Читать книгу "Достигая крещендо"

Разумеется, после концерта, проводив ее до дома и робко попрощавшись, я, задумчиво сидя в своей комнате и вспоминая улыбку Инги, получил от нее теплое сообщение со словами благодарности за прошедший вечер. Сразу за этим появилось ее стихотворение:

 
Она могла быть очень милой
Хоть неприглядной, но красивой
Без лишних красок и стекла
Могла порадовать она.
Она была, как солнца лучик,
Светилась в каждом новом дне.
Но вдруг пришли большие тучи
И разразились на земле.
А мир ее испортил смело,
Он душу вынул из нее.
И, издеваяся умело,
Всю красоту убил ее.
Заботы, суета, тревоги,
Семья, копания себя.
И нет ни собственной дороги
Ни осознания «кто я».
Так и смирилася с судьбою,
И отказалась от борьбы,
А свет тепла в душе порою
Мог испариться в никуды.
А мог убить ее смятенье,
Разрушить тот бесцельный путь,
Искоренить ее сомнения,
И из беспамятства вернуть.
Но все это: мечты, желанья
Зависят только от нее.
И лишь пустое созиданье
Не поведет ее вперед.
И что ей остается делать,
Как истину открыть в вещах?
Лишь осознанием простого понять,
Что все в ее руках.
 

Честно, я был поражен этими откровенными строками, отправленными мне с пониманием того, что мне можно доверить эти интимные переживания и мысли. Это было сильно и смело. В стихотворении виделись переживания и тревоги, чувствовались какие—то внутренние дисциплинирующие ограничения и самокритичное отношение к себе вместе со стремлением к развитию и росту. Конечно, стихи не лишены пафоса, но в них чувствуется талант и душевная глубина автора. Инга через них раскрывалась для меня с новой стороны – стороны творческой личности, позволяющей вырываться своему творчеству лишь изредка. Думаю, она стеснялась своего таланта, как стесняются многие способные люди, оставляющие пространство для творчества менее одаренных, но более наглых, таких, как я. Хотя мои стихи проигрывали ее стихам практически во всем… На это я ответил своим стихотворением, придуманным очень быстро – очевидно, чем было вызвано мое вдохновение.

 
Друзья мои, я просто гений…
Таким, увы, живется тяжело —
Мы видим в окружающих лишь тени,
Бездушное, тупое естество.
 
 
Однако люди не совсем пустые
(У них есть чувства, голос и душа),
Небесполезные и вовсе непростые,
Чуть проще нас, но тоже божества.
 
 
Друг друга гении поймут на полуслове,
Комфортно им общаться меж собой,
Но, выходя на свет людей убогих,
Теряют гении задор свой боевой.
 
 
Но это состояние бездарно
Не надо отделять себя от «них» —
Такая жизнь пройдет для нас напрасно:
Брат Гений, разбирайся в «остальных»!
 

И да, возможно мой ответ имеет самолюбование, однако, я протягивал ей руку, предлагая в стихах, метафорично, идти рядом. Видимо, она поняла весь мой незамысловаты посыл и написала: «Спасибо, Саш, просто за то, что ты есть».

«Лучший комплимент для меня) — ответил я. – Спокойной ночи».

В тот день я был очень счастлив…

– 13 —

Современный кинематограф вызывает у меня раздражение. Я сторонник академического искусства, хоть и понимаю, что оно само по себе двигается вперед и развивается из века в век. Но искусством фильмы российского производства назвать очень трудно. Уровня гениальности, конечно, нам не видать долго, пока не изменится политический, а, следовательно, и творческий климат, но и с качеством наши киноделы до сих пор не знакомы.

Кино вообще безусловное орудие пропаганды. Пропаганды либо идей государственных, либо идей нравственно—философских. Но любая пропаганда все равно должна быть качественно снята, с эстетическим построением вкусного кадра. В противном случае пропагандистский фильм (в смысле государственном) обречен на критику – таковы, к сожалению, все урапатриотические фильмы о Великой Отечественной войне, в них часто нет логики и присутствуют откровенно мерзкие сценарные ходы. Или бездарные и пошлые агитки послекрымского периода – они вульгарны и кричаще некрасивы. Согласитесь, довольно странно видеть как власть, широко отмечающая 9 Мая, как источник своей скрепности, постоянно подвергает очернению Советскую Россию, победившую в самой жесткой войне, в которой стоял вопрос о физическом существовании народа?

