Читать книгу "Достигая крещендо"

Эпилог

I

«На прошедших в субботу выборах в Государственную Думу явка составила 48,43%. По результатам подсчёта голосов в Нижнюю палату Парламента прошли четыре партии: ЛПР, забравшая 65 мест; Коммунистическая партия, получившая 72 места; партия «Единство» взяла рекордно низкое количество мандатов – 107, а оставшиеся 206 кресел выиграла партия «Новая Федерация», созданная командой Михаила Божесова и возглавляемая Президентом Елизаветой Орловой. Уже за эти два месяца Орловой была начата реализация всех проектов, заложенных в программе.

Скоро в Думу будет внесён проект закона о Конституционном совещании для начала работы над Конституцией, в которой будет заложен новый институт власти – Комиссия Федерации, занимающаяся общим надзором за всеми направлениями деятельности власти, руководящая обороной и контролирующая финансовую деятельность Федерального Банка. Генеральный Комиссар, возглавляющий Комиссию, будет избираться всенародным голосованием на 10 лет и проходить процедуру одобрения своей деятельности каждые два года. В Конституции будет заложена сложная система подбора кандидатов, но в первый раз они будут допущены к выборам после утверждения Федеральным собранием».

Евгений слушал новости в автомобиле на парковке аэропорта, ожидая прибытия своих одноклассников, за жизнь которых взял ответственность Клёнов. Знакомства Евгения и вытекающая из них политическая карьера сделали главное – самолёт выдало Правительство России, отель был полностью снят при содействии МИДа, а власти Департамента Приморские Альпы на безвозмездной основе предоставили два автобуса.

Ценность предстоящего мероприятия уже угасла в глазах Евгения. Если раньше оно предоставляло возможность для воспоминаний и ленивой рефлексии о делах давно минувших дней, то сейчас голова епископа начинала забиваться практичными мыслями о своей работе – каждый день он вчитывался в программу политической партии «Новая Федерация», читал работу Божесова «Основы идеологии франчизма» и понимал, что ближайшее десятилетие, пока Орлова является Президентом, а Божесов Генеральным Комиссаром, будут перестроены все принципы существования российского общества и реализованы новые направления развития. Он понимал, что перед всеми открывалась эпоха необходимой социально—ориентированной диктатуры к удивлению нежадных, справедливых и образованных людей, взявшихся будто по Божьей воле, которые поведут страну в будущее и глобально изменят систему, не затрагивая при этом свободолюбие людей и позволяя им жить в условиях социальной справедливости, верховенства права и даже ценностей демократии… И в этом Евгений будет принимать участие! О каких собственных переживаниях, какой личности и каком собственном духовном опыте может идти речь, если в твоих руках часть судьбы Великой страны?

– Саша, – постучал в стекло автомобиля Артемий. – Уснул что ли? Мы уж прилетели!

Евгений встряхнул головой и открыл окно.

– Тём, там автобусы стоят. Департамент туризма подарил много разных поездок на неделю, придумай что—нибудь, раз уж решил быть массовиком—затейником…

– Но мы на три дня рассчитывали?

– Ничего страшного, с работодателями наших договоримся. Кого—то может и переманим на госслужбу, – шутил Евгений, но внутри чувствовал волнение от предстоящей встречи. – Короче, запусти всех в автобусы. В отеле их встретят, а сам возвращайся ко мне, поедем проверять мою виллу…

– Нарьевича, – передразнил их давний разговор на Ривьере Клёнов.

– Неа, – покачал головой Евгений. – Божесов национализировал русские активы «AnnaBank», а особняк мне удалось приписать к фонду «Благословение», то есть к себе… Но всё равно громить ничего нельзя!

Артемий с весёлой придурковатой улыбкой убежал от автомобиля епископа, оставив его наедине с водителем и продолжающим работать радио.

«Суд приговорил экс—президента Лапина и экс—директора Службы безопасность Красенко к 12 и 15 годам лишения свободы. Данное решение не подвергается пересмотру и обжалованию. Наталья Лапина месяц назад попросила политического убежища в Германии. Напомним, что в отношении компании Лапиной ведётся прокурорская проверка на предмет выявления коррупционной и иной преступной деятельности.

