Читать книгу "Достигая крещендо"

Следом поднялся я, с сияющей физиономией, с видом отдохнувшего буржуя, с чувством тотального превосходства. Я окинул взглядом помещение… Зал для Парламента выделили просторный – четыре метра в высоту, пять окон, 40 сидячих мест со столиками для бумаг, президиум на возвышении для 5 человек и закрытая монолитная трибуна. В тот момент я возбужденно дышал, вцепившись пальцами в трибуну, а взгляд хищно пылал.

– Дети мои! – в своей обычной манере обратился к унылым школьникам я. – Во времена тяжелых реформ в образовании государство нуждается в нашей поддержке и в нашем мнении. Во всех крупных городах создаются Школьные Парламенты, которые будут помогать демократически принимать полезные решения и делать всю Россию лучше… Выбрав меня, Лимская область добьется успеха и станет образцовым регионом по осуществлению решений реформ, которые инициировал наш с вами земляк и бывший губернатор…. Голосуя за меня, вы выбираете Божесова! Выбирая Божесова, вы выбираете будущее!

Я мягким баритоном говорил правильные вещи, которые уже были названы или прочитаны мною в новостях и Твиттере премьера. Мой конкурент был разгромлен – считал я – но увы! За него проголосовали 22 человека, а за меня 13… Поразительно бестолковые люди, не понимающие важности той миссии, выполнять которую они были призваны – впервые за долгие века дети России могли стать основой и приоритетом. Но «приоритетные» отнеслись супер халатно…

Вот он – «спящий институт» – кажется, что вошедшие в Парламент школьники способны менять жизнь в своих организациях, вещая с трибуны не только о рекордном сборе макулатуры, но и об отсутствии мыла в туалетах, а на деле – пришли, посидели, ушли. Так кто ж виноват? Те, кто управляют, не видя полноты картины, или те, кто не сообщают информацию для адекватного понимания проблем?

Впрочем, я отвлекся. Мой конкурент Вячеслав сдержал слово – я стал вице—спикером. В этом он проявил детское благородство – я бы, победив, не выполнил обещанного… Он стал заниматься официальными мероприятиями, стал лицом Парламента, а на меня взвалилась вся работа по внутренней организации конкретно Лимского отделения, которую я выполнил так, как этого желал инициатор реформы…

После этого дня я забыл про медсестру, да и она куда—то исчезла… Я каждый день сидел и писал регламент заседаний и Устав, которые и представил всему Парламенту. Их, разумеется, приняли уже через неделю. Также мне удалось ввести несколько новых персон в Президиум (распоряжение Правительства по поводу Школьных Парламентов предполагало только Спикера и Вице—спикера, но не запрещало создавать новые должности) – Секретарь и Пресс—секретарь Парламента. Секретарь занимался вопросами подготовки заседаний – уведомление, повестка дня, контроль регламента (придуманного мною), вел протокол заседаний, а Пресс—секретарь отвечал за освещение всех решений в СМИ, писал посты в наших соцсетях, отвечал на вопросы и занимался еще какой—то ерундой… Догадайтесь, за кого проголосовали эти люди?

– 3 —

В одну из майских ночей мне приснился странный сон о групповой поездке класса в Восточную Европу. Сейчас уже трудно вспомнить был ли этот сон наполнен хорошими событиями или больше походил на кошмар, но что—то подсказывает, что мое подсознательное отношение к одноклассникам принимало форму последнего.

Я проснулся. Небо в окне было темным, и желтый фонарный свет пробивался через шторы. «Весело, – подумал я. – Красивая картинка была, надо записать этот сон… Половина третьего, через три часа в школу вставать. Эх!»

Отбросив одеяло, я выскочил из постели. В глазах резко потемнело, и голова закружилась.

– О молодость, молодость… – пробормотал себе под нос сонно.

Сладко зевнув, я пошел на кухню. В квартире было темно и тихо.

– Люблю, когда никого нет дома, – проговорил я вслух, успокаивая себя, будто бы из темноты коридора кто-то мог обратить на меня свое внимание.