До Лапина вообще критика урапатриотических фильмов сразу же записывала человека в коллаборациониста и «бендеровца». Черный юмор и мягкость повествования в фильмах о войне вызывали скандалы в победобесных умах некоторых людей. Божесов культуру освободил от цензуры только через четыре года после становления премьером – она стала вольно развиваться по всем своим естественным законам, как «развращая» умы «и без того зомбированных Голливудом людей» (как говорили противники Божесова), так и выдавая нечто эстетически прекрасное и философски глубокое.

Все—таки на вкус и цвет товарища нет, но, конечно, одно дело смотреть пошлую экранизацию остросоциального романа со сценами сюжетно не нужного секса, и совершенно другое – смотреть фильмы с притягивающей атмосферой и тонкой мыслью о людях, их судьбах и взглядах…

Об этих высоких материях мы беседовали с Ингой. У нее был вкус, но детальному разбору фильмы она не подвергала, воспринимая их в первую очередь как историю, призванную расслабить, развлечь или обострить чувства, и лишь потом видя в фильме искусство и способ изучения эпохи. Но ее эстетическое чутье завораживало. Именно с ней мне хотелось зайти в Лувр, вдохнуть воздух у Гранд Опера, вспомнив Гастона Леру, или прогуляться по улочкам городов Средиземноморья, или же просто по исторической Москве, безвинно болтая об архитектуре и жизни. Она определенно понимала и заинтересовалась бы такой атмосферой…

Сейчас же, находясь в русской провинции и ограничиваясь ее откровенно небогатыми благами, Инга просто написала о том, что очень хотела бы сходить на чудный романтичный фильм российского производства. Хоть это и выглядело безвинно, но я воспринял это как намек и сразу же предложил сходить. У нее «не было шанса сказать „нет“», поэтому в тот же момент я забронировал четыре места на последнем ряду (она увидела в этом некую стереотипную пошлость, хоть я ничего в виду и не имел – а все же было приятно).

За время до наступления этого чудесного дня, случились интересные события. Вместо учебы мальчики призывного возраста потратили день на посещение военкомата для постановки на воинский учет. Ранним утром мы с Будниным и Кленовым сели в автобус и, сквозь снежные метели, поплыли в прекрасное далеко, на окраину Лимска, чтобы стать «дипломированными мужчинами». Конечно, комичность и звонкий юмор по любому поводу лился с каждым шагом по потрепанным коридорам комиссариата. Гулкое эхо, появлявшееся при ходьбе, комментировалось забавным голосом Буднина:

– Ать—два, ать—два, ать—два.

В выданных результатах психологического тестирования (вопросы, имеющие спорную ценность для современной службы, для людей, желающих красить траву, они подходили лучше) высшим показателем у меня были командирские и коммуникационные качества – так и представлял себя взводным или политруком. Тем не менее, сотрудники были доброжелательны. Во всяком случае, с ними я вел себя с подчеркнутым достоинством, так, чтобы в личные дела были записаны наиболее приятные характеристики. Пенсионерка, интервьюирующая меня в первый этап, с готовность вписывала все самое лучшее обо мне, после фразы: «Служба в армии – гордость для женщины, страх для мужского тела и воспитание для человеческого духа».

Медкомиссия оставляла желать лучшего своим неповторимым умением видеть в глухом будущего радиста, в слепом парашютиста, а в толстом танкиста. С психиатром я повел себя очень политично и рассказал ему о своей уникальной исполнительности, любви к труду, ответственности, а самое главное, впервые воспользовался тем, что собираюсь получать образование теолога. Он выслушал это со свойственным религиозному военному благоговейным выражением лица и отпустил меня, вписав что—то хорошее в личное дело… Наблюдение же за обнаженными мужскими телами отнюдь не атлетичного вида, мне, человеку с эстетическим вкусом и даже подобием талии, было вовсе не интересно, однако, суровая медкомиссия не оставляла выбора. С замечательной категорией годности А—4 я вышел на крыльцо Богом забытого комиссариата вместе с Будниным и Кленовым, годность которых исчислялась высшими категориями тела и души.