В отношении руководителей ликвидированного движения «True liberals» также вынесены обвинительные приговоры, но Президент Орлова уже заявила в Твиттере о своём намерении помиловать их, а также выразила надежду слышать голос оппозиции в Правительстве».

Клёнов сел рядом с Евгением.

– Красота, конечно, – сказал он. – Все радостные такие, будто свободу вдохнули…

– Разве нет? С работы отпросили, перелёт оплатили, проживание бесплатное, место хорошее, а компания самая—самая ценная…

– Да, всё—таки с однокурсниками не так весело, как с одноклассниками.

– Говори за себя, – впервые засмеялся епископ. – Твои однокурсники полицаи, верные слуги режима!

– Сам—то на кого начал работать?

– Да я ж шучу, Тём. Просто одноклассники – это те, с кем всегда весело и беззаботно, а однокурсники люди серьёзные (наши с тобой точно), с ними приятно говорить о важных вещах… Твои—то как успехи?

– Да потихоньку… Обжился в этой кавказской ссылке.

– Ну, ничего. Контрабанду и наркотики закрывай смело. Божесов сейчас криминал прижимает, да и я, если что, помогу тебе. Через годик в Москву вернёшься…

– М—да, – причмокнул Артемий. – Помню, говорил, что твоё богатство не в деньгах, а в визитках…

– А теперь сам эти визитки раздаю, – похлопал Артемия по плечу епископ. – О чём говорили хоть в полёте?

– Да так… Вспоминали всякое. О работе в основном. Семьи и дети не у всех есть…

– Боже, вот плоды хорошей школы. Людям по тридцать лет, а семей нет! Не люблю за это качественное образование, – иронично возмутился Евгений.

– Про политику ещё говорили. Никто и не догадывается о моём участие во всём этом…

– А о моём?

– Тем более. Удивятся, когда узнают, что ты войдёшь в Комиссию Федерации… Тебя точно допустят до культуры и образования?

– Знаешь, Тём, – улыбнулся Евгений для борзого ответа. – Когда я последний раз разговаривал с Божесовым, он мне сказал, что моё назначение также верно, как то, что в гардеробе любой девушки есть бюстгальтер белого и красного цвета.

Клёнов закашлялся, превратно понимая такой оборот речи будущего диктатора.

– Хах, Божесов, конечно, одиозная фигура, с ним никто не соскучится и точно избиратель поддержит… Его манера своеобразна.

– Да… – задумчиво протянул Евгений на дифирамбы Артемия. – А Инга как?

– Просто прекрасно! Никакой разницы не увидел, – бодро проговорил Клёнов, несильно её любивший. – О её околополитической карьере тоже никто не знает.

– То есть сейчас она технически свободна от работы? – встрепенулся Евгений.

– Вроде да. Конечно, такому специалисту, – (в этой характеристике всё равно чувствовалась внутренняя неприязнь Клёнова к Инге), – уже предлагают работу по профилю, но она пока взяла перерыв. После таких событий не мудрено, «True liberals» арестовывали с помпой, да и судьба не была ясна…

– А она знает о моём участие в её освобождении?

– Нет. Мне говорили, что даже следователи удивились, когда им пришли бумаги из четырёх разных ведомств с приказом прекратить в её отношении все следственные действия. И в Генпрокуратуру материалы по ней отправить… Хорошо твоя Орлова постаралась!

– Нет, не она, – покачал головой епископ. – Оказывается, она забыла о ней совсем, а вот Божесов помнил… Так Инга не знает обо мне? – переспросил Князев.

– Да нет, нет.

– Ну, и правильно, – отвернулся от Клёнова епископ и своим мрачным взглядом посмотрел на дорогу.

***

Встреча проходила весело. Как и любая встреча старых знакомых, которых жизнь и собственные интеллектуальные способности раскидали в разные уголки, и только во время символического мероприятия внутри каждого мог проснуться настоящий юный школьник, не знающий проблем с начальством и самое главное со здоровьем (ах, как к тридцати годам начинает заботить вопрос вреда сидячей работы). Словно на вечеринке в особняке Гэтсби около сорока человек заполнили всю виллу Евгения и беззаботно болтали, наслаждаясь чудесными видами на извилистое побережье и горы из освещённого огненными прожекторами сада, проходя вдоль длинных столов с белоснежными скатертями, на которых стояло множество закусок местной кухни и неисчисляемое количество охлаждённых провансальских вин. Вспоминали прошлые события, прочно оставшиеся в памяти, обсуждали судьбы, не забывали об успехах и неудачах, смеялись друг над другом, российской политикой и просто забавными ситуациями публичной и историями собственной жизни.