Открыл дверь холодильника, достал графин с соком и сделал несколько глотков. Чувствуя, что нужно сделать еще что—то, я подошел к окну и выглянул на улицу. Стеной шел дождь. Во внутреннем дворе было непроглядно темно, но проезжая часть ядовито освещалась желтыми (а может оранжевыми) фонарями, не очень хорошо справляющимися со своей задачей. Все еще сонный я вернулся в кровать, закрылся с головой одеялом и сомкнул глаза. Сон тем не менее не шел. Я протянул руку к телефону и начал пролистывать новости. «Премьер против собственной демократизации образования» – гласила одна из статей.

– Интересно…

«Премьер решительно отказывается от своих предвыборных слов о необходимости создания демократически устроенных школьных организаций. «Дети не должны вмешивать в образовательный процесс. Все, что происходит на уроке – это зона ответственности учителя. Целью создания Парламентов является не включение учеников в формирование учебных программ и требований – на уроке хороший учитель всегда диктатор, – цель проекта – сделать так, чтобы ребенок получал всестороннее развитие личности, а не только какие—то (весьма иногда спорные по своей ценности) знания, чтобы занимался различными социальными проектами и программами после тяжелого учебного дня… Может даже, испугаю 60-летних «Марьванн», нам придется рекомендовать в обязательном порядке отмену письменных домашних заданий во всех школах страны конкретно для таких учеников, но мы пойдем на это».

Противоречивое и непонятное утверждение премьера приводит экспертов в шок. Отменить домашние задания, сделать так, чтобы учащиеся тратили время в школе не только на уроки, но и на различные (к слову, неясные по своему содержанию) дополнительные программы и проекты – очень размытые части основной программы премьера с амбициями президента. «Реформа Божесова не оформлена и безумна» – констатирует лидер думского большинства С. В. Корнев».

Новость – не более чем пропагандистская лживая риторика, ставящая своей целью замарать Божесова, которого терпеть не могли старцы российской политики. Критика шла обычно только по тем направлениям, в которых обыватель разбирался слабо – массовый избиратель вряд ли будет погружаться в тонкости демократизации образования, ограничится словами «вон, у меня такого не было, а человеком стал». А Парламенты всего-навсего одни из многочисленных положений реформы – нигде не обращали внимания на огромный поток финансов, влитых в материально—техническую базу образовательных организаций, почему—то никто не стал рассматривать развитие спорта в каждой школе и кардинальное снижение бумажной волокиты у учителей (по воле Божесова все данные успеваемости учеников и статистические таблицы формировались автоматически с помощью программ Электронного журнала. Также хочется особо отметить действительно важное изменение – аттестационные оценки выставлял не учитель-предметник, а все тот же объективный Электронный журнал).

Большинство детей покидает школу в три-четыре часа. И куда они идут? Шляются впустую по злачным местам в не очень приличных компаниях, не делая при этом уроки, которые все равно задают в огромном количестве. Но Божесов же предлагает, чтобы школа не заканчивала свою работу в три часа, чтобы дети были социально активны. Чем плоха эта его пионерия? Проблема в том, что не все школьники найдут себе дело в школе после уроков… Дополнительные занятия, дискуссионные клубы, концерты, общественная работа – это хорошо. Но учителями на эти мероприятия не напасешься, да и не все дети согласятся в этом участвовать… Точно не состоявшееся гнилое поколение моих сверстников – этим товарищам, за редким исключением, абсолютно справедливо ничего не хочется делать в школе, кроме как обсуждать подробности своей внешкольной и оттого не менее интересной жизни (какая порою бывает Санта—Барбара!). Впрочем, со временем поколение изменится и на послереформенную школу придут послереформенные дети, а вот учителей реально не хватало в 2024 году… лишь через 5 лет это смогли исправить, но все же смогли.

Одним из самых замечательных предметов в моей школе, к которому я относился с завидным трепетом и от упоминания которого в моей душе расцветал букет из всевозможных воспоминаний, чувств, желаний и надежд, была химия. Ее я терпеть не мог. Это было нечто поистине дьявольское.