– Ну, как вам долг Родине? – прищурившись, спросил я.

– Черти что, – пессимистично выпалил Кленов. – В этом еще и служить! Хоть бы ремонт сделали.

– А тебе что, кресла подавай? Табуретами довольствуйся! – заметил Буднин.

– И даром нужен призыв? Все равно в вузы пойдем…

– Эти отовсюду достанут, Тема.

В ясном настроении мы пошли обратно, ища остановку, и параллельно совершая паломничество по всем магазинам. Артемий с восторгом отмечал их великое множество, а Буднин вдохновлял посетить каждый. В одной маленькой кафешке Кленов поругался с неадекватной женщиной хабалистого типа – она возмущалась очередью, а Тема виртуозно хамил в подобных ситуациях, затыкая даже вечно недовольных бабулек в маршрутках. Словом, первую ступень инициации мы все прошли очень одухотворенно, вернувшись вечером в военкомат за приписным удостоверением.

– Вот, Тема, ты ведь партии «Единство» ботинки лижешь? – спросил я после возмущений Кленова ошибками в регистрационных номерах удостоверения.

– Так только они и работают, все для вас дураков делают, не то что коммунисты ваши!

– Ну, а Божесов наш ненаглядный?

– А этот вот только на нас и гонит волну, выскочка! Сидит, ругает почем зря налоговую политику, а сам хоть бы палец о палец ударил!

– Но ведь много хорошего делал…

– Вот давай честно, Саш, чтобы ты сделал, будь президентом? – последовал прямой и грубый вопрос от Буднина, хоть я и сам напросился на этот разговор с ними, желая только пошутить.

– Ну… – протянул я. – Вообще не важно, кто президент, пока есть система коррумпированных чиновников, полицейских, зависимых судов и прочих «сладостей жизни» при «Единстве».

– Систему, сидя на диване, не поменяешь, – заметил Кленов. – На месте президента чтобы делать стал?

– Ох… Первым делом команда нужна своих людей, партию там сделать, Думу переизбрать, чтобы свои были… Ну, а если для народа делать, то в первую очередь нужно как раз призыв наш ненаглядный отменить и возраст выхода на пенсию вернуть – меры популистские, но популярность повысят, правда, с военными проблемы возникнут, но с максимальным общественным обсуждением можно будет все разбить… Потом ввести прогрессивное налогообложение, повысить МРОТ, добавить в вузы проверочный год, который отучиться смогут все. Еще Дальний Восток развивать, инфраструктуру, инвестиционный климат, много чего… А во внешней политике добиваться сотрудничества и снятия санкций. Как—то так, друзья, думаю, этого хватит на первое время…

– Ну, про армию чудесно. Давно пора… – засветился Буднин.

– На этом всю кампанию избирательную строить можно. Все призывники поддержат!

Наверное, мы бы точно поддержали такую инициативу и того, кто был ее автором. «Не служил не мужик» (извините) не работает. В армии должны быть профессиональные люди, готовые идти на смерть… Среди моих знакомых-призывников таких героев не было. Во всяком случае, в тот день в военкомате мне не встретился ни один пацан с горящими глазами.

– 14 —

Счастливый день посещения кино кое—что немного омрачило.

Снежана Петровна решила брызнуть на меня ядом – на прошлом уроке выдала тетради с домашними работами за четверть, которые собрала неделю назад. То, что я вообще сдал и сделал эту работу, служило лишь подтверждением моего желания меньше ввязывать в конфликты с нею. Но эта… своей единственной извилиной умудрилась начертить знак вопроса красной ручкой к спорно трактуемой формулировке о круговороте углерода, и надпись «остальные?» – к пяти изомерам С₆H₁₄. В конце работы стояло «см.», выписанное размашистым почерком шизофреника. Она сказала всем, что это обозначает оценку 3, которую можно исправить.

