницательными синими глазами и светлыми кудряшками (ему не хватало только лаврового венка). Он уже шесть лет числился безработным и жил вместе с братом в однокомнатной квартире с двумя двуспальными кроватями, прямо как Берт и Эрни из фильма «Улица Сезам». Он ел всего один раз в день – и всегда два чизбургера из McDonald’s, который был в паре кварталов от дома его брата. Из-за этого, по крайней мере, он так думал, у него начали выпадать волосы (когда мы целовались, его волосы действительно постоянно оказывались у меня во рту). Целыми днями он играл в стрелялки или слушал саундтреки к боевикам. Он был очень рад, что меня не отталкивают его причуды, хотя однажды я сказала ему, что могу лишь ограниченное количество раз послушать пересказ сюжета фильма «Планета Ка-Пэкс».

Как-то я принесла ему книгу о жизни больных с синдромом Аспергера. Врачи не ставили ему такой диагноз, но он согласился с моим непрофессиональным мнением. Для меня же его диагноз был очевиден, потому что он говорил мне, что в отчаянии из-за того, что в «отношениях между мужчиной и женщиной нет логики и порядка» и что невозможно предусмотреть все «острые углы». Я воспринимала его как своего испорченного близнеца и поэтому надеялась, что из наших отношений может выйти толк.

Тот парень открывал душу нараспашку, как и мексиканский мальчик. Но теперь я рассчитывала на долгосрочные отношения. Он подходил подо все мои критерии: красивый, ненавязчивый, легкий на подъем и покладистый. Но при этом он был очень бедным и требовательным. Мне было нужно, чтобы он принимал меня и мои потребности так же, как я принимала его. Даже после того, как меня уволили и я стала свободнее, я продолжала считать, что он отнимает у меня слишком много времени. Это, конечно, было ничтожным поводом для ссоры, но именно этого мне не хватало для полного счастья, а я хотела быть счастливой, и именно с ним. Он был первым мужчиной, с которым я начала встречаться после того, как мне поставили официальный диагноз. Мои прежние связи трещали по швам, рушились, как карточный домик, и мне страстно хотелось поверить, что я смогу, если захочу, построить крепкие отношения. Но я не знала, как нужно правильно обращаться с чужими романтическими чувствами.

И тогда я решила, что нам нужно выработать понятный обоим рациональный язык, чтобы лучше понимать друг друга. Я объяснила ему, что у нас не совпадают мотивы для встреч. Я воспринимаю мир не так, как он. Поэтому я предложила ему тратить один час на те дела, которыми он не стал бы заниматься, за каждый час, проведенный со мной. Я думала, что так он сможет посмотреть на ситуацию моими глазами. Не теряя времени даром, я составила список приблизительно из восьмидесяти пунктов, куда включила чтение литературы по моей специальности, фотографирование или прослушивание национального общественного радио. Мне в принципе было все равно, чем он займется, но хотелось показать, что мое время стоит примерно в два раза дороже, чем его.

Тогда меня удивило, что он отверг мое предложение. Сейчас я понимаю, что своим списком я оскорбила его чувства. Возможно, я надеялась, что он, как высокоэффективный аутист, воспримет мое предложение как попытку сохранить отношения, а не оскорбить его чувства. Я надеялась, что отношения с человеком с синдромом Аспергера не будут эмоциональным минным полем, как с эмпатом. Я искренне считала, что смогу построить с ним долгосрочные отношения. Теперь же я очень сомневаюсь, что я вообще смогу когда-либо построить серьезные отношения. Выйду ли я когда-нибудь замуж? А если да, то смогу ли продержаться в браке хотя бы несколько лет? Мне кажется, что единственное, чего я могу ожидать, – это серия болезненных разрывов.

Если дело доходит до разрыва отношений, хуже меня не бывает. Когда я теряю интерес к человеку, я вожу его за нос до тех пор, пока он не уйдет сам. Я ненавижу бурные эмоциональные сцены, поэтому предпочитаю терпеть ненужные отношения. Я не понимаю, почему люди так сильно расстраиваются, и терпеть не могу, когда они начинают плакать. Мне кажется, что люди делают это специально, – ведь они меня знают и понимают, что я все равно не восприму их чувства и эмоции. Для меня это равносильно тому, что инвалида-колясочника обвинят в том, что он не взбежал вверх по лестнице, а на ребенка рассердятся, что он родился девочкой, а не мальчиком. Как писал один из моих читателей: «Люди с дефицитом эмоций всегда приходят в отчаяние, сталкиваясь с эмоциональностью других. Это похоже на выслушивание проклятий на языке, которого не понимаешь». Действительно, заплакать в моем присутствии – это один из самых надежных способов рассердить, расстроить или вывести меня из себя. Из-за того, что я боюсь потерять самообладание и причинить вред, когда рассержена или расстроена, и чтобы избежать ненужных неприятностей, я стараюсь избегать и эмоциональных разрывов отношений.