– Я с помощью мер господдержки увеличил производство, – хвастался Буднин, одетый в какую—то безумную одежду. – Теперь, благодаря правительственным программам, мой хлеб можно будет купить в любом городе!

– Только членам правительства этот хлеб и по карману, – шепнул не без удовольствия Клёнов Евгению.

– О, эти шутки никогда не устареют, – радостно скорчил гримасу епископ и чокнулся бокалами с Артемием. – За Буднина и его экологически чистый хлеб!

Они стояли чуть поодаль от остальных, на лестнице у террасы замка. Собачка Франя, сидящая у ног Евгения, безумными глазами смотрела на гостей, порываясь сорваться и перекусать всех топчущих газоны её владений, но натренированная епископом выдержка и собачье самоуважение оставляли её безмолвной созерцательницей происходящего беспредела.

– Ладно, Тём… Веселитесь тут, а у меня как—то настроения нет. Лучше пойду вещи собирать, а то завтра уже в Москву ехать.

Клёнов с сомнением посмотрел на Евгения и понимающе кивнул.

– Я в библиотеке буду. Если получится, невзначай направь туда Ингу…

***

У Артемия всё получилось, и Инга, ведомая непонятной мотивацией, через час после завершения разговора, оказалась в библиотеке замка, где епископ с Франей, сидящей рядом, перебирал бумаги письменного стола, некоторые мял, а другие складывал в четыре стопочки. Его взгляду попалась маленькая бумажка давней распечатанной переписки с Ингой.

«Дорогая Инга! Надеюсь, что одним из первых поздравляю Тебя – С Днём рождения!

В нашей жизни есть только 7 точек, достойных трепетного ожидания – 10—летие, 14—летие, 16—летие, 18—летие, 21 год, 35 лет и плавающий возраст выхода на пенсию. Остальные, по моему скромному мнению, не обладают никакими особенными чертами, позволяющими делить динамичную жизнь на годовые этапы…

Тем не менее, полная уголовная ответственность открывает Тебе новые горизонты удивительного мира преступлений и наказаний… А поэтому, во—первых, пусть эта сторона бытия останется совершенно непознанной)

Во—вторых, немного пожеланий. Почему немного? Потому что ум, красота, уважение, доброта, искренность, дружба, радость, одаренность – это то, чем Ты и так владеешь в полной мере…

Обладаешь тонкой (и лично для меня притягательной) аристократичностью, интересными взглядами на мир, безусловной работоспособностью, редким терпением и умением слушать других, а также очаровательным творческим талантом и эстетическим вкусом – просто продолжай, «оставайся сама собой», и желаемое счастье придёт к Тебе.

В—третьих, желаю Здоровья… И не просто крепости телесной, а еще и чистоты духовной. Заполняй внутреннее пространство моральными идеалами, смелыми и дерзкими планами, благородными желаниями и стремлениями к всеохватывающему познанию.

Весь мир только начинает открывать себя, так наслаждайся им, разбирай его вкус и ощущай только теплые лучи его Света.

Поздравляю! Учись, совершенствуйся, двигайся вперёд, ешь, люби, но не забывай отдыхать. С Новым годом)

Вечно пафосный, улыбающийся, любящий, добрый, преданный, самоироничный, просто самый—самый —

Я»

– Отправлено в первую минуту после полуночи, – слабо улыбнулся епископ, думая, как поступить с этим документом. – Да, не оригинально, но, наверное, приятно… Меня тоже ведь поздравила сразу с наступлением дня рождения? Да, прекрасная девушка…

Евгений с тёплой улыбкой свернул бумажку, положил её во внутренний карман и продолжил наводить порядок. Из раритетного граммофона звучал медлительно романтичный Дебюсси.

– Привет, Саш… – прозвучал сладкий голос из—за спины епископа, и внутри у него началось бурление, и дыхание участилось.

– Заблудилась? – резко развернулся он лицом к Инге, натянул хитрую улыбку и, как умел, потушил глаза, не давая погрузиться в своё сознание. – Немудрено. Особняк здесь большой.