Через урок, то есть в день кино 15 февраля, я принес ей работу над ошибками с закономерным вопросом: «Ты кукухой поехала, тетя?» (этого я не произнес, и зря). За что тут можно ставить «3», если отмеченные ошибки настолько незначительны?

Она взяла тетрадь, посмотрела работу над ошибками, и, видимо осознавая свой очередной профессиональный промах, решила как—нибудь выкрутиться. Но сделала это как всегда неумело, просто заново проверяя домашние работы и находя новые, ранее не отмеченные, ошибки. Подобная наглость справедливо возмутила меня, но я довольно сдержанно спросил: «Исправите тройку на четверку?»

Альдегидовна пропищала невнятное: «Я подумаю».

Я ответил после глубокого вздоха негодования: «Ну что это такое? Вы мне тут коряво ошибки обозначили, а еще и исправлять не хотите… Когда исправите?»

Альдегидовна пыталась хоть как—то выкарабкаться из самолично выкопанной ямы, поэтому ответила сущий бред: «Когда вести себя с Кленовым станете нормально. Может, к концу года».

В этот момент внутри меня что—то сжалось, и я со злобой проговорил ей: «Замечательно, но нет уж. Исправите сегодня».

С этими словами я покинул кабинет с вещами, хлопнув на прощание дверью, ругая Снежану Петровну последними словами. Она не ожидала от меня такой реакции, но думала, что на урок я приду. Но я не пошел, а направился в другой корпус с твердым намерением исполнить свои слова. Директор встречала библиотекарей, пришедших на общешкольный семинар, поэтому с ней я ограничился фразой: «Эта химия у нас просто ужас»!

Поднявшись наверх, на меня что—то накатило. Возможно, из—за осознания всей палитры эмоций предстоящего дня, от которого сердце и так трепетало. Мне стало как—то очень печально и я даже всплакнул. Сначала несерьезно, но потом, понимая, что моему безопасному прогулу урока от Альдегидовны нужно увесистое алиби, я дал волю чувствам и в таком виде вошел в кабинет Валентины Геннадьевны. Рассказав ей все подробности, показав тетрадь и указав на непрофессиональное поведение Альдегидовны. Вышел от нее, оставив вещдоки и получив поддержку и защиту. После этого своими переживаниями я поделился со многими учителями (в последнее время всем было интересно слушать про Альдегидовну), и, конечно же, с Миланской, наделившей меня правом прогула урока и осудившей поведение Снежаны Петровны.

В это время, пока я плел интриги, Снежана закончила урок и отказалась принимать работы над ошибками у остальных, мотивировав это моим хамским поведением. Сказала, что всех наказывает из—за меня. Это справедливо вызвало взрыв возмущения всех одноклассников, который и застала Валентина Геннадьевна, пришедшая разобраться в ситуации. К несчастью Альдегидовны, завуч, кроме моего обиженного видения ситуации, познакомилась еще и с другими нелестными высказываниями и громовыми изречениями Кленова, достойно перебивающими любые попытки наивного оправдания Снежаны Петровны. В результате всего переполоха оценки были исправлены. Но чувства бушевали.

В таком состоянии я шел с Кленовым до остановки. Он продолжал потешаться над Снежаной и называл ее последней дурой. Настроение мне это не поднимало…

– Жаль, воевать мы с ней открыто не можем сейчас… Арина Валерьевна все равно по ушам ездит за Альдегидовну, – говорил он бодро, – хотя надо бы надавать ей за все хорошее.

– Ну уж. Теперь все косяки ее будем записывать…

– И на выпускном зачитаем!

– Более того, скажем: «Снежана, либо увольняйся, либо все твое служебное несоответствие отправится в прокуратуру».

Артемий засмеялся неукротимо. Тут же я повеселел – высмеивание прекрасный способ унять свое честное негодование.

