Читать книгу "Осколки Нашей Реальности"

19
Нежность

Влажный холод туманного сентябрьского утра проникал через слегка опущенное затемненное стекло серой машины, которую Каспар взял напрокат.

Такой же плотный туман, вспоминал Александр отчет, окутывал район Куксхафена в день рокового для британских войск наступления. Девять убитых прямо в своих горгонах солдат, сожженные германцы и предательница, перешедшая на их сторону. Делинда рвала и метала, узнав о позорном проигрыше в Куксхафене. Успокаивало ее лишь то, что бессильные перед их мощью враги в полной мере, до горячей бесконтрольной дрожи и замирания сердца, познали, на какую жестокость способны британцы, и поняли, что, будь их воля, вся Германская империя обратилась бы в пепелище.

Германцы и не подумали праздновать победу, ставшую возможной благодаря некогда вражескому солдату. Куда больше их волновала настоящая чудовищная сила британцев, которой они не могли ничего противопоставить.

«Не думай об этом, – заклинал себя Александр. – Дела подождут. Сегодня о другом».

И вдруг в голове его проскользнула тревожная мысль: «Интересно, как там Саша?»

Они не спеша выехали из Лондона в сторону городка Мейдстон и остановились на светофоре.

– Ехать еще около сорока минут. Поспи пока. – Не отпуская руль, Каспар взял с заднего сиденья плед из искусственного меха с угольным отливом и протянул сонному Александру. – Вот, держи. Сегодня довольно прохладно.

– Обещали дождь. – Александр укрыл ноги пледом и зевнул в ладонь, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. – Нужно успеть погулять в японском саду.

– А после сразу к моей знакомой. – Каспар кивнул, и машина тронулась.

Александр, как это всегда с ним бывало после дневного сна, удивился тому, как быстро пролетели сорок минут. Когда машина остановилась на парковке и все в салоне стихло, он распахнул глаза и снял с себя плед.

Они вышли из машины, едва ли не синхронно застегнули свои пальто и поправили шарфы, а затем прошли к красным японским воротам тории, за которыми на территории всего пять гектаров простирался вечноцветущий сад, пестрящий зелеными, красными и оранжевыми красками. Людей было меньше, чем они ожидали: большую часть распугал обещанный синоптиками дождь, который пока, судя по сероватым клочкам облаков на фоне бледно-голубого неба, не собирался загонять людей в дома.

Они прошли по высокому изогнутому красному мосту. Александр задержал взгляд на беседке с крышей в стиле пагоды и подошел к красному клену рядом, чтобы рассмотреть его красоту.

– Лучшим временем для посещения считается весна. – Каспар встал рядом с ним. – Все пробуждается после зимнего сна, цветут сакура и азалии. Нам обязательно нужно вернуться сюда весной. Да и зимой интересно посмотреть.

– Обязательно. – Александр бессознательно улыбнулся ему. – Ты бывал здесь раньше?

– Знал смотрителя сада. Его основали шесть японских садовников. Для них настолько важна сохранность каждой веточки и листика, что раз в два года приезжает проверка из Японии.

Александр развернулся к пруду, что был расположен напротив клена, и, привлеченный снующими карпами кои, подошел к нему ближе и присел на корточки.

– Никогда раньше не видел их вблизи, – вздохнул он восхищенно. – Золотые, белые с красными пятнами.

– Они бывают самыми разными.

– Их тоже привезли из Японии?

– Да, из Ниигаты.

– Ты столько всего знаешь. А я, принц, даже рыб этих толком не видел.

Каспар уловил в его тихом, сдавленном голосе нотки грусти и разочарования, какие слышал неоднократно на протяжении десяти лет службы. И ощутил радость, оттого что настал день, когда он, избегая формальностей, долгих вступлений и метаний между лучшими вариантами ответа, мог сказать ему задорным тоном как близкому, любимому человеку, которым Александр являлся:

– Ничего. Все впереди. – Шульц сел на корточки рядом. – Мы обязательно с тобой прокатимся по всем местам, по которым только захочешь, и ты увидишь все, что тебя заинтересует. Ты еще очень молод, так что… – Он вдруг замолчал. Напоминание Александру о его молодости повлекло за собой печальное напоминание самому себе о зрелости. И вновь перед глазами возникло зеркало, глубокие тени, изобличающие незаметные при дневном свете особенности, приобретаемые с возрастом.

