Читать книгу "Достигая крещендо"

– Даш, давай аккуратнее! – недовольно шикнул я на свою сопровождающую, чуть не свалившуюся с крутого берега в реку.

Мы шли дальше по направлению куполов местной церкви.

– Мог бы и остаться, – сладко говорила она. – В баню почему не пошел?

Я не отвечал. Новое такси уже меня ожидало.

– Я и не знала, что тут такая церковь есть! – продолжала она, охватывая взглядом большой храм из красного кирпича. – Древность какая…

– Это псевдорусский стиль, – ответил ей я. – Конец XIX века. Ничего древнего.

Она недовольно посмотрела на меня. Дошли до такси.

– Ну, давай, пока, – уныло проговорила Даша, плотно меня обняв. Я погладил ее широким движением, начав со спины.

– Пока, – сказал я самодовольно и запрыгнул в машину. – Лучше не спрашивайте, – улыбнулся я таксисту.

В школе я промучился несколько часов, рассказывая сначала завучу, потом директору, потом заведующей канцелярией, а потом и случайно попавшимся учителям о таком халатном отношении ко мне с (между прочим) их стороны! Все—таки тогда, когда мне дали подписать ведомость об оценках, чтобы проверить их на соответствие действительности, аттестаты уже были готовы – а это фиговое исполнением своих обязанностей… Сочувствия со стороны директора я так и не встретил, может у нее было такое настроение, но чуть ли не я оказался крайним!

Аттестат, к слову, мне так и не восстановили, но я помню об этой несправедливости системы до сих пор. Порою просыпаюсь ночью в холодном поту и думаю об этой незаслуженной 4 по истории… Обидно. А еще обиднее, что никто никак не желал исправлять ошибку1717
  Да—да, автор все помнит об этой преступной халатности и пофигизме, внукам еще расскажу!


[Закрыть]!!!

Возвращался домой я уже в сумерках майской ночи. Хрущевки окружали мой путь, лишенный романтики. Дикий день, лишенный настоящего смысла… Все окна светились, и были видны фигурки копошащихся взрослых, играющих детей, и напряженно всматривающихся вдаль стариков, ожидавших неминуемого… Я шел обычным для себя быстрым шагом, во дворах еще сидели шумные компании бездарно расслаблявшихся людей. Проходил мимо местного храма.

«Вот так и прошел день, Господи, – усмехнулся я про себя, останавливаясь напротив ворот в церковь. – Как—то все очень уныло и не внушает надежды, Тебе не кажется? Давай как—то это исправлять…»

Я аккуратно и едва заметно перекрестился, продолжая: «Помоги тем, кто сегодня „отдыхает“ и празднует окончание учебы, помоги им избежать неприятностей и ошибок, подскажи каждому правильные решения. Помоги попасть всем желающим в десятый класс. Спасибо за сегодняшний день, сделай так, чтобы я не был таким, как они. Аминь».

– 6 —

Лето получилось очень коротким. Из—за экзаменов, выпускных, подачи документов в 10 класс, споров о неправильном аттестате (не забуду, не прощу) на отдых в классическом понимании осталось только два и то неполных месяца…

Одну часть лета я провел на даче, занимаясь увлекательным и полезным сельским хозяйством, читая книги и пытаясь писать какие—то рассказики. Я совсем недавно открыл в себе склонность к писательству, хотя моя натура, казалось, располагала к этому всегда. Я любил наблюдать за людьми и делал это постоянно – в транспорте, магазине, школе, на концертах и спектаклях, даже богослужениях. Это было весело и забавно. В какой—то момент, под влиянием определенных людей, с которыми меня связывали самые теплые отношения, я опробовал перо. По свидетельствам некоторых лиц вышло прилично и даже здорово для четырнадцатилетнего подростка. А меня лишь стоит похвалить и все – талантом заполняется душа и мысли только совершенствованием себя на этом поприще и увлечены. Короче, хорош литературный путь. Только поэзию я не любил, но жизнь подтолкнула и к этому искусству – дурно или нет, оцените сами, но немного позже.

В деревне всегда уютно, тепло и радостно – с собакой можно повеселиться, с соседскими козликами. Курицу с дедушкой нашли, заблудившуюся, и, разумеется, приютили, обогрели, откормили. Даже летать начала, правда, может быть, вполне вероятно, не от куриного счастья.