– Или по радио закажем: «Саша рос любознательным мальчиком, стремящимся познать тайны бытия через науку. Но преподавание естественных наук в гимназии перевернуло сознание Саши! Способностям химички посочувствовал бы даже древнеримский травник. А основатель химии – Роберт Бойль – даже поверил в Воскресение мертвых, чтобы дать Снежане с того света по башке… Уникальная гимназия – вместе с верой в науку вы потеряете веру в педагогическое образование и адекватную кадровую политику наших школ».

Этот экспромт был силен. Все бабульки на остановке испуганно смотрели на радостных нас.

– Повесим эти баннеры вдоль всей Красногвардейской! – смеялся Артемий. Успокоившись, он спросил:

– Домой сейчас?

– Практически, – пробубнил я. Артемий посмотрел любопытно, будто знал и понимал все.

– Ну-ну, – прищурился он. – Удачи тогда.

– И вам не хворать, вот твой шестьдесят пятый ненаглядный…

Артемий не терпел Ингу. Не знаю почему. Токсичность к ней у него зашкаливала, а глупые и оскорбительные шутки порою сильно задевали, сколько бы я с ним на эту тему не говорил. Его поведение мне постоянно мешало, поэтому сейчас я и не сказал о своих планах, а просто выдвинулся на встречу Инге, у которой закончился последний урок. Ее просветленное лицо вызывало желание успокоиться и наслаждаться только предстоящим мероприятием.

Скажу честно, Инга не одобряла моего отношения к химичке. Поэтому, щадя ее чувства, повторять всю палитру эмоций, вызванных Альдегидовной, я не собираюсь. И все равно от Инги, явно ожидавшей от кино большего, я получил огромную поддержку и успокоение нервов – совместно мы решили, что лучшим способом усмирения моих эмоций будет разговор с директором до того, как мстить пойдет Альдегидовна… Инга даже взяла мою руку, чем сразу же привела в чувства, я постарался успокоиться и сосредоточиться на фильме и собственно настоящей королеве того дня для меня.

Уютно расположившись на четырех креслах последнего ряда (интервал между твоими местами и зрителями довольно приятная вещь – говорить легче, хоть люди и думают о чем—то неприличном), я краем глаза смотрел за недурным сюжетом красивого фильма, погрузившись в раздумья. Не помню, что именно я передумал тогда, но пространства между мною и Ингой практически не осталось, совершенно иррационально я гладил ее тонкую, очаровательную и мягкую руку, а она с энергией, походившей на энергию сексуальную, принимала это. Изредка она поворачивалась ко мне и внимательным ласковым взглядом смотрела в глаза, то ли считывая меня, то ли просто играя. Фильм для меня был не так интересен, как Инга, хоть в обратной дороге я вновь вспомнил и пересказал сюжет и все вопросы к сценарию. Вышло эпатажно и критично, но она все поняла и оценила мои шутки.

– Конечно, искусство нынче часть системы, – подводил итог я. – А с такими тупорылыми руководителями культурной отрасли шедевров ждать не приходится…

– Почему же тупорылыми? – спросила она с вечным скепсисом по отношению к социальным вопросам.

– Ну, интеллектом такие товарищи не блещут. И это на уровне страны! А местные руководители департамента культуры вообще об этой самой культуре знают только из названия своей должности. С их внешность и манерами только пивом в ларьке торговать…

– Разве это как—то характеризует их управленческие качества? – улыбнулась Инга.

– Так и управлять не умеют! – с чисто кленовской прямолинейностью произнес я. – Даже на примере национальных проектов – зарплата сотрудникам положена одна, а директор департамента усердно пытается сэкономить федеральные средства для неясных целей. Экономит ведь на артистах, а не на себе любимой…

– Кажется, это оценочное суждение. Все—таки, у тебя семейный интерес, Саш. Не значит, что департамент культуры в Лимске так плох.

– Да они везде плохи, – махнул рукой я.

– Непрошибаем ты и упрям, – засмеялась она.

Видимо, критиковать неэффективных на своей должности женщин, мне нравилось. Хотя реакция Инги мне казалось странной – в каком месте факт, отражающий неисполнение руководителем регионального ведомства федеральной программы, является оценочным суждением? От того, что я привожу факты из личного опыта, они менее ценными не становятся. И пусть сэкономленные деньги на зарплатах артистов перечисляются хоть детям Африки, но этим нарушается распоряжение президента… Уволить всех и расстрелять в общем… Вместе с Альдегидовной.