Он невозмутимо и чуть жеманно опустился в кресло, предлагая жестом руки Инге сделать то же. В мыслях уже было осуждение самого себя за такое вызывающе надменное поведение, лишённое правдивого внутреннего трепетного настроя. Евгений смотрел на Ингу своим непроницаемым взглядом, лишь учащённое дыхание могло выдать его тревожность.

– Ты чудесно выглядишь, – произнёс Евгений, невольно любуясь Ингой. – Столкновения с системой не сминают работоспособных, исполнительных и талантливых людей, готовых бороться за себя.

– Как ты много знаешь о других! – улыбнулась Инга, и её лицо стало ещё очаровательнее. – Да и эти вечные твои эпитеты моей характеристики…

– Я не виноват, что вижу в тебе сильную личность…

– Может быть…

Неудачно у епископа зазвонил телефон, заставивший Евгения сделать лицо недовольным и с грубой стремительность ответить: «Я перезвоню. Сейчас очень занят».

– Кто это в такое время тебе звонит?

– Божесов, – спокойно ответил Евгений. – Знаешь, что я теперь работаю с ним?… Но ты гораааздо важнее.

– Грубовато ответил.

– Ну, хотя бы ответил, – усмехнулся епископ, – в отличие от некоторых я на звонки привык отвечать, даже когда мне неудобно.

– Ой, Саш, ты будешь говорить об этом бесконечно! – ответила Инга, чуть задетая таким подколом.

– Как обещал, солнце, такие вещи не забываются! – развёл руками Евгений с доброй улыбкой. – Звонившего человека всегда нужно предупреждать, что ты не можешь говорить, иначе это хамство или даже предательство. Вдруг звонящий готовится с моста спрыгнуть, и ты единственный, кто способен отговорить?

– Ты с моста не прыгал.

– Откуда знаешь? Ради тебя были разные мысли, – продолжал иронизировать Евгений, не в силах остановиться и настроиться на новый, спокойный лад.

– Ладно, стоп. Закрываем эту тему…

Евгений улыбнулся, а в его глазах проскочила быстрая искорка, разрушающая их долгую непроницаемость:

– Да… Эта фраза из твоих уст звучит очень сексуально, – Франя недовольно посмотрела на Князева, наклонив свою мордочку.

– Ты по мне очень соскучился, вижу? – усмехнулась Инга.

– Просто безумно… Мы с тобой виделись когда? Лет семь назад?

– Ну, да… Но ничего серьёзного не сделали.

– Не скажи, – понизил голос Евгений. – Эта встреча меня почти что оживила! Как и любая встреча и разговор с тобой независимо от содержания. Ты единственный человек, заставлявший меня меняться и радоваться…

Инга не знала, что ответить на эту вырвавшуюся из глубин души фразу и продолжила смотреть на Евгения. Франя, положив голову на лапы и накрыв их длинными ушами, наблюдала за людьми своими круглыми чёрными глазами, ожидая развязки. Ей не хотелось лаять и бросаться на Ингу, в ней она чувствовала что—то знакомое, что—то похожее на хозяина. Они сидел друг против друга под музыку Дебюсси, и Евгений смотрел на Ингу, будто не только видел все изгибы её тела и красоту лица, но и чувствовал мягкую тонкую шею, нежность пальцев и гладкость рук. Она, как и всегда для него, была прекрасной и аристократичной, и он бы просидел, любуясь ею, очень долго…

– Ты теперь без работы? – невозмутимо спросил Евгений, пробудившись.

– Да. Пока творческий отдых…

– Ой, знаю я тебя. Ты чахнешь от безделья.

– Ну, я, как ты, не могу просиживать днями в этом кабинете, занимаясь литературой и работой, без контактов с людьми и живыми эмоциями, – заметила Инга.

– Я вообще—то в Москву переезжаю. Буду работать в самой оживлённой сфере, – будто оправдывался Евгений. – Хочешь, тоже можешь работать там?

Эти слова были сказаны очень робко. Так, что даже Франя разочарованно отвернулась и покачала головой, ругая малодушие хозяина.

– Работать в системе, которая чуть было меня не посадила?!

– Ну, ты прекрасно понимаешь, что это издержки политики… К тому же Орлова хочет формировать Правительство вместе с силами несистемной оппозицией. Я с лёгкостью найду для тебя интересную работу и в Правительстве, и в Администрации Президента, и в создаваемой Божесовым Комиссии… Ты ведь незаменимый специалист во многих направлениях!