Гораздо интереснее и благочестивее моего выпускного было такое же мероприятие в семинарии Лимской епархии. Мой дедушка с благолепной для этой среды фамилией являлся уважаемым всеми преподавателем церковного пения – дисциплина, через которую проходили все пастыри, даже не имевшие природных данных, но вынужденные изрекать из себя нестройные звуки песнопений. Эту школу проходил каждый, и потому дедушка был узнаваем всеми священнослужителями, благодарными за постановку голоса и просто доброе и юморное отношение к студентам.

Церковь, как организация, всегда притягивала меня. Множество учебной, публицистической и художественной литературы окружало мое детство, и я рос в библиотечной атмосфере, с аппетитом поглощая качественно отобранные шедевры – это выработало эстетический вкус, интерес к истории и искусству, а также послужило подспорьем для формирования снобистской личности с запредельным цинизмом, иронией и самомнением… Однако, при всем таком «неблагоприятном влиянии» преподавательской интеллигенции XXI века, в меня была вложена та частичка связи с вечной истинной Верой, что все мои слабости жестокого человека перечеркивались внутренней добротой, глубокой способностью к состраданию, обостренным чувством справедливости, залихватским благородством и другими нравственными качествами, исключая, как видите, скромность… Я не всегда проявлял свою религиозность на публике, зачастую, как вы уже видели, наоборот вел себя по-хамски и жестоко, но внутри всегда сохранял тепло веры и молитвы.

Вся семья имела отношение к Церкви – преподавали, служили, пели, – и я не прошел мимо, в будущем посвятив себя служению этой единственной Истине. Говорить о жизни с Богом с литературной точки зрения не так интересно, как описывать путь человека к Богу – сразу появляется упрощенность миропонимания и рассуждение на излишне профессиональные темы, понятные лишь причастному… Поэтому с таких позиций моя жизнь, как часть литературного достояния, мало привлекательна, ведь я без критики и томительного анализа принял в себя это простую философию, понимая с ранних лето простое Учение Двенадцати Апостолов, говорящих о двух путях – пути жизни и пути смерти. Первый путь строится на трех принципах – любви к Богу, любви к ближнему, как к с самому себе и отношении к людям также, как хотелось бы отношения других к себе. Это простая мораль, где каждый атеист—скептик может заменить «любовь к Богу» любовью к природе и окружающему миру, при том остальные установки более чем правильны, человеколюбивы и приемлемы для Настоящего человека, даже в Бога не верящего.

И все же кроме такой примитивной философии (ее присутствие оградило меня от проблем подростка, когда амбиции хотят всего, но обстоятельства губят любую инициативу1818
  Очень жаль, что это тонкое наблюдение может затеряться за потоком остальных слов)


[Закрыть]), я с благоговением принимал другую сторону веры – посещение храма. Постоянно мною овладевало состояние умиротворения и покоя, когда стройными голосами возносились молитвы и грамотный хор пользовался удивительными распевами, стройно переливающимися под куполом. И не говорю уже о волшебной поэтичности, архитектурно сопровождающей русские храмы, каждый из которых смотрится настолько уверенно на своей земле, что действительно представляется оплотом и домом для нуждающейся души.

Выпускные семинарии тоже обладали торжественностью, размеренностью и светлым благодатным весельем православного человека. Радующиеся бакалавры—богословы с непривычно умными для студентов лицами и вдумчивыми взглядами, отстаивали последнюю для себя службу в семинарском храме, несомненно, размышляя о пролетевших годах обучения. Выслушивали наставление правящего архиерея, шли в трапезную, где в мягкой обстановке болтали друг с другом, своими приехавшими родственниками, преподавателями, просто друзьями и младшими коллегами, и воодушевленные последними пятью часами поднимались в актовый зал, получали дипломы, делали фотографии и давали домашний концерт, демонстрируя главный инструмент миссионерского влияния – голос.

В такие дни, видя эти счастливые лица с добрыми улыбками и во многом наивными умами, меня захватывало стремление стать достойной частью этого мира.

Другим важным элементам моей жизни была музыка. Моя семья с ней была неразрывна связана, из—за этого и меня обрекли на учебу в общеобразовательном учреждении, важной частью которого было музыкальное отделение – признаться честно, весьма и весьма сюрреалистическая структура.