И все же с Ингой мы попрощались ласково – она посоветовала мне успокоиться и отпустить ситуацию с химичкой, сказала спасибо за приятную компанию за просмотром фильма. Благодарить же стоило мне ее…

Как же только я вошел к себе домой, она прислала мне новое стихотворение… Вот в нем—то вылилась вся краска чувств. Хоть оно и сохранилось у меня, но приводить его здесь считаю не честным, к тому же, темными вечерами, перечитывая его, мое сердце греется от осознания своей уникальности… Ее чистое и возможно даже вымученное признание читалось мною с удивительным восторгом, будто только этого я и ждал сегодня. Конечно, я предложил отложить разговоры на личные темы до живой встречи, ведь дистанционно отношения между людьми не формируются. Но этот ее шаг вдохновил меня и заставил думать только о ней, забыв даже химичку. Я не мог по-нормальному уснуть и ворочался, вспоминая все наше совместно проведенное время, каждую встречу, каждый разговор, каждую перемену, на которую приходила либо она ко мне, либо я к ней, и, конечно, вспоминал ее горящие интересом ко мне глаза. Только написав стихотворение, уснуть стало возможным:

 
Ты мне нужна… Давно такое чувство
Цветет в моей встревоженной душе.
Мне и легко, и тяжело, и грустно,
Я счастлив – на девятом этаже…
 
 
Не знаю, сколь давно к моей персоне
В тебе родился тонкий интерес…
Предполагать могу на общем фоне,
Но оставляю в тайне сей процесс.
 
 
В тебе все мило, здорово и чудно,
Ты так спокойно рядом говоришь,
И вдумчиво послушаешь, уютно,
И ловко суть беседы подсластишь…
 
 
Характер чистый, светлая душевность,
И томный взгляд твоих прозрачных глаз,
Убийственно прекрасный взор на повседневность
И очень точный жизни Идеал.
 
 
Признаться честно, не могу стихами
Стихию мыслей полно передать.
Хотел ответ писать понятными словами,
Но не туда ведет меня февраль…
 
 
Прости меня, прими души порывы,
Своей улыбкой доброй улыбнись,
Открой весь мир, услышь мои призывы:
«Ты мне нужна! Со мною будь. Влюбись…»
 

Сразу же отправлять не стал, но мысли были честными. Действительно она была нужна. Светлая и чистая девушка с умом, красотой, Юмором, душевностью и благородством впечатляла. Ее внимание ко мне не могло не нравится. Поэтому, засыпая и обдумывая все произошедшее, забыв о проблемах школьной жизни, я думал о Ней, вспоминая ее спокойную и участливую реакцию на мои бесхарактерные причитания, не забывая и о конструктивной критике, к которой хотелось прислушиваться, и просто представляя ее красивое лицо с выразительно светящимися глазами, и в первый раз, засыпая, четко проговорил: «И я тебя»…

– 15 —

 
Дистанционная
Как гром среди ясного неба
Звучал министра приказ:
«На время всего карантина
Школы закрыты у нас!»
 
 
Радости нету предела:
«Ну, наконец отдохнем!
Дома ж другое дело —
Не в здании тухнуть днем!»
(Тут все ошиблись, конечно,
Что в школе сидеть, что в дому,
Как и обычно ученье
Напоминает тюрьму).
 
 
Каникулы пролетели,
Был издан новый приказ:
«Из—за HANTI—220
Дистанционка для вас!»
Правда о сути процесса
Приказ предпочел умолчать:
«Мы лишь порекомендуем,
Вам же за все отвечать!»
 
 
Так вот и получилось,
Что с шестого числа
Все столкнулись с проблемой —
Не фурычит ДО, нифига!
 
 
Что же на деле выходит?
Честно, какой—то пипец
Как в понедельник садишься,
Так до субботы процесс.
 
 
Тонны домашних заданий,
Центнер ненужных работ…
Я за эти недели
Вкалывал больше, чем в год!
 