– Что такое? – Александр заметил, как переменился его взгляд.

– Задумался. – Каспар хлопнул себя по колену и встал. – Идем дальше?

– Да.

Они медленно зашагали вдоль водоема. Тишина в этом месте была особенной – легкой и блаженной. Александр вновь заметил, каким удивительным свойством обладает любовь. Где бы вы ни находились – в лабиринте ночью, в японском саду под мрачнеющим небом или даже в спальне, – это место станет для вас одним из лучших на земле, если в нем увековечены приятные моменты, куда вы каждый раз мысленно возвращаетесь в поисках успокоения. Александр надеялся, что когда-нибудь таких мест и моментов станет настолько много, что он не сможет держать в голове каждый из них, и в памяти останутся лишь самые яркие. Он посмотрел на Каспара, будто хотел убедиться в реальности своего счастья, и взял его за руку, заметив, как уголки рта Шульца дрогнули в улыбке.

Разные мысли посещали Александра, когда он любовался им, и от некоторых из них его щеки загорались стыдливым румянцем, а пальцы неосознанно сжимали руку Каспара крепче.

Александр вспоминал забавное, но больше болезненное время, когда даже от легкого прикосновения к своему тогда еще телохранителю он терял самообладание и мог лишь мечтать о признании, объятиях и поцелуе. Теперь же он чувствовал, что и всего этого ему мало.

– Знаешь, это отличное место не столько даже для отдыха, сколько для размышлений. Когда-то я приходил сюда подумать о жизни и всегда уходил посвежевшим.

– Место и правда чудесное.

– Но холодает. Думаю, нам пора. Там через дорогу небольшая кофейня. Возьмем кофе с собой?

– Я буду капучино с карамельным сиропом.

– Я тоже.

Стоило выехать на трассу, как дождь забарабанил по переднему стеклу и крыше машины. Александр вновь укрылся пледом и, потягивая кофе, любовался мелькающими размытыми пейзажами, точно заштрихованными масляными картинами, вбирая остатки сладостного чувства от общества любимого человека. Ведь всего через час на суд психотерапевта придется вынести из чулана подавленных воспоминаний всю жгучую боль, что кипела и разъедала его с самого детства; боль, которую вновь предстоит пережить. Как же он хотел, чтобы в эти непростые моменты рядом был Каспар.

Избегая любых новостей, способных хотя бы поверхностно затронуть войну, Каспар включил радио на станцию с музыкой начала двадцать первого века. Гнетущее безмолвие сохранялось между ними до тех пор, пока они не остановились у небольшого одноэтажного бежевого здания с табличкой «Психологический кабинет Терезы Мартин».

– Она добрый, понимающий человек и отличный специалист. Отучилась и на психолога, и на психиатра. Я попросил ее провести сеанс анонимно, так что она не будет видеть тебя, но ты сможешь видеть ее. Не будь сеанс анонимным, ты мог бы выбрать себе подходящий по атмосфере кабинет.

– Спасибо. – Александр отстегнул ремень безопасности. – Сколько будет стоить сеанс?

– Для тебя нисколько. Она проведет его бесплатно.

– А ты будешь со мной?

– Я побуду за дверью.

– Хочу, чтобы в первый раз ты был со мной.

Каспар нежно взял его за руку, не прерывая зрительный контакт.

– Если тебе будет легче, я готов. Мне казалось, без меня будет проще. Возможно, возникнут темы, о которых, как ты решишь, я не должен буду услышать.

– Мне нечего от тебя скрывать.

– Дело вовсе не в доверии. Я хочу сказать, если почувствуешь, что разговор затрагивает темы, о которых мне лучше не знать, смело скажи, и я выйду.

По телефону Каспар сообщил Терезе об их прибытии. Спустя минуту они зашли внутрь и прошли по узкому светлому коридору. В конце находились две одинаковые серые двери, Каспар открыл правую, и они очутились в бежевой комнатке; в ней было всего шесть предметов интерьера: диван с велюровой обивкой у стены с авангардной картиной, тумба с лампой и два горшка метровых фикусов в углах у зеркала Гезелла, показывавшего им Терезу – женщину пятидесяти лет, сидящую в кресле, – и скрывавшего их от нее.

– Здравствуйте! – Александр, немного смущенный, сел на диван.

– Добрый день, – отвечала она низким голосом. – Я Тереза Мартин.

– Приятно с вами познакомиться.

– Мне тоже. – Она взяла с тумбы рядом блокнот и вооружилась ручкой. – Когда-нибудь ранее бывали на консультациях у психологов?

– Никогда, к сожалению. – Александр сцепил пальцы в замок и опустил взгляд. – Поэтому, если вы не против, Каспар побудет рядом в первый раз.

– Если это поможет вам справиться с волнением и раскрыться, то я только за. Мне вы можете рассказать что угодно. Я не буду вас осуждать и критиковать. Помните, что я хочу вам помочь.

– Я даже не знаю, с чего начать.

– Понимаю. Я помогу вам. Скажите, что сподвигло вас обратиться ко мне? Что стало последней каплей?

Александр замер, стараясь вспомнить подробности кошмарной ночи и тот самый триггер, после которого он полностью признал свою беспомощность в борьбе со своими чувствами.

– Я… – Он взглянул на слегка взволнованного Каспара, и тот взял его за руку. – Я совершил много плохого, но не по своей воле. Причинял людям боль. Меня вынудили обстоятельства. Я чувствую себя конченым эгоистом и преступником. Мне снятся кошмары, мучает совесть. – Слезы выступили на его опущенных в пол глазах, горло изнутри словно кромсали ножами, боль была столь мучительной, что голос его предательски затихал через каждые пару слов, и исповедь получалась отрывистой и медленной. – Я в ловушке. Живу в нескончаемой тревоге. Я забыл и, если честно, никогда по-настоящему не знал, что это такое – спокойная жизнь. Когда ты не думаешь на десять ходов вперед, чтобы сразу определить, будет ли мне сейчас худо от какого-то простого поступка или пронесет. Чтобы получить спокойную жизнь, я должен завершить дело, но… Но даже когда я якобы получу жизнь без волнений, я всегда буду помнить о том, какой ценой она мне далась.

Он склонился над коленями и схватился за волосы.

– Мне постоянно хочется плакать, – выговорил он, задыхаясь. – Я так устал, что вижу выход только в одном – в уходе из жизни. – Он почувствовал, как рука Каспара сжала его плечо. – Но я не могу. И в душе – не хочу. Я хочу жить, как другие. Знаю, у всех своя боль, и нам может порой казаться, что нет ничего тяжелее и важнее наших проблем. Просто… Жаль, я не могу рассказать вам обо всем, мисс Мартин, чтобы вы по-настоящему поняли, как тяжела моя ситуация, какая огромная ответственность на мне лежит. А ведь я не был к ней готов. Она просто свалилась на меня, и я должен переступить через себя, но сделать что положено. Но я через себя давно переступил. Не знаю, что может мне помочь. Не знаю!

Отрывками в голове проносились воспоминания из нелегкого детства. Как наяву Александр видел стервозную юную Делинду, подстрекавшую недовольного его рождением отца, и мать, которая долго сопротивлялась их негласному сговору против ее сына, а затем сдалась и увидела в нем олицетворение всех своих бед и несчастливо сложившейся жизни. Хотя Тереза ждала от него откровений, его терзало едкое ощущение, что он вовсе не изливает душу, а ноет и вызывает и в ней, и в Каспаре неприязнь и утомление. Нет, все-таки зря он позвал Каспара. Не должен он слышать его жалобы на свою ничтожную жизнь. Это лишь разочарует его и оттолкнет, и в какой-то момент Шульц поймет, что не желает тратить время на слабака вроде него.

Александр не видел, с каким искренним сочувствием смотрела Тереза, как и не видел огорчения на лице Каспара.

– Не хочу показаться нытиком…

– Почему вы считаете себя нытиком? – перебила его Тереза мягким тоном.

– Ну… – Александр на мгновение растерялся. – На жизнь жалуются только слабаки.

– Вы и о других такого мнения? – спросила она без упрека. – Если бы вы услышали все это из уст друга, вы посчитали бы его нытиком?

– Конечно, нет. Я бы посочувствовал ему и постарался помочь.

– Тогда почему вы серьезно относитесь к чужим проблемам, а свои так жестоко обесцениваете и считаете их выражение нытьем?

Ошарашенный этим вопросом, Александр поднял на нее растерянный взгляд и всхлипнул.

– Вы не любите себя, верно? – спросила Тереза осторожно.

Александр закивал:

– Не люблю.

– Почему?

Вновь тишина. Тереза сделала пометки в блокноте и вернулась к вопросам:

– Вас любили родители?

– У меня была и… до сих пор есть одна особенность, которая внешне незаметна. Из-за этой особенности отец… Он невзлюбил меня и часто унижал, говоря, что мне не быть настоящим мужчиной, что я… – Александр поднес побелевший от напряжения кулак к губам. – Что я уродец. Что я не нормальный человек. «Маленький больной уродец» – так он говорил. Угрожал, что не оставит мне ни фунта. Говорил, что ему за меня стыдно. Что у меня и вид, и сущность жалкие. Что лучше в нашем мире вообще не иметь сына, чем иметь сына вроде меня. Говорил, что лучше бы я не рождался. Что нужно было сделать аборт. Что, когда я родился слабым, не нужно было меня спасать. Убеждал маму, которая меня любила и защищала, в том, какой я мерзкий выродок, недостойный ее любви. Отец был ненормальным и срывался на ней. Они часто ссорились. Иногда я слышал лязг и грохот, будто ломалась мебель. Мама часто плакала. На ее руках были синяки. Думаю, они были и на ногах, и на теле. Когда папа умер, она очень изменилась и начала видеть корень всех бед во мне.

Слезы непрестанно скатывались по его щекам. Он вытирал их вновь и вновь, пока ладони не стали мокрыми, и каждый раз без толку: не проходило и минуты, как щеки вновь становились влажными.

– Ваша нелюбовь к себе – плод чужой беспочвенной неприязни, – подытожила Тереза рассудительным тоном с нотками сострадания. – Вас годами убеждали в том, что вы именно такой, как вы рассказали, «уродец», и вы приняли чужие слова за чистую монету. Но в душе вы ведь знаете, что это неправда, верно? Вы знаете, что все это лишь убеждения вашего психически нездорового отца, выплескивавшего свою агрессию на вас с матерью. Ложное знание вашего «уродства» и того, что вы недостойны любви, засело очень глубоко. Постоянная тревога возникла из-за регулярных стрессовых ситуаций, которые создавал ваш отец, и вы с детства не представляете спокойной жизни. Вам кажется, что постоянное напряжение – неотделимая ее часть. Даже когда все хорошо, вас не покидает ощущение, будто над вами нависла угроза. И в то же время вы на примере других видите, что бывает иначе.

– Верно.

– Вы вовсе не нытик. – Тереза подалась чуть вперед. – Ваша боль имеет свой вес, избавление от нее важно для вас, а пока вы будете обесценивать ее, ничего не выйдет. Она имела накопительный эффект. Обычно, когда достигается предел, люди делятся на три типа: те, кто свою боль проецирует на других и заставляет их испытать то же, что испытали они, – так они получают облегчение; те, кто, испытав боль, старается огородить от нее других (такие люди часто страдают синдромом спасателя, хотя на деле сами нуждаются в помощи); и те, кто полностью замыкается в себе, не видит никакой радости в жизни, не ждет от нее подарков, считает себя ничтожеством. Появляется тяжелая апатия и пропадает желание менять свою жизнь, потому что кажется, будто ничего не получится. Вы, судя по всему, на пути к третьему варианту. Угрызения совести, если вы вынужденно совершаете какой-то плохой поступок, тому доказательство.

– Но я не хочу замыкаться. Я хочу жить обычной, спокойной жизнью.

– Не буду врать: учитывая, что вы, по сути, не знаете, что такое здоровая жизнь без токсичных контактов, это будет непросто. В вашем детстве были люди, которые помогали вам справиться с трудностями?

– Да, – Александр окинул Каспара благодарным взглядом и прижался к его плечу, – да, был такой человек. Если бы не он, не представляю, что бы со мной случилось.

– Это хорошо. Вы поддерживаете с ним общение?

– Да.

– К чему я спрашиваю: в этой ситуации вам нужен проводник – близкий, которому вы полностью доверяете и который мог бы вам помочь выйти из этого состояния. Видите ли, психологические сеансы дают вам эмоциональную разгрузку, позволяют иначе взглянуть на больные темы, а я задаю наводящие вопросы, даю анализ и направляю вас. Возможно, это прозвучит грубо, но в нашем деле решающую роль играют пациент и его желание выйти из трудной ситуации и справиться со своими чувствами. Это командная работа, причем довольно долгая. Но мы справимся. Труднее всего начать. – Тереза улыбнулась и сделала новые пометки.

– Вы правы, мисс Мартин.

– Касательно ваших суицидальных мыслей. Вы не хотите убить себя. Вы хотите убить то, что причиняет вам боль. Вы хотите конца своих проблем и начала новой жизни. Что вы получите, если умрете? Ничего. Совсем отчаявшийся человек подумает: «Вот и прекрасно! Это то, чего я хочу». Но если взглянуть на то, что стоит за этим желанием, мы услышим панический крик о помощи. Никто на самом деле не хочет умирать. К сожалению, мы не знаем, о чем думает и что испытывает человек за секунду до того, как разобьется или утонет. К сожалению, мы не можем спросить мертвых, довольны ли они своим решением. Какую проблему вы решите, если умрете? Никакую. Вы их не решите, вы просто сбежите от них. Вас сначала может устраивать такой вариант. Что плохого в побеге, да? Но куда вы собираетесь в итоге прибежать? Что будет после вас? И что будет после того, как вы пересечете черту? Покой? Пустота? Вы ведь точно не знаете, каким окажется конечный пункт. Неизвестность пугает. Пугает и то, что если после будет нечто большее, чем пустота, вы можете пожалеть о том, что сделали. Жизнь более хрупка, чем кажется, и это делает ее бесценной. Вы всегда успеете «убежать» от своих проблем, но вернуться – никогда. Ваш уход – добровольный или естественный – неизбежен. Каких бы мировоззрений ни придерживались люди, их всех пугает смерть. Просто каждый понимает это в определенной ситуации. Душевная боль и отчаяние опасны. Они притупляют чувство страха. В такие моменты главное ответить на несколько вопросов: что придает вашей жизни смысл? Что вы ожидаете увидеть после своей намеренно прерванной жизни? Станет ли вам легче? Решит ли это проблему? Что вы упустите, изчезнув? Сама проблема – она вообще сто́ит вашей бесценной жизни?

Александр был в ступоре. Он еще ни разу не заходил дальше первого вопроса. Единственный, кто удерживал его от тяжелых мыслей все это время, сидел рядом, держа его за руку.

– Какого бы мнения вы о себе ни были, знайте, что вы неповторимы и ценны, – продолжала Тереза. – Это факт. Даже настоящие мерзавцы, достойные смертной казни, все еще остаются людьми, хоть, возможно, не по человеческим понятиям. Ваша любовь к себе не должна происходить из любви других людей к вам. Вы не должны любить себя только тогда, когда кто-то любит вас или проявляет к вам внимание. В первую очередь вы должны полюбить себя таким, какой вы есть.

– Жаль, что нельзя себя убедить в этом сразу. Бывают моменты, когда накатывает такое отчаяние, что проблемы кажутся нерешаемыми и появляется навязчивая мысль совершить непоправимое.

– Я понимаю вас. Как я и говорила, ваш случай имел долгий накопительный эффект едва ли не с рождения, поэтому на полное лечение вашей души и разума потребуется время. К сожалению, все проблемы действительно идут из детства или подросткового периода, а все остальное строится уже на этом. Это все равно что залить кривой фундамент и построить на нем такой же кривой дом. Иными словами, исправить очень трудно. Но все-таки возможно. Ни в коем случае нельзя бросать.

– Знаете, я занимался самолечением. Принимал один препарат. Правда, я сам его себе назначил.

– В таком случае это не лечение. Вы притупляли боль, но не лечили ее. К сожалению, в вашем случае мало слов, самоанализа и саморазвития. Придется выписать вам препарат, который по окончании курса избавит вас от тревожности и навязчивых мыслей. Только не бросайте сразу, как только почувствуете улучшение. Это очень распространенная ошибка. Вам нужно дойти до конца.

– Я понимаю. Постараюсь придерживаться указаний.

– По поводу того, что вас вынуждают делать то, чего вы не хотите. Не зная обстоятельств полностью, очень сложно вас направить, но вы сами видите из этого выход?

– Нет. Только терпеть. И это невыносимо. Я словно не хозяин своей жизни. – Александр откинулся на спинку дивана. – Впрочем, я никогда им и не был. Все всегда решалось за меня. На самом деле, я не умею жить.

– Потому что вы еще не начинали делать это по-настоящему. Как вы в таком случае научитесь?

– Как начать делать это, когда ты уже взрослый человек и только слышал о том, как это делают другие?

– Все сводится к вашему желанию, к вашему проводнику и к его желанию помочь вам. Если он у вас есть, то это уже решает многое.

– Да, мне очень повезло.

– Нет, не повезло. Вы были этого достойны.

Александр и Каспар не сдержали теплых улыбок.

– Возможно, вы совершаете плохие поступки, но вы не плохой человек, раз вас терзает совесть. Позволю себе перейти профессиональную черту и заявить это со всей уверенностью, потому что иначе Каспар вряд ли привел бы вас ко мне. – Тереза коротко хихикнула. – Осталось ли еще что-то, чем вы хотели бы поделиться, разобрать?

Давящая атмосфера, что снедала Александра вначале, исчезла, сменившись новыми проблесками надежды и разгорающимся в груди желанием жить. Ему показалось, он рассказал все, что хотел:

– Думаю, что нет. Пока нет. Возможно, я позже вспомню что-то.

– Так обычно и бывает. Далеко не всегда удается разобрать все на первом сеансе. Пациент может о чем-то забыть. Но я с вами не прощаюсь. Как возникнет желание или необходимость, свяжитесь со мной. Если не сможете прийти, то позвоните. У Каспара есть мой номер для видеосвязи.

– Спасибо большое за помощь! – Александр встал с дивана, Каспар вслед за ним.

Тереза кивнула и закрыла блокнот.

– Рада была вам помочь. Я выпишу вам препарат и назначения и передам их Каспару.

– До свидания, мисс Мартин.

– До свидания!

Каспар проводил его до машины и зашел в небольшой светлый кабинет Терезы. Она только что получила распечатку с назначением и развернулась к нему.

– Ну привет.

– Здравствуй. – Он принял от нее лист бумаги.

– Каждый день принимать по одной таблетке утром в течение двух недель. Нельзя пропускать ни дня.

– Хорошо. – Он сложил бумагу пополам и спрятал в большом внутреннем кармане пальто. – Спасибо, что приняла. Сколько с меня?

– Для хороших старых друзей нисколько. – Тереза промочила горло газированной водой и чуть сморщилась. – Хочешь знать мое личное мнение об этом парне?

– Надеюсь, оно не плохое. – В голосе Каспара, скрытые за насмешкой, слегка различались напряженные нотки.

– Нет. Его очень жаль. Чувствуется, что рассказанное им – лишь вершина айсберга. По голосу я определила, что он совсем юн. Пока в полной мере не знаю, через какие чудовищные испытания ему пришлось пройти, но точно могу сказать одно: ему очень нужна поддержка. Сейчас он воодушевлен, ему может стать легче, но пройдет немного времени, и все начнется снова. – Тереза окинула Каспара многозначительным взглядом. – Хорошо бы, чтобы тот самый человек, который его давно поддерживает, был рядом.

Шульц сделал вид, будто не понял ее намека:

– Я думаю, они поговорят об этом.

Тереза улыбнулась, и вокруг ее рта проступили морщины.

– А ты со мной ни о чем не хочешь поговорить?

– Не нуждаюсь, спасибо.

– Ладно. Ты знаешь, я всегда выслушаю и помогу разобраться.

Каспар вернулся в машину, передал Александру назначение и завел двигатель.

– Вот. Сейчас предлагаю поужинать в кафе или в ресторане – в каком захочешь, – а потом заедем в аптеку и купим препарат.

Александр сидел молча, натянув плед до подбородка. Он украдкой взглянул на Каспара и произнес:

– Спасибо, что ты рядом. Мне правда стало лучше. По крайней мере, я взглянул на свою жизнь по-новому, и все больше не кажется мне настолько безнадежным.

– Тебе не за что меня благодарить, Александр. Это только начало. Надеюсь, ты не бросишь лечение.

– Не брошу. Обещаю, я пройду весь курс до конца.

После легкого ужина в загородном кафе они заехали в аптеку в паре кварталов от дома. Несмотря на намерение Каспара купить препарат, Александр поблагодарил его за заботу и настоял на том, чтобы сделать это самому. Не дожидаясь ответа, он вышел из машины и спустя несколько минут вернулся с бумажным пакетом. Он вскрыл матовую белую коробку и достал два маленьких блистера с крохотными, как бусинки, таблетками, не вызывавшими веры в их чудодейственность. Александр спрятал коробку обратно в пакет, и когда в легком, непонятном Каспару смятении прижал его к груди, Шульцу показалось, что в нем есть что-то еще.

Каспар включил радио, и дивная пьянящая музыка исполнительницы старых лет, Ланы Дель Рей, полилась неспешной рекой.

– Песня моей юности, – отметил он с улыбкой. – Даже спустя столько лет Лана остается иконой музыки.

– Да, песня очень красивая. И слова тоже… – Александр не успел договорить, когда, будоража до легких мурашек, под восхитительную ритмичную мелодию скрипки зазвучал припев:

 
Will you still love me
When I’m no longer young and beautiful?[1]1
  Отрывок из песни Lana Del Rey – Young and Beautiful.


[Закрыть]
 

Отчего-то сердце обдало приятным жаром. Александр взглянул на Каспара, и по его нежной улыбке понял, что тот испытывал то же самое.

Их чувства и порожденные ими сомнения словно обрели голос, и в нем они нашли облегчение.

Они вернулись домой к восьми, включили телевизор в гостиной. Поведение короля казалось Каспару странным: он то опускал застенчивый взор, то будто избегал разговоров. Его движения, будь то шаг или мановение руки, были то плавными, то неожиданно резкими, и сам Александр, точно озабоченный неразрешимой дилеммой, искал успокоения в одиночестве. На вопросы о том, что гложет его, он отвечал сухо, давая понять о своем нежелании говорить об этом.

Наступило время сна. После душа Каспар, как это обычно бывало, засел с классическим романом в кресле, а Александр пошел в душ. Он зашел в прохладную кабину и включил тропический душ. Теплые капли, точно грибной дождь, неспешно падали вниз, разбиваясь о его макушку и опущенные плечи. Он взглянул в свое отражение в темном зеркале сбоку. Если бы пришлось описать себя для кого-то, он бы сказал: четыре тощие палки – две подлиннее, две покороче, – воткнутые в несуразную прямоугольную коробочку с помятыми ребрами, вдавленными стенками, да уродливая болванка на спичке с подобием жалкой попытки нарисовать черты лица. Вот только у автора, вероятно, был скудный рисовальный набор.

Ключицы выглядывали так, что за них можно было взяться; ударься кто-то о его острые плечи, и он бы решил, что задел дверной косяк; легко различимые под бледной кожей ребра, стоило Александру выпрямиться, проступали сильнее, вызывая в своем хозяине отвращение к собственному телу. Единственное, чем он мог в себе гордиться, – лебединая шея и длинные пальцы. Такие же изящные и хрупкие.

До чего же худощавым и непривлекательным было его тело, думал Александр. Не может оно вызвать ни симпатии, ни желания. Он тут же отбросил уверенность в том, что однажды предстанет перед Каспаром обнаженным. Мысли о своем явном несовершенстве и уродстве атаковали его с такой силой, что стена принятия, выстроенная им и Терезой, мгновенно пала, и он вспомнил обо всем, что мучило его и осталось в темном чулане подавленных воспоминаний: изнасилование няней, издевательства и манипуляции сестры, «обряды очищения». Как хотелось ему сорваться обратно к Терезе и излить ей истерзанную душу, наглотаться таблеток, чтобы запереть навязчивые мысли и накатывающие неконтролируемые приступы тревоги.

Уродец. Точно, отец был прав.

Туго затянув пояс халата, Александр остановился у распахнутой внутрь двери в спальню и посмотрел на Каспара. Если существовал мужчина идеальнее Шульца и телом, и душой, то он, должно быть, вознесен до ангелов. В нем не было изъянов, и потому рядом с ним Александр чувствовал себя несовершенным, и союз их порой казался ему ошибкой. Было ли это частью навязчивых мыслей, подкрепленных постоянной тревогой, о которой говорила Тереза, или же правдой, он не мог разобрать. Он знал лишь три неопровержимые вещи: что любит его, любим сам и что горячо, до болезненной дрожи в коленках жаждет с ним слиться. Но неидеальное тело останавливало его. Никогда еще он не стеснялся так, как после осознания своих чувств.

Скрыв покрытую шрамами грудь под халатом и запахнув его до самой шеи, Александр выключил свет, прошел в комнату и остановился у прикроватного комода.

– Как ты? – Каспар отложил книгу и включил настенную лампу у кровати.

Александр вытащил из выдвижного ящичка блистер с новым препаратом. Каспар медленно встал с места.

– Я хочу принять их сейчас. Всего одна таблетка в день утром. Даже не верится, что сработает. Мне вообще порой не верится, что все это может закончиться когда-нибудь. Я иногда даже теряюсь в выборе, когда представляю конец.

– В выборе? – Каспар приблизился к нему.

– Да. – Александр положил препарат обратно. – Мечты мечтами, но что именно я буду делать, когда освобожусь. Что… Что мы будем делать?

– Уедем в США, если ты, конечно, хочешь. – Каспар сел на кровать. – Поселимся в маленьком уютном городке. Заберем девочек.

– О, девочки. – Александр по-доброму усмехнулся, развернулся к нему лицом и обхватил края тумбы. – Я представляю наше первое знакомство. «Привет, я Александр. Бывший король Великобритании и теперь…» – Он вдруг замялся и раскраснелся.

– И теперь?.. – Каспар вопросительно вскинул бровь, не переставая улыбаться.

– Тебе лучше знать. Думаю, лучше именно тебе представить меня. А еще лучше подумать об этом, когда тот самый день настанет. Но порой мне кажется, что этого и вовсе не произойдет. – Александр вновь до самой шеи закрыл халатом костлявую грудь.

Каспар подошел к нему так близко, что стоило бы Александру подняться на цыпочки, их губы встретились бы в поцелуе. Под пушистым веером его темных ресниц он не видел, с какой печальной нежностью Каспар смотрел куда-то вниз, а затем, аккуратно раздвинув халат так, что выглянули шрамы, спросил:

– Зачем ты прячешь их от меня? Ведь я видел их множество раз.

– Что-то изменилось.

– В тебе или во мне?

– В нас обоих. Но особенно во мне.

Каспар, казалось, и без слов разгадал причину его терзаний:

– Ты стесняешься своего тела и не любишь себя, так? Как и говорила Тереза, твоя любовь к себе не должна зависеть от любви к тебе окружающих. Даже моей. В первую очередь именно ты должен любить себя.

– И как начать? Просто любят обычно за что-то. Любовь заслуживают.