Музыка в школе – это абсолютно удивительный мир со странностями, бредовыми решениями и вечным восприятием учителями себя и своего предмета центром Вселенной. Бесило меня всегда это очень знатно, а потому при всех своих врожденных музыкальных талантах наиболее полно мне удалось развить только голос (и то из—за личного рвения). Да, я играл на фортепиано, но скорее мой стиль можно было назвать «игрой на пианине». Если честно, меня заставляли – я всю жизнь мечтал учиться играть на скрипке и, наверное, из меня бы вышел толк… Лишь благодаря собственной настойчивости мне удалось заполучить этот великолепный инструмент и заиграть на нем, но уже гораздо позже…

Вообще Музыка – вершина человеческого восприятия и понимания мира путем чувств. Любой дурак может сложить из разнообразия слов стихи и прозу, а из обилия цветов и их оттенков нарисовать картину… Во всяком случае сможет убедить всех в гениальности своего абсурдного и бездарного труда, похожего даже на неумелую мазню. Но вот создать из семи нот шедевр «серому» человеку не получится. Все великое идет от Бога, а для скептиков – от Вселенной…

В стихах Пушкина, в творчестве Тютчева, в произведениях Уайльда и Толстого каждый видит совершенно неожиданные и потому гениальные решения. Следование золотому сечению в ритме поэзии; революционные, потрясающие сознание, философские находки (строчка «Анны Карениной»: «Все смешалось в доме Облонских…» – это ведь не про бессмысленную семейную измену, а про взлом социального устройства, «дом Облонских» равно «Россия»! ) – все это случайные для авторов гениальности, вложенные Свыше, которые, однако, могут находиться осмысленным путем (осмысленный символизм и Гений человека—прозы прекрасно отражается в кинематографе, а творения истинного художника поддаются логике и расчету) … И лишь Музыка, как основа жизни появившаяся вместе со Вселенной, в своей гениальности неподвластна разуму.

«В начале было Слово…» – начинается Евангелие от Иоанна, но в древнегреческом тексте стоит λόγος, переводящийся как утверждение, смысл, система. Система… Из всех искусств Музыка больше всех живет в строгой системе звуков и при этом только Музыка создается исключительно чувствами, лишенными осмысленной математики. Не случайно Баха называют «пятым Евангелистом», потому как глубина и поражающая воображение структура его сочинений делают с человеком невероятное (можно долго на примере его произведений вести богословские споры на тему метаний человека между Богом и Дьяволом, Светом и Тьмой, Добром и Злом).

А Бетховен? Посвящает «Лунную сонату», со всеми тремя частями сонатной формы волшебному и действительно единственному божественному чувству – Любви. В этой сонате и терзания, и страдания, и депрессия, и ностальгия, и принятие, и захоронение своего чувства, лишенного перспектив… Самыми тонкими и несчастными оракулами Любви в мире Абсолютной музыки был именно рыцарь—Бетховен с мужской суровостью и с мужской же романтичностью, а также сентиментальный (и в этом гениальный) Шопен – такое понимание Любви через Музыку, как и все понимание мира, не было плодом человеческого разума, а лишь выплескиванием чувств, появившихся не от мира сего…

Так вот. Все это великолепие, вся эта сладость и удивительная сила Музыки, как способа общения Бога с абсолютно любым человеком – все в школе забывалось. Вряд ли в этом виноваты педагоги—музыканты (и среди них было много людей с чистой любовью к этому искусству), но уставшие и потерявшие огонь педагоги—пенсионеры точно не могут вложить в неокрепшие умы семилеток уважение и благоговение… Только Музыка может воспитать человеколюбие. Школьная же «самодеятельность», по какой—то непонятной причине навязываемая всем желающим и нежелающим, была очень комична и откровенно (хоть и незаслуженно) многими презираемая… Но все равно, как в минуты легкого счастья хочется петь, так и в минуты тяжелых раздумий и редкой душевной радости хочется подойти к музыкальному инструменту и сыграть.

– 7 —

Десятый класс начинался 1 сентября, как и положено начинаться любому другому классу. Классовый подход в общеобразовательных организациях был во много раз страннее интерпретации Карла Маркса. Разделенный по непонятной системе профильного образования, лишенный половины старой гвардии, ушедшей в другие школы или техникумы, мой бывший 9 «Б» практически в равном количестве голов представлял себя в информационно—технологическом и социально—гуманитарном классе. Еще и совершенно бесполезный конкурсный отбор – зачем устраивать конкуренцию в 10 класс, если аутсайдеры все равно пожалуются начальству на ущемление своих прав и благополучно попадут в итоговые списки? Если уж устраиваете конкурс, то говорите «нет» уверено. А так – и начинать не стоит… В этом мнение мы с Артемием были едины, хотя мне с ним (а точнее ему со мной) довелось попасть в социально—гуманитарный класс под руководством Миланской даже в «первом туре» и без скандалов. По какой—то необъяснимой причине наше с ним нахождение в одном пространстве воспринималось всеми как взрывная смесь. Удивительно…

– Так, дети, хватит на солнце греться, места занимать идите, – подошел я к своему классу.