В один понедельник мы с Кленовым, не дожидаясь, когда вечно опаздывающая на первые уроки химичка доползет до работы, взяли ключ от кабинета и, предварительно посетив магазин, разложили на последней парте небольшой фуршетик для подтягивающихся одноклассников (конфетки, кексики еще какая—то закуска и всего—навсего три бутылочки какого—то лимонада). Было весело. Мы с Кленовым стояли у доски и радостно импровизировали на ней тему урока.

– Пишите, Артемий Алексеевич, – диктовал я голосом Ельцина. – Тема урока «Правила самогоноварения». План урока: теория, история происхождения, практическое задание, дегустация.

Артемий бодро выводил мелом слова.

– Домашнее задание, – продолжал я, – параграф 13, теория этилового спирта. Принести монастырский кагор «Буйный монах».

Настроение поднималось у каждого.

– Задание на лето. Посмотреть «Во все тяжкие».

– Это точно про этот предмет, – усмехнулся Артемий, поставив на доске точку.

– А теперь диктантик по периодической таблице, Артемий Лексееч… Записываете: алюминий, калий, мышьяк, водород.

На доске появилось: Al—K—As—H. Это вызвало очередные подхихивания. В этот момент Снежана Петровна ввалилась в кабинет. Ее и без того всегда унылая физиономия потеряла последние человеческие черты от вида происходящего веселья. Я как лебедь подплыл к ней, вручая коробку конфет:

– С началом последней учебной недели, – елейно заговорил я. – Давайте последний урок химии в 9 классе проводим достойно, Снежана Петровна!

Она вновь доказала свою непробиваемость и только пропищала вечным, ни в каких обстоятельствах не меняющимся голосом:

– У нас сегодня лабораторная… Уберите пока все…

Класс воспринял эту информацию негативно и подозрительно покорно. Пока Снежана «Альдегидовна» (как мы называли ее) юркнула в свою лаборантскую, как мышь в норку, мы с Артемием вышли в коридор.

– Вот дура, – сказал Артемий.

– Полная… – кивнул я.

Когда мы вернулись в кабинет, к величайшему огорчению, парты очистились от наших угощений, а доска была помыта.

– Эти тоже умом не блещут, – прошептал Артемий.

– Дураки, – громко согласился я.

Началась лабораторная работа. Унылая и малопонятная штуковина, в процессе которой нужно было сыпать какой—то порошок в пробирки, зажимать отверстие и, отпустив палец, ждать слабый хлопок. По сути, даже не совсем безопасная деятельность. Уже тогда надо было жаловаться на училку в прокуратуру…

В руках Снежаны Альдегидовны была колбочка с гораздо большим, чем у нас, количеством порошка и прозрачной жидкостью. Она самоуверенно химичила и проникновенно говорила:

– А сейчас будет хлопок… – в этот момент Артемий достал нетронутую бутылку ЛИМОНАДА и вместе со Снежаной Петровной, открывшей горлышко колбочке, вышиб пробку, а заодно и терпение Альдегидовны. Хлопок действительно случился…

В столовой мы вшестером сидели за столом, обсуждая реакцию Снежаны на наши «опыты».

– Так—то прикольно вышло, – говорил Юрий, еще не до конца выспавшийся после выходных, а потому сидевший в солнечных очках.

– А «это» сразу директору пошла звонить. Ну не дура? В последний урок давать лабораторную? – возмущался Артемий.

– Чмо, одно слово, – подтверждал, даже как—то уныло Буднин.

– Ой, бросьте, – сказал я. – Кто это такая, чтобы мы из—за нее расстраивались? Химичка и химичка… Даже не надо обращать внимания.

Мы начали изощренно обсмеивать Снежану Альдегидовну, вспоминая все ее промахи и ошибки за этот учебный год. Было весело и настроение вернулось практически ко всем, кроме меня с Артемием.

– Юрусик, – обратился я к сонному Юрию. – Как хоть вы день рождения встретили?