– Хорошо, хорошо, Саш, – тихо ответила Инга. – Спасибо большое, ты всегда готов помочь…

Франя фыркнула на диване.

– Чем же ты будешь заниматься в «системе управления»? – продолжала Инга.

– В Комиссии буду работать, – ответил Евгений, улыбаясь. – И конечно же, буду стараться сделать так, чтобы никто и никогда не попал в ужасную ситуацию неотвратимой разлуки с близкими и любимыми людьми… Конечно, карантин не самая жестокая несправедливость в моей жизни. Но самая болезненная… Я был дураком, эгоистом. Те наши нечастые разговоры были для меня просто способом позабавиться и поболтать. А надо было держаться тебя и поддерживать интерес, а я разочаровал твоё представление о романтических отношениях… Чёртов карантин! Сколько он уничтожил!

– Саш, ты так и не научился отпускать ситуации… – произнесла она понимающе.

– Ситуации научился, но тебя отпустить не могу… Помню всё. И наш первый взаимный интерес друг к другу, когда в апреле ты попросилась на абитуриент по русскому языку с моим классом, и мы с тобой сидели вместе, заслушивая попытки сочинений моих одноклассников… Ты ведь была влюблена в меня первая, смотрела глазами кошки, ловя каждое слово…

Франя, наконец дождавшаяся откровенных речей хозяина, спрыгнула с дивана и, не желая мешать, убежала из библиотеки, повернувшись перед дверью посмотреть на неподвижно сидящих в темноте напротив друг друга людей. Евгений вроде бы считал себя хозяином положения – она была в его доме и по сути вся её жизнь зависела от него, – но всё равно в нём царило смущение и чувство горькой вины. Он понимал, что потеряли они, разорвав общение на такой долгий срок. И от этого было тяжело.

– Вообще, – продолжил Евгений, – написав книгу и пропустив через себя все события, все эмоции, я понял, что наши с тобой отношения не случайны и не продиктованы сиюминутной прихотью, они закономерны и, наверное… перспективны… – Евгений хотел сказать ещё что—то, но от волнения прервал эту мысль, перейдя сразу к итогу: – Поэтому я тебя люблю по—настоящему. Ты всегда со мной и в сердце, и в подаренном термосе, – последнее Евгений произнёс с улыбкой, но в голосе звучала грусть. Молчание заполнялось Дебюсси.

– Знаешь, я все же чувствую перед тобой свою вину. Прости, пожалуйста, меня. Я не могу найти каких-то слов объяснения и слов извинения, которые могли бы оправдать действия, задевшие тебя, «мужское самолюбие», а это и стало моей фатальной ошибкой. Я думала, что молчание поможет избежать непонимания и со временем сгладит углы, но оно всё усугубило, сделало сложнее и, наверное, запутаннее… Я понимаю, что это так просто, сказать «прости», но прошу не считай меня такой легковесной… Я много думала о тебе, ты действительно уникален и мы неслучайно встретились…

Евгений посмотрел на Ингу светлым и радостным взглядом с тенью лёгкой тоски, переместился к ней на диван вплотную, их лбы соприкоснулись, и взгляд Евгения жадно и страстно, с нескрываемым обожанием устремился в её выразительные серо—голубые глаза, в которых читалась чистая и понимающая всё душа.

Он приблизился к ней, в глазах обоих горело лихорадочное оживление и манящая нежность. Инга положила руку на плечо Князева, а он мягко обхватил её талию, они потянули друг друга, так, что лбы их стукнулись, а губы… губы после долгого ожидания встретились…

II

В спальню Евгения пробивались жаркие лучи летнего солнечного света. С большим неудовольствием епископ открыл глаза, понимая, что он находится в любимой комнате своего особняка. Он знал, что всех его гостей уже доставили в город. Посмотрев на часы, не вставая с кровати, он убедился в этом. Епископ скинул с себя одеяло и быстро вскочил с приятно помятой постели, упав на колени перед большим окном, из которого открывался чудесный вид на побережье.

– …Спасибо, Господи, – прошептал он, жмурясь от солнечного света.