– А поздороваться? – усмехнулась Миланская.

– Ой, Людмила Николаевна, – делая вид, что удивляюсь ее присутствию, отвечал я, добавляя с такой же обворожительной улыбкой: – Просто принял вас за свою новую одноклассницу!

Тут же присоединяется Артемий, бубнящий:

– У—пэ—эсы какие—то, АХТ, черти что! Учиться нормально хоть когда будем? Посмотрел в расписание, там литератур всяких, русских, и фигни другой восемь часов в неделю! Милые мои!

Справедливое возмущение от такой «филологической программы» никогда не оставляло Артемия. Он встал в жесткую оппозицию к этим достойным предметам, отчаянно не признавая безусловную пользу, которую дарил нам учитель, даже Педагог, уделявший внимание каждой мелочи и крупице нашего лингвистического образования.

Еще несколько сюрпризов принес День знаний – Вячеслав Субботин перевелся к нам в школу и оказался в моем классе, а Инга и Матвей Фиолетов очутились в информационно—технологическом. Артемий сразу же со звериным оскалом хищника начал смотреть на Матвея, как не на самого социально приспособленного человека.

В один из теплых сентябрьских деньков к нам в школу приехала плановая проверка. Ее ждали и поэтому превратили обыкновенную школу, задрипанную несколькими неделями присутствия уже успевших пролить слезы учеников, в то, чем она должна быть постоянно.

Величайшим стратегическим достижением школьной администрации того года было закрытие мужского туалета на втором этаже моего корпуса. Это сумасбродное решение мотивировали вполне объективными причинами. Отремонтированный туалет с кафельной плиткой, побитой активностью школьников, и приличным освещением выходил своими пластиковыми окнами на главную улицу города. Разумеется, ни один уважающий себя старшеклассник не мог устоять от соблазна крикнуть крепкое словцо, сопроводив его полетом какого—нибудь предмета, оскорбляющего достоинство прохожего. Поэтому «гении педагогики» посчитали правильным решением туалет запереть на замок. И пусть в этом вопросе мы пытались спорить, но с невозмутимым и непробиваемым видом нам постоянно отвечали: «Туалет на ремонте, откроем, когда все сделаем», – и отвечали с таким чувством гордости за этот «гениальный» обман детей, будто не преподавателями были, а лживыми и закрученными на себе и своем ограниченном школой мире оборотнями…

Не могу не высказать возмущения и тем фактом, что нас с Артемием, любящих критику хозяйственно-образовательной политики нашей организации, постоянно пытались заткнуть – не ваше дело, мол, вас не касается… Ужасно глупая позиция! Многократно спорил об этом и с учителями, и с одноклассниками. Проблема наша всегда одна – вместо разговора о неудачах, мы замалчиваем факт их существования, постепенно забывая о необходимости работы над ошибками, делая таким образом их нормой. Возьмем простую вещь – отсутствие кулера на этажах в школе. Всегда это объяснялось нехваткой средств из добровольных пожертвований. В целом объяснение приемлемое, способное вызвать понимание, но нам с Артемием постоянно к этому добавляли:

– Это не ваша забота, а вопросы администрации!

Но если эта администрация работает откровенно некачественно, а я и другие дети не получают то, что им полагается по всем санитарным нормам – касается это меня или нет? Думаю, очень даже! Да, возможно, поставить кулер у нас не получится, деньги из воздуха не вытянешь, но отнимать право говорить о необходимости кулера – неправильное решение школьной администрации. Если уж совсем формализировать отношения, то мне какое дело, что кулера нет? По всем документам быть должен, а то, что денег не хватает, меня не интересует.

Словом, денег не было, проблем наоборот хватало. Но вот решать их желали мало, предпочитая умалчивать. И, конечно же, для проверок по всем традициям возводились потемкинские деревни.

– Как преобразилась Гимназии при Сергее Семеновиче, – говорил я на распев, заходя в класс русского языка и литературы после звонка. – Мария Леонидовна, не школа, а аттракцион какой—то, стоило из столовой выйти так сразу…

– Мама, роди меня обратно! – ворвался вслед за мной Артемий. – Вы гляньте—ка, и кулеры поставили на каждом этаже, природа так очистилась, что в туалетные кабинки вернулось мыло с туалетной бумагой…

– А самое главное, Артемий Лексеич, – подхватил я. – Сидят внизу с документацией. Я предлагаю пробегать у них с криками «Мы голодаем!». И да, конечно же, туалет родной наконец открыли! Нашлись—таки деньги на ремонт.