– Весело было…, – ответил он. – Подрались правда немного. Серый ладонь на шампур насадил, а так нормально…

– Баню не сожгли?

– Нормально, – процедил сквозь зубы Юрий, допивая четвертый стакан воды. – В 16 лет все—таки наступает новая полоса сексуальной жизни…

На это романтичное заключение все только засмеялись, прекрасно понимая источник его возникновения. Перемена заканчивалась. Мы поплелись на третий этаж.

– Саш, – спросил Артемий тихо, – а что будет—то?

– Да расслабься, максимум поругают чуть—чуть и все… Пригрозят чем—нибудь. Ерунда, Тем, – успокоил я его, непривычно взволнованного от этого пустячного дела. – Они с потолком, упавшим в 310, разобраться как следует не могут, а тут такая чушь. Прорвемся.

К директору нас все—таки вызвали.

Арина Валерьевна своим вечно суровым голосом предприняла попытку провести воспитательную работу. Делала она это не без очарования и могла производить впечатление прямолинейностью своих слов и выражений, однако, после завершения разговора в сознании собеседника начинали формироваться вполне обоснованные противоречия с ее позицией, которые раскрывать, доказывая свою правоту, оказывалось невозможным…

Хоть ее претензии и гнев в нашем случае имели основания, уже на третьей минуте мы с Артемием поняли, что она блефует, находясь в некоторой ловко скрываемой растерянности. Потому мы встали в позу и начали оправдываться через критику Снежаны Петровны за ее преподавание и отсутствие маломальского умения держать внимание и дисциплину у класса. И вообще, где это написано, что учителя надо уважать просто так? Любой человек, даже родитель, должен доказать, что достоин нашего уважения – а уж если не способен сделать это, то прости, тебя, говорит подсознание, можно и не слушать.

Наконец, разговор зашел в тупик и все мы, изрядно выдохшись от этого спора, ограничились применением символических угроз о том, как легко все повернуть против нас, и блефа по поводу строгой ответственности. Разговор закончился.

Пожалуй, Арина Валерьевна была удивительно способным завучем по воспитательной работе, но вот с директорством ей не повезло. Эту тяжкую ношу она взвалила на себя случайно и взвалила не в лучшие для гимназии времена – мало денег, стареющие учителя, отсутствие новых кадров, общий общественный климат в стране… В целом ей можно было даже посочувствовать и похвалить за сохранение стабильности, но все же в моменты, когда на корабле протекает топливо, капитан должен сообщать об этом честно, а не говорить о том, что все был прекрасно и уникально на момент отплытия. Впрочем, я опять увлекся метафорой – в будущем у директора все наладилось.

– Потолок этот упавший надо было Арине припомнить, – прошипел взвинченный разговором Артемий. – «Все хорошо, никто не пострадал, никого не было», – передразнил он ее комментарии для СМИ. – Могли бы и пойти куда следует, сказать правду!

Забавно выглядели эти замечания.

– Зря я так Альдегидовну беспристрастно в столовой защищал, – сказал я Кленову, вдохнув майский воздух, стоя на ступенях крыльца. – Все—таки редкостная…

Мы злобно засмеялись… Было или не было что-то справедливое в таком отношении? По-человечески, конечно, нет. Но по-школьному это был обыкновенный и очевидный конфликт не слишком толковых учеников с не слишком удачным педагогом. С химичкой не случилось химии, и сейчас, через годы, немного неудобно за грубые высказывания в ее адрес, однако факт неприязни остается для меня оправданным.

– 4 —

Учебный год закономерно подошел к концу. Начиналась дичайшая экзаменационная пора и не менее бессмысленная и беспощадная подготовка к Выпускному.

Первый экзамен по русскому вышел замечательным.

Несчастный упавший потолок в одном из многочисленных кабинетов, захваченных учителями, строящими из себя музыкантов и искусствоведов, послужил причиной незапланированного закрытия школы на каникулы. А потому 28 мая все девятиклассники в веселом и очень взволнованном расположении духа пришли в уже опустевшую от обычных уроков школу.