 
А педагогам все мало:
«Тут напишите конспект,
Тут вы составьте задачу,
Здесь потяните билет»…
 
 
Разве же это учеба?
Это какая—то дичь.
С таким идиотским подходом,
Нам ничего не достичь.
 
 
Каждое ваше заданье
С легкостью можно списать,
Даже не вынимая,
Из пыльных портфелей тетрадь.
 
 
Все, что не знаем загуглим,
Спишем чужие труды,
И все равно нам поставят
Пятерки в журналы мечты.
 
 
Учителя же безвинные:
«Трудимся, ведь работ вал!» —
Вы бы детей научили,
А не пятерки в журнал!
 

Таким стихотворением я отреагировал на испытание, вновь выпавшее на долю школьников, учителей, да и вообще всех граждан России. В мире забурлила новая эпидемия вируса HANTI—220, угрожавшая действительно смертельной опасностью каждому пятому заболевшему. В лучших традициях власти всю ответственность за борьбу с эпидемией взял на себя вовсе не президент Лапин, точно также спрятавшийся где—то в бункере и напоминающий своими видео—обращениями дядюшку—стримера, а премьер—министр Божесов. Правда последний начал гнуть совершенно неожиданную для всех линию, выступив с жесткой стратегией борьбы:

«К сожалению, человечество столкнулось с той проблемой, которую предсказали нам после эпидемии коронавируса. В мире появилась более смертельная инфекционная болезнь… В этой ситуации мы в первую очередь должны заботиться о людях и бороться с распространением болезни. Поэтому, во—первых, зарплаты всех медиков будут выплачиваться из федерального бюджета, при необходимости с привлечением средств Фонда народного благосостояния. При этом списки медиков должны быть предоставлены региональными органами власти. Сами региональные власти в кротчайшие сроки должны организовать инфекционные больницы, используя свои, сэкономленные предыдущей мерой, средства.

Аналогичная мера коснется сотрудников полиции… Настоятельно рекомендую главам субъектов Федерации подходить к этому вопросу серьезно и избегать самодеятельности. Прокуратуру прошу контролировать действия властей и в кротчайшие сроки реагировать в соответствии со статьей 293» (эта «просьба» была раскритикована всеми, но Божесову было наплевать).

«Во—вторых, выезд за границу запрещен. Пока мы только призываем граждан ограничить свою активность и перемещения по местам скопления людей. Не исключаю, что в скором времени будет введен режим самоизоляции без сохранения заработной платы, но с разовыми выплатами в размере полуторного МРОТ. Также все пенсионеры получат в этом месяце двойную пенсию. Все коммунальные платежи будут погашены в счет региональных бюджетов. Торговые центры закроются…

В—третьих, уже создан оперативный штаб и рабочая группа. Министерство обороны разворачивает госпитали, министерство здравоохранения готовит все необходимые указания к правилам поведения, которые будут носить обязательный, а не рекомендательный характер. В настоящий момент число заболевших в России составляет 284 человека, все прибыли из зарубежных поездок и находятся в московских больницах. Для всех прибывших действует десятидневный карантин. Это были все новости к этому часу и, как говорил знаменитый россиянин: «Прошу отнестись к этому с пониманием!»».

В этом обращении Божесов был уверенным и сиявшим от полноты доставшейся ему власти. Эпидемия – серьезное испытание для людей, власти и экономики. Вне всякого сомнения, настоящими героями были врачи, которые боролись за каждую жизнь, достигая в этом поразительного успеха. Мудрили ли с официальной статистикой? Наверное. Но точно не Божесов. Он любил состоянии полной открытости перед народом, поэтому даже несколько раз критиковал данные, в прямом эфире сообщая цифры из своих настольных отчетов. Было очевидно, что он зарабатывает политические очки и вполне успешно – он окружил себя врачами, уволил министра здравоохранения, назначил на его место человека от медицины и вообще заполнил это ведомство знающими профессионалами, а не логистами—халтурщиками. Более того, провел реформу вертикали управления здравоохранением со словами: «Уже давно было очевидно, что администрирование системы здравоохранения совершается людьми, далекими от тонкостей профессии – логистические проблемы с доставкой лекарств, развертыванием коек и другие сложности материально—технического и практического обеспечения деятельности, говорят нам о том, что пора чистить органы власти от непрофессиональных людей, выполняющих свою работу спустя рукава. Лично возьму на контроль вопрос кадровой реформы здравоохранения в регионах и увольнения всех халявщиков и халтурщиков от мира бюрократии. Тем более все возможные проблемы с HANTI – следствие некачественной работы чиновников от медицины».