Евгений торопливо прошёл в ванную комнату и простоял под душем ровно тридцать семь минут. Освежившись под струями горного водопровода, он завершил утренние процедуры укладкой волос. Семь минут прошло, и он копался в шкафу. Сегодня Евгений решил облачиться в обыкновенный льняной подрясник, на ноги надел белые мокасины, голову покрыл белой же шляпой. В таком виде он вышел из своих комнат, прихватив маленький чемоданчик. По коридору разносились звуки уборки и журчащая французская речь.

– Жорж! – по—русски крикнул епископ. – Напоминаю, что сегодня я уезжаю в Париж, потом буду в Москве очень долго. Ты здесь с четырьмя помощниками, остальных можешь отпустить.

Жорж кивнул и пробубнил фразу, переводить которую епископу было лень. Он зашёл в столовую, взял приготовленную вазу с фруктами и графин свежего сока и вышел во двор на солнечный свет. Воздух был очень жарким, но ветер с побережья доносил мягкую прохладу. Евгений направился к столику, находящемуся рядом с фонтаном у бассейна, под зонт, отбрасывающий хорошую тень, из—под которой можно было безопасно смотреть на долину, исчерченную виноградниками, деревнями и дорогами.

Епископ открыл свой чемоданчик и выложил на стол листы бумаги и несколько ручек. Забросив в рот виноградинку и налив в стакан немного сока, он начал писать:

«Самая обидная форма эгоизма – самопожертвование», – вывел он перьевой ручкой витиеватые буквы и тут же перечеркнул предложение. Не понравилось.

«Есть люди, выражающие свои чувства любви (или намекающие на её наличие) стихами или даже романами с непонятными мыслями и сюжетами, дающими, в первую очередь автору, хоть какое—то моральное удовлетворение», – опять не понравилось. Он перечеркнул и встал со стула. Начал ходить вдоль террасы, нашептывая себе под нос:

– За свою жизнь я заметил одну очень интересную вещь, – надиктовывал он. – Все люди ограничены своим миром… Человеческая жизнь – это огромный небоскрёб, на каждый этаж которого ведёт множество лестниц…

Это ему понравилось, и, ухватившись за мысль, он подбежал к столу, продолжив записывать:

«Пожалуй главный вопрос человека, заставляющий его двигаться по жизни, шевелить мозгами, заниматься творчеством и просто даже заводить семью, это вопрос «что после?». По сути он относится к глубоко внутреннему существованию, другому уровню самознания…

Реальная жизнь наполняется общением с интересными людьми; вкусным кофе и едой; книгами и их вселенными; флиртом, любовью, семьей, сексом; музыкой, живописью, архитектурой или математикой. В этом и есть «миг» – восторг от путешествий, от волшебных видов льдов Антарктиды, каньонов Кордильер; уюта ресторанов и европейских улочек; прогулки по Венеции или Бостону; романтики леса и пустыни.

Миг – это красивые глаза собеседника и приятный вечер в компании симпатичной девушки или парня, букет цветов или коробка конфет. Чувство радости, искренний смех над глупой шуткой или пение мимо нот в компании друзей. Удовольствие от того, что тебя окружают близкие по духу люди и что вы вместе смотрите спектакль или кино. Чувство своей полезности и уважения к делу, которым ты занимаешься (создаешь ли сайты, разрабатываешь ли вакцины, учишь ли других или просто перекладываешь бумажки – не важно; главное, что ты доволен собой). Занимаешься ли ты спортом; имеешь активную общественную позицию или любишь уединение; критикуешь ли «Единство» или «True liberals» – всё это есть Ты и твоя жизнь. Да, счастливая жизнь наполнена эмоциями, движением, энергией и развитием, а не депрессией, тоской и обвинением окружающих в собственных неудачах.

Но вот вопрос «что после?» делает всё перечисленное выше значимее и ярче, а тебя не превращает в тупого чувственного или прагматичного гедониста. Каждый «миг» становится ценнее, потому что ты понимаешь его уникальность…

Не каждому дано понять, что после есть – Бог. Но миг земной жизни от этого становится только прекраснее, ибо мы понимаем, какое величие создано, какой масштаб отношений между людьми существует, как прекрасен наш мир, и как неинтересны и незначительны наши маленькие проблемы…»

Пробежав текст взглядом, епископ со скептической улыбочкой убрал лист бумаги в чемоданчик и вернулся в дом.