Я приехал вместе с Кленовым, сильно беспокоившимся об экзамене по предмету, который он не любил всем сердцем.

– Я вчера по всем сайтам смотрел, – вещал он. – Ответы нашел на двенадцать вариантов. Пипец просто! Не знаю, может быть получится списать…

Списывать он был мастер и меня научил этому благородному делу – сколько раз потом я поступал по его правилам, получая блестящие результаты и исправляя успеваемость по многим предметам.

Во дворе школы уже галдели озабоченные дети. Мы с Кленовым гордо растолкали всех и зашли в фойе. Завуч невозмутимо наблюдала за толпой через окно.

– Что—то Кленов с Князевым непривычно поздно. Не торопитесь на экзамен?

– Да что хоть вы, Валентина Геннадьевна, – отмахнулся Кленов. – Полный бред это, а не экзамен. Давно отменять их все пора!

Я улыбнулся на агрессивную перемену его настроения, не снимая своих солнечных очков. Во всем помещении кучковались одноклассники, пересчитывающие черные гелевые ручки, находящиеся в ужасном изобилии, как на восточном базаре. Кленов перед завучем громко ругал всю «прогнившую с низу до верху» систему, а я решил пройтись между кружками заговорщиков. То тут, то там взлетали бумажки разной степени чистоты и заполненности – многочисленные столбики ответов пестрили в опьяненных глазах экзаменуемых.

Стали проводить перекличку, которой Кленов успешно умудрился начать руководить.

– Бестолочь… – прошипел он на крыльце. – Буднин здесь?

Германа не было.

– Валентина Геннадьевна, Буднин еще дрыхнет! – крикнул Кленов завучу. – Надо бы позвонить… – шепнул мне.

На звонки Герман ожидаемо не отвечал. Переживаний по этому поводу ни у кого не было – все занимались попытками вспомнить, что такое «изложение». Я с любопытством всматривался в малознакомые фигуры девочек из параллельных классов. Кленов же с очень серьезным видом осматривал толпу, выявляя отсутствующих – он знал всех в лицо. Наконец неторопливой походкой, плавно вывернув из—за угла, вышел Буднин, одетый в тотальный сasual.

– Идет! – завопил Кленов. – Только тебя и ждем, дурака! Да сними ты эту лапшу с ушей!

Слушая кленовскую критику Германа, вся масса школьников пришла в движение по направлению к пункту проведения экзамена, до которого нас довели известная читателю химичка и учитель биологии… Это даже не «вода и камень, стихи и проза, лед и пламень», это Небо и Земля, это изюм и виноград, это мертвая вода и живая, это училка и Педагог…

Впрочем, именно Надежда Андреевна, учитель биологии, повела нас до места экзамена дворами, мотивируя свои действия словами: «Да тут не далеко, а проветриться вам полезно. Прогуляемся и у вас сразу активность мозговая повысится». Шла она и правда грациознее и бодрее всех – уже через четыре минуты некоторые дети начали тяжело вздыхать. Ее лицо, также скрытое за солнечными очками, было озарено довольной улыбкой от происходящих «израильских скитаний». Снежана Петровна замыкала колонны сзади, возможно неосознанно отставая.

Счастливые девятиклассники, завершившие свои мучения, вошли во двор нужной школы. Организация проведения была ужасной – списки, распределяющие по аудиториям, находились на маленьком крыльце здания, отчего возникала толкучка из сотен детей. В ожидании своего сопровождающего до аудитории мы с Кленовым общались с Надеждой Андреевной, живо интересующейся, где мы достаем ответы (как оказалось, на биологию она берет там же).

Началось время прохождение фейсконтроля, металлоискателей и другого шмона. Нам с Артемием выпало сесть в одной аудитории – добрый знак. Зайдя в кабинет, я выбрал свою любимую первую парту (мои очки жестоко отобрали!), Артемий сел так, чтобы видеть меня. Позволили выйти и осмотреться. Туалеты оказались на столько прекрасными, что в них нельзя было ничего спрятать (ни одного потайного угла, даже перегородки, разделяющие кабинки были убраны! Это очень заинтересовало меня с правовой стороны, как Вице—спикера Школьного Парламента – и честно, я бы не удивился, узнав, что такой интерьер зависит не от экзамена, а существует со дня основания школы).

– Батюшки мои, – сказал я Кленову. – Все мои тут товарищи!

Я указал ему взглядом в разные стороны коридора, где стояли Спикер Парламента Вячеслав Суботин, секретарь Инга Камышева и пресс—секретарь Матвей Фиолетов.

– Сразу видно, дебилы, – процедил сквозь зубы, с очень смешным посылом, Артемий, обращая свои комментарии в первую очередь к мальчикам. – Ну, этот вообще, – кивнул в сторону жестикулирующего Фиолетова. Удивительная способность Артемия судить о людях негативно без знакомства с ними меня всегда забавляла.

Вернулись в аудитории. Заняли места согласно жеребьевке. Нам прочли инструктаж и выполнили прочие формальности. Вскрыли пакеты, зачем—то показывая их на камеры – будто мы дураки, и не видим, что камеры не работают…

«Господи, благослови всех, кто сдает сегодня экзамены, дай их успешно завершить. Не оставь никого без Твоей помощи и дай каждому терпения. Будь и со мной… Аминь», – проговорил я про себя.

Артемий загорелся от счастья, когда началось чтение изложения, ведь мудрость нашего учителя однажды подсказала ей дать для тренировки именно такой текст. Впрочем, от этого не легче, некоторые его забыли – а слово «томик» (книжный) интерпретировали как: домик, ломик, сомик, комик, гномик и… прочими вариациями.

Сочинение по шаблону мне никогда не нравилось, ибо стиль в нем похрамывает, но и с ним я справился. Кленов сосредоточенно пыхтел над работой. Я же принял решение покинуть аудиторию после двух с половиной часов.

В кабинете для ожиданий было уже много людей. Я, слегка утомленный, занял уютное местечко в уголке кабинета, положив голову на плечи учениц нашей школы. Мысли подозрительно двигались в сторону анализа перспектив образования в Музыкальном Колледже, но в теплых плечах одноклассниц они быстро тонули…

Через полчаса уснувшего меня растолкал Артемий. Его лицо пылало, а в глазах чувствовалось бунтарское ощущение свободы. Мы вышли из школы, напоминающей режимный объект с многочисленными пропускными пунктами. Во дворе агрессивно светило солнце, отэкзаменованные дети стояли в тени деревьев, обсуждая свои ответы, часто разочаровываясь в них. По двору, видимо больше всех обласканный солнцем, носился Буднин, горланя изо всех сил: «Я свободен!»

– Ариночка, зайка моя! – прошептал Артемий фальшиво—слащаво. – Со всем справилась?

– Конечно… – ответила она гордо и одурманено.

Мы стояли в тенечке крупной компанией, переговариваясь о результатах и наблюдая, как местный вахтер пытался выгнать опьяненного счастьем финала Буднина с территории школы. Я высокомерно кивнул проходящему мимо нас Суботину и чуть более дружелюбно поздоровался с Фиолетовым.

– Иди, иди… Академик, – кинул ему вслед Артемий. Я удивился.

– Хоть бы познакомился с ним, – заметил я, увлекая за собой Кленова из компании. Он же захватил еще и Арину.

– Надо бы как—то отметить, – предложил он закономерную вещь.

– Прекрасная идея! Вы идите пока в магазинчик, а я дела доделаю…

Они направились согласно зову природы, я же собрал еще немного впечатлений, убедил Буднина пойти домой и просто попрощался со всеми.

– Саш, – окликнул меня голос. Я повернулся. Передо мной стояла Инга.

– Приветики, – я надел очки, скрывая глаза. – Как успехи?

– Вроде ничего… Ты куда сейчас?

– Прогуляюсь с Кленовым… Знаешь его… Поболтаем, поедим… Расслабимся короче, – улыбнулся я.