Хоть все и предсказывали, что из числа врачей появятся новые политические деятели, которые воспользуются своей героической борьбой с заболеванием, но по—настоящему пропиарился только Божесов, записавший (не напрасно) все успехи себе и оставивший все промахи Администрации Лапина и нерасторопным чиновникам. Божесов вырвался за рамки, пользуясь кризисом, и навсегда обеспечил себе репутацию жесткого, дисциплинированного, эффективного и харизматичного политика. Многие консервативные избиратели, ранее считавшие его слишком горячим, наглым и молодым, начали смотреть на него по—другому. Он же не боялся мнения людей и делал то, что считал нужным, смело и с юмором реагируя на любую критику. Благодаря этому, в том числе, он удержался и после эпидемии, буквально переродившись в государственного деятеля.

Меры коснулись и системы образования, которая технически все еще не была готова к вызовам дистанционного обучения с коллапса 2020 года. Объявление Божесов сделал в понедельник, а значит, через неделю учеба переместилась бы в дистанционный формат, но через две недели нас и так ждали законные каникулы. Поэтому я посчитал нужным обратиться к руководителям областного образования и в письменном виде предложить сделать каникулы досрочными, не переходя на дистанционный формат так быстро (все и так понимали абсолютную неспособность и неэффективность такого обучения).

Первым делом я поделился своей выходкой с Ингой, встретив ее прямо у дверей в школу. Мы с ней проводили много времени вместе, болтая про разные вещи и смотря друг на друга уже совсем иным взглядом, она даже подарила мне термос по существенному поводу, окончательно войдя в мое сердце таким простым, но милым, жестом. С ней было хорошо. Но все равно я думал, куда нам двигаться дальше.

Впрочем, мою активность вокруг каникул она приняла с холодным скепсисом. И в этом проявлялось ее особое обаяние – во многих вопросах, связанных с социальными инициативами и устройством гражданского общества, она занимала позицию, прямо противоположную моей. Не принимала мои размышления, часто называя их словами на ветер (и вообще она часто указывала на мое идейное упрямство и неготовность слушать собеседника). Хотя в тот день ее отстраненность была объяснима – голову занимала практическая неприятность, связанная с плакатом для физкультуры, которому срочно был нужен ватман. Ингу же ожидал урок английского. Я сделал вид, что пропустил эту информацию мимо ушей, но в голове сразу промелькнула задорная мысль воспользоваться окном в собственном расписании…

Поэтому, проводив Ингу до кабинета и перекинувшись с присутствующими людьми парой фраз о литературе и некорректных примерах для итоговых сочинений, я выскользнул на Божий свет из темных коридоров школы. День только начинался, но в моей голове шел лихорадочный поиск канцелярских магазинов, открывающихся в такой ранний час. В конце концов я завернул в кофейню и, пока мне готовили раф, элементарно загуглил необходимое место. Никакой проблемы с ватманом я не испытал. Даже напротив, возвращаясь с ним в одной руке и со стаканчиком кофе в другой, я подумал о мизерности своего жеста для Инги, хоть внутри и удивлялся своему поведению. Движимый иррациональным чувством, я прошел в школу через цветочный магазин, в котором купил несколько роз нежного цвета и заботливо завернул их в ватман, чтобы их было не видно. Цветы я дарил всегда внезапно, но удачно и повод находился, хоть это немного умаляло значение неожиданного проявления внимания (хочу сказать, что цветы не рассматривались мною как формальный знак внимания, к их выбору я всегда подходил обдуманно, обращая внимания на символизм цвета и количества). Инга же, надеюсь, мою спонтанность ценила.