– Машина вас ждёт, – сказал ему Жорж на плохом русском. – Желаем вам удачи.

– И вам не хворать! – кивнул всем Евгений, садясь в Maserati и благословляя широким жестом своих работников, ставших родными.

Автомобиль выехал из ворот поместья, и Евгений с тоской взглянул на этот удивительный и красивый замок, понимая, сколько произошло здесь важных для его жизни событий… В деревне он попросил водителя остановить машину у разговаривающего с кем—то священника Дироша.

– Падре, – окликнул его епископ. Старичок неуклюже повернулся.

– А, Кардинал, – шутливо отвечал он на французском. – Уезжаете от нас?

– Да. Мне нашли общественно важное применение!

– Ну, дорогой мой, это просто прекрасно! Надеюсь, у вас всё будет хорошо!

– Да. Вы знаете, вчера я наконец победил. Встречи выпускников не проходят даром!

– Я вам всегда говорил, что с прошлым надо встречаться безбоязненно!

– Ну, ну, ну. Признаю свои ошибки… Жить стало приятнее, – епископ улыбался. Дирош улыбался тоже.

– Чем же вы займётесь?

– Ох, без дела не останусь! И общественной моралью, и образованием, и семьями, и ещё лекции читать буду, конечно же… Книгу вот, кстати, начинаю новую.

– Да?

– Божесов очень сильно попросил в нашем последнем разговоре. Он же ужасно-прекрасный нарцисс!

– Ну, всего хорошего. Да хранит вас Дева Мария! – ласково пробубнил старичок.

– Спаси Господи! – помахал рукой Евгений и выехал за пределы деревни.

Автомобиль нёсся по той же дороге, по которой епископ совсем недавно вёз Орлову к себе в гости. Какие интересные события произошли из—за этого визита! Определённо и Орлова, и Божесов, и сам Князев были очень редкими и удивительными людьми – повезло же им встретиться! Невообразимо сложно представить, что могло произойти из-за знакомства таких похожих в своей амбициозности людей с одинаково добрыми душами…

Проезжая мимо виноградников, Евгений вспоминал с тёплой улыбкой свой вчерашний день и тот разговор с самым важным в его жизни человеком, в голове появились простенькие строчки:

 
Я ничего не чувствовал совсем,
За окнами давно уж не было прохожих,
Не замечал ни полночь, ни рассвет,
В страданиях душа раскинулась на ложе.
 
 
Нам не о чем с тобою говорить —
Я о тебе забыл, а ты меня не помнишь.
Уже давно встречали мы рассвет,
Вдали друг друга, с чувством непохожим.
 
 
Безумно грустно это вспоминать —
Смотреть сквозь годы на прекрасные денёчки.
Их видеть, радоваться, плакать, понимать,
Что нет рассвета – между нами точки…
 
 
Я так хочу вернуть судьбу назад,
Но прошлое уже не возвратится —
Рассвет прошёл, его сменил закат,
И разлетелись мы как будто птицы.
 
 
Мы долго не могли заговорить,
Хотя в объятья броситься желали…
И вот теперь – пора – давай любить,
Давай закат с рассветом поменяем.
 

Да. Вчерашний разговор хоть и разрешил у Евгения все сомнения, противоречия и отменил самобичевания за свои прежние ошибки, но он чётко осознавал, что весь его дальнейший труд, всё его служение будет только ради Неё, той светлой, доброй, первой и единственной…

Автомобиль гнал в Париж по гладкой, блестящей в лучах солнца автостраде, из французского радио играла песня «Et si tu n’existais pas».

– Если б не было тебя, я б выдумал себе любовь… – мурлыкал тихо Евгений, душа которого обретала давно потерянную лёгкость. Теперь достигнута вершина, кульминация долгих и мучительных поисков.

Он вновь открыл чемоданчик со своими литературными набросками, ещё раз пробежался по написанному тексту, скомкал и выбросил этот лист и, подумав буквально несколько секунд, на новой странице вывел заглавие «Божесов» и начал писать мелким быстрым почерком: «Прозвенел третий звонок. Зрители заняли места согласно купленным билетам…»

Рука Евгения торопливо бежала по бумаге, стремясь рассказать всё также быстро, как Maserati летела по автостраде, а глаза епископа наконец горели огнём жизни.