– Как хочешь, – улыбнулась в ответ она.

– Или у тебя были какие—то предложения? – спросил я, подняв игриво очки.

– Нет—нет, – рассмеялась она. – Давай, до встречи на следующем экзамене.

– Ну, ладно… Мое дело отказаться…

С Кленовым и Ариной мы прогулялись неплохо. Излюбленное действие Артемия – паломничество по всем магазинам округи – приняло в тот день невиданный размах. Так был он счастлив, что пережил русский… Остальные экзамены сдали достойно. Все смогли их успешно завершить.

– 5 —

Муторнейшей частью конца 9—ого класса был Выпускной и подготовка к нему. Ух и натерпелись мы с Артемием за это время – и на нас орали за «дезорганизацию активных масс», и мы орали, стремясь «активные массы» организовать обратно. В какой—то момент весь этот увлекательный процесс полностью мне опостылел, и я решил не принимать участия в напряженной самодеятельности с песнями под гитару – сам формат меня бесил, возможно не вполне справедливо. Артемий же расцвел и соколом смотрел на каждый из немногочисленных номеров Последнего звонка, как на свое режиссерское детище, хоть и причастен к ним был довольно опосредованно.

После успешно сданных и практически для всех легких экзаменов наступил волнительный день вручения аттестатов. Мне лично было как—то наплевать, даже прекрасное чувство завершения эпохи не позволяло загораться в сердце ностальгии и грусти по одноклассникам, с которыми я вроде как расставался. В этом не было ничего страшного – Земля круглая, с любым человеком можно спокойно пересечься.

Я поднялся рано, быстро надел белую рубашку и костюм, попавшийся под руку, и пешком пошел в назначенное место. Семья прислушалась к моим желаниям с уважением, и потому решила не посещать это мероприятие – приятно, когда твое мнение учитывают в такой многообещающий день и дают свободу. Прохладный ветерок обдувал мое невольно сияющее лицо, придавая дополнительной скорости. Вскоре я пришел в отель. Артемий уже копошился с классическими ленточками «Выпускник» и еле убедил меня надеть одну из них, хоть мне она и не шла. Пестрые выпускники белого цвета шныряли между рядами зала в сладостном волнении. Учителя, классные руководители, директор и химичка с сияющими лицами коршунов смотрели на повзрослевших птенцов.

– Саш, подпиши этот бланк с итоговыми оценками, – выловила меня классная руководительница.

– Опаздываете сильно, – пожурил я ее с добрым юмором. – Аттестаты уже напечатаны, а оценки только сейчас проверяете! – и не глядя подписался в отведенной клеточке…

Официальная часть прошла очень мило – аттестаты вручили; за грамоты, дипломы и благодарственные письма поощрили аплодисментами; проникновенные слова, пробивающие на слезу или грустную улыбку, сказали. Неофициальную часть с шуточными номерами тоже восприняли положительно – все ведь так старались, благодаря учителей за тяжелый труд в стихах.

Дальше – фотографирование, запуск шаров, разговоры, проводы сначала учителей, а потом родителей.

– Вы гулять пойдете? – спрашивала нас классный руководитель.

– Да разве это «гулять», мы же подписали бумагу о том, что никакого алкоголя, – отвечал ей с задором Юрий.

– Ну-ну! Смотрите у меня, – улыбалась нам она.

Когда поредевший класс остался на воле, Юрий оживленно спросил:

– Ну что? Как договаривались?

– Конечно, только адрес кинь.

– Секунду…

Как можно понять, веселье только начиналось. Юре удалось снять домик и с помощью друзей из учреждения Среднего профессионального образования наполнить его разнообразными горячительными напитками. Кленов не захотел ехать, поэтому я пошел проводить его до автомобиля с родителями.

– Завтра документы с 9 до 12 подаем на 10—ый класс, – повторил он и так известную информацию.

– Да пусть попробуют не взять! – усмехнулся я.

– Тогда уж мы все вспомним им! – погрозил он.

– Куда хоть денутся, возьмут…

– Конечно, фикция сплошная этот конкурс. Хоть с улицы приходи в нашу «уникальную»…

За нашей иронией все равно скрывалось некоторое беспокойство. Артемий реально переживал за конкурс. При всем своем пробивном характере ему было трудно устраиваться в новом коллективе и атмосфере. Мы попрощались. Он поехал праздновать в своем семейном кругу, а я запрыгнул в такси и поехал на праздник в «кругу широком».

Таксист не давал мне скучать, поминутно задавая самые нелепые вопросы.

– Школьник?

– Как видите, – ответил я на глупый вопрос (лента «Выпускник» была на мне).

– В истории разбираешься? – повернулся он, продолжив вести автомобиль.

– Относительно, – скромно отвечал я, кивая, чтобы он смотрел на дорогу.

– Сколько генералиссимусов было в России? – спросил таксист, не сбавляя скорость.

Я взглянул на него осуждающе, беспокоясь о безопасности, но ответил:

– Пять.

Он озадаченно вернулся к обзору дороги.

– Сталин, Суворов, Меншиков, воевода Шеин и принц Антон Ульрих Брауншвейгский, – отбил я по порядку. Удивленный и раздосадованный моей неожиданной эрудицией таксист молча довез меня до места назначения, жалея о несостоявшейся, но точно приготовленной лекции «глупой школоте».

Дом был большим и даже немного красивым. Справа пристроена летняя веранда, на которой чем—то занимались довольные девушки. Я зашел туда с пакетами какой—то ерунды, купленной в местном магазинчике.

– Спасибо, – ответила распорядительница, приветливо меня обнимая. Легкий запах алкоголя щекотнул нос.

– Где же мужская часть нашей компании? – спросил я. – Или у вас на меня слишком большие планы?

Усмехнувшись раскрепощенно, девушки отправили меня в баню (буквально), с которой что-то пытались сделать пацаны. Свежеиспеченные выпускники веселились, размахивая топором в попытке попасть по дровам. Не желая принимать участия в растопке бани и осознавая, что подобное мероприятие может скомпрометировать меня, я отогнал Юрия от мангала и решил заняться кулинарией, сделав хоть что—то полезное для окружающих.

Не знаю, где я этому научился, но куски мяса ловко налезали шампур за шампуром и ровными рядами ложились над дымящимися углями. Мясной сок капал на них и вкусный запах разносился по всему участку. Аромат мяса потихоньку отвлекал мальчиков и притягивал внимание девочек. Получилось очень неплохо. Через определенный срок все с аппетитом набросились на это дикарское блюдо, сопровождая потребление баранины большими глотками красного вина (весьма недурного). Болтали о всяких глупостях около часа, перебирая истории пролетевших девяти лет. Когда же достали гитару и приготовились горланить заезженные песни, по какой—то причине считающиеся классикой свободолюбивой души искателя светлой истины, я начал думать, как покинуть эти проводы молодости…

Случай представился одновременно удачный и огорчительный. Очередной раз заглянув в аттестат, я заметил жестокую шутку судьбы – напротив предмета «История» было отпечатано «4 (хорошо)». Сказать, что это оскорбляло мое самолюбие, не сказать ничего. У меня твердая 5! Я тут же вышел из—за стола, не дожидаясь кульминации и появления группы крови на рукаве. Тет—а—тет с распорядительницей я рассказал свою печальную историю.

– Не разнесите дом и баню не сожгите, – улыбнулся ей я, еще раз обнимая. – Завтра с 9 до 12 документы. В беседу скину перечень, а сам поеду разбираться с беспределом в мой адрес!

Проводить меня вызвалась малознакомая девушка с длинными ногами, вульгарно подчеркивающая их масштабы короткими шортами. Я не стал спорить с ее уже затуманенным разумом. С участка специально вышел не на главную дорогу поселка, а во внутренние улицы. Шел быстро, она еле—еле успевала бежать за мной. С чувством знатока местности я повернул направо и вышел к плавно текущей реке.