Психологи считают, что социопаты не способны на любовь, но я не поддерживаю эту теорию. Просто они любят по-другому – более расчетливо и эгоистично, – не так, как эмпаты, но это не отменяет любви. Причины подобного умозаключения кроются в идее, что способность любить – это особый вид добра; и из представления о том, что любовь – это наивысший дар бескорыстия, а не эгоизма. У меня другое мнение.

Многие люди не заводят детей ради блага самих детей. Вы ничего не можете сделать тем, кого не существует. Дети, которые не появились на свет, никогда не заболеют, не будут мучиться, вызывая у вас душевную боль. Но, когда я вижу, как моя сестра непроизвольно расплывается в улыбке, глядя на свою светленькую, розовощекую годовалую дочку, я понимаю, что нет ничего более великого. Меня тоже переполняет чувство любви к маленькому, только недавно родившемуся существу, и я понимаю, что эту любовь провоцирует записанный в моей душе генетический шифр. Ее дочка максимально очаровательна. Когда я ее вижу, мои биохимические рычаги и гормональные кнопки приходят в действие, что вызывает у меня прилив радости. Щедрость и любовь – это побочные эффекты физиологических процессов. Биологи-эволюционисты давно ломают голову над адаптивной ролью любви и присущих ей проявлений щедрости и доброты. Они считают, что альтруизм способствует сохранению генов прямых родственников. Согласно теории совокупной приспособленности, человек склонен вести себя бескорыстно в отношении других в той мере, в какой это помогает выживанию его собственных генов. То есть с родными братьями и сестрами вы делите половину генома, поэтому готовы помогать им в большей степени, чем, например, двоюродным братьям, сестрам или племянникам. Однако эту гипотезу довольно жестоко критикуют. Некоторые ученые утверждали, что представленные в ней выводы не соответствуют математическим расчетам. Но, каковы бы ни были причины, я очень люблю племянницу и готова бескорыстно помогать ей во всем. Мне интересно дарить ей вещи, которые приносят ей радость, – это наполняет меня сияющим и светлым ощущением счастья. Вы можете назвать это состояние как угодно – высшей радостью или экстазом. Мы все хотим испытывать подобное, и социопаты в том числе.

Когда мне только-только исполнилось 20, я научилась любить девочку по имени Энн. У нее были красивые глаза и длинные волосы, которые то и дело падали ей на лицо. Она превосходно играла на одном из народных инструментов, который бы никогда не принес ей ни известности, ни славы. Но играла превосходно. Когда я в первый раз слушала ее игру, я чувствовала, как кожа покрывается мурашками, по спине пробегает холодок. Если я долго не виделась с Энн, мне становилось буквально физически плохо. Было просто невыносимо не прикасаться к ее бархатистой коже хотя бы один раз в несколько часов или просто не прислушиваться к ее дыханию. Мне казалось, что она первый человек, который по-настоящему меня понимает, и из-за этого я поверила ей, поверила так, как никогда и никому не верила в жизни.

Мы познакомились на музыкальном конкурсе, но она не обращала на меня внимания, пока я не сцепилась с одним участником группы – рыжеволосым музыкантом, без особых способностей, но с явными психологическими проблемами. Энн не стала сердиться на меня, ей лишь было любопытно. Для меня это был знак, что мы подходим друг другу. Она выразила удивление, когда любой другой осудил бы меня. Я спросила ее, почему мы до сих пор не подружились, понимая, что ей понравится такая прямота и смелость. Она и в самом деле была очарована. «Я не вижу причин, чтобы нам не стать подругами».

Следующие три с половиной недели мы провели вместе. Это было как раз в то время, когда со мной не общались в колледже из-за того, что я прочитала записи в дневнике подруги. В группе делали вид, что меня не существует. Прежде я не понимала, насколько я одинока и насколько мне не хватает дружеского общения. Я все время старалась быть рядом с Энн, настолько явно, что это не слишком понравилось ее друзьям, и они даже спрашивали, не надоела ли я ей. Они не могли понять, как такой хороший и добрый человек может дружить с такой отщепенкой, как я. Когда мы с Энн путешествовали на автобусе, я спала, положив голову ей на колени. Я испытывала умиротворение, о котором не ведала раньше. Я словно нашла наконец надежную гавань, где можно укрыться от бури, которая бушевала вокруг меня так долго, что я давно забыла, что значит плыть по морю в хорошую погоду и ощущать твердую почву под ногами. Когда я оказалась на тихом берегу, то отчетливо увидела, какой жалкой, мокрой и продрогшей я была, лишенная всякого нормального человеческого общения. Я больше не хотела испытывать подобное. Когда я вспоминаю первое время с Энн, я всякий раз ощущаю острую боль. Одиночество ощущается максимально невыносимым тогда, когда оно заканчивается, ведь пока человек с ним борется, он не видит всего ужаса ситуации.