– Ну да, ну да. Проверка деньги привезла, – вмешивается Мария Леонидовна, не сдерживая доброй улыбки. – Так и будете в дверях стоять или пройдете? У нас тут для вас самостоятельная!

Не любим и одновременно любим за это мы уроки у Марии Леонидовны! Уставшими не оставит, всегда будет какая—нибудь проверочная работка, дабы и оценку получить, и настроение поднять – неизвестно, правда, кому. Но Мария Леонидовна постоянно улыбается в такие моменты.

– Опять? – мычит Артемий недовольно.

– Не опять, а снова! Листочки возьмите.

– Дай телефон, – шепчет мне Артемий и, забирая это чудо—чудесное, идет к себе на последнюю парту.

Пишем тест по литературе по образцу ЕГЭ. Рядом озабоченно пыхтит моя соседка, удивительно эмоциональный человек, заразивший этим и меня.

– Римма, – шепчу я. – Что в восьмом номере? «Как называется персонаж, упоминающийся в тексте пьесы, но не появляющийся на сцене?»

– Второстепенный? – как—то неуверенно произносит она.

Я смотрю на нее ироничным взглядом и, как оказалось, обворожительно спрашиваю:

– А не внесценический?

– Ой, не знаю, – отмахивается она.

– Ладно, доверюсь твоему авторитетному мнению, – дразню я ее просто так.

Сдавая работы, мы столкнулись с Кленовым.

– Все загуглил, пять получил, – оскалился он, тихонько отдавая телефон. – Спасибо.

– Что в восьмом?

– Внесценический какой—то…

– Так и думал, – хихикнул я.

Вернувшись на место, я шепотом (очень лицемерным шепотом), проговорил:

– Ох, Римма, Римма… – смотрю на нее уничижающим взглядом. – Подставила ты меня, ох как подставила!

Так вот незатейливо началось наше общение, природа которого до сих пор мне не ясна.

После урока я случайно попал в завершающую стадию проверки. Директора в школе не было при этом торжественном моменте, поэтому презентацию всех выдающихся сторон уникального образовательного учреждения осуществляла с большим достоинством завуч Валентина Геннадьевна.

Спустившись на первый этаж к столовой, послушав параллельно крики счастливых мальчишек об открытии туалета (бездарная проверка на этот глас народа не обратила внимания), я попал в длинную очередь к запертой святая—святых любой школы.

– Проверка внутри, – пояснили мне некоторые учителя, стоящие в толпе.

– Ага, сами же процесс и нарушают, – потянулся я.

Из двери вышла Валентина Геннадьевна.

– Траву покрасили для них? – участливым громким шепотом спросил у нее я.

– Так, Князев! – спокойно отвечала она, не обращая внимания на улыбки учителей. – Сходи—ка от физкультурного зала возьми ключи.

И я пошел осматривать физкультурный зал вместе с ревизорами. Дверь со скрипом отворилась, долго не могли найти выключатель, а потому мне пришлось лезть незаметно в щиток, чтобы не посрамить школу. В зал впустил сначала завуча, потом проверяющую. Последней дверью чуть каблук не отломил. А так ничего интересного. «Потемкинские деревни», увы, даже при системе Божесова процветали…

– 8 —

Поразительной частью школьной жизни были олимпиады школьников. Эти штуки гораздо страшнее любой контрольной и экзамена для тех, кто шарит в предмете, ведь на олимпиадах постоянно приходилось доказывать свое превосходство и конкурировать с такими же умными сверстниками в глазах азартного до побед учителя.

По объяснимой причине в мои конкуренты все единодушно записали Матвея Фиолетова и Вячеслава Субботина на три месяца. Лично они были полными моими противоположностями и, разумеется, из них Вячеслав производил более приятное впечатление осмысленного человека, не лишенного дарований, чем Фиолетов, который отталкивал отсутствием самоиронии. Само же их вторжение на территорию моей гегемонии пробуждало чисто инстинктивную вражду. Хотя в Артемии недоброжелательности к обоим было гораздо больше я всего лишь мягко показывал, кто в доме хозяин, при этом улыбаясь оппонентам, а Артемий откровенно зубоскалил, хамил и троллил каждого из них, делая это в своем неподражаемом и по-своему виртуозном стиле.

Чисто технически, мои взаимоотношения с ними