В глазах Энн я была испорченной вещью, которую надо отремонтировать, и в какой-то степени ей это удалось. Благодаря ей я узнала, что есть более надежные способы удовлетворять мои потребности и что главное во всем этом – уметь контролировать свои действия. До знакомства с Энн я была страшно импульсивной. Я бросала на полпути все, что у меня не получалось с первого раза, и надеялась, что все решится само собой. Я могла путешествовать без денег. Я оскорбляла и задевала людей, и из этого не выходило ничего хорошего. Когда я стала задумываться об образе жизни Энн, я поняла: надо думать о будущем, потому что жизнь без планирования приносит лишь дискомфорт и разочарования. И мне стало интересно, почему я так долго терпела непрерывный дискомфорт.

В какой-то степени причиной стал наш с Энн разговор о вечности. Она сказала, что мы будем всегда любить друг друга – она об этом позаботится. Я никогда прежде не слышала, чтобы человек так уверенно говорил о неопределенных вещах. Я не поверила ей, но она словно прочитала мои мысли и добавила: «Не сомневайся, я говорю искренне и серьезно. Я буду любить тебя, даже если ты убьешь мою мать. Я не говорю, что ты непременно это сделаешь, очевидно, что это не так. Но если бы ты ее убила, то я бы страшно злилась на тебя, мне было бы очень больно, но я все равно продолжала бы тебя любить и ни за что не оставила одну».

Это звучало настолько абсурдно, что я захотела, чтобы это оказалось правдой. Я поверила Энн так, как никогда никому не верила. В отличие от других моих знакомых она не закрывалась от моих мыслей и часами слушала мои разглагольствования о «ломке чужих судеб» и других подобных увлечениях. Я с невероятным облегчением сбросила все свои маски, но все равно все время ждала, что последует негативная реакция. Я очень хотела испытать терпение Энн, чтобы доказать себе и ей, что она лжет, когда говорит о вечной любви ко мне. Я рассказывала ей даже самую неприглядную правду, признавалась во все новых грехах, но она не реагировала на меня с отвращением. Я привыкла, что люди относятся ко мне совершенно по-другому. Со мной перестали общаться только из-за того, что я заглянула в чужой дневник. Энн же не считала меня чудовищем. Хотя, может, считала, но прятала это за маской любви.

Благодаря ей я поняла, как легко давать, и я давала ей все, что могла. Я покупала ей обувь, готовила еду и возила в аэропорт. Я помогла ей с переездом, массировала ей плечи и выполняла мелкие поручения. Я наконец поняла того маленького мексиканца, который дарил мне карандаши и машинки, и поняла, почему люди, несмотря на все хлопоты, держат домашних животных.

Это было похоже на щенячью привязанность. Мы обе были еще детьми и вели себя как дети. Мне казалось, что то, что мы нашли друг друга, – это величайшее счастье. Ведь то, что мы разглядели уникальность друг в друге, делало нас самих уникальными и неповторимыми в собственных глазах. Энн видела хорошее даже в отъявленных негодяях. Ей нравилось любить людей, которых весь остальной мир считал отребьем. Ее искреннее намерение выслушать и понять меня – недобрую, но искреннюю – заставило меня поверить, что я никогда не причиню ей боль. Но, конечно же, я ошибалась.

Однажды мы ехали в машине и сильно поссорились. Энн заплакала. А я очень сильно разозлилась – ведь она прекрасно знает, как я реагирую на подобное. Мне показалось, что она предала меня, и мой мозг опустел. Я съехала на обочину, остановилась и велела ей выметаться из машины. Помню, как я нагнулась к ее двери и открыла ее, ощутив ядовитый городской воздух, проникший внутрь.

Энн закричала:

– Что с тобой не так?

Меня это задело. Я думала, она и сама знает.

– Ты правда хочешь вышвырнуть меня из машины в незнакомом городе? – Я слышала обвинение в ее голосе.

Я и сама не поняла, что на меня нашло. Я не понимала, что она мне говорит, но поняла, что она осуждает меня. Она так долго решала, хороший я человек или плохой, и наконец осознала, что плохой. Я не думала, что она когда-нибудь сможет сделать подобное. Тогда я подумала, что она не отличается от других. Я могла бы избавиться от нее, и она бы тоже навсегда оставила меня в покое, а я освободилась от тех чувств, которым она меня научила. Я смотрела на нее: на ее заплаканные глаза, растрепанную одежду, словно пропитанную слезами. Я могла бы избавиться от нее, причем очень легко…

– Нет, конечно, нет. Закроешь дверь?

Она захлопнула дверь.

В тот момент я могла бы ее ударить, так что Энн следовало быть осторожной, если она собиралась и дальше меня любить. Но я поняла и кое-что еще. Я поняла, что она, как и всякий другой человек на ее месте, приблизившись к потаенным уголкам моей души, сделала их более ценными для меня самой. Именно тогда я стала относиться к Энн как к личности, а не как к средству исцеления. А если она личность, такой же человек, как и другие люди, значит, я смогу научиться ладить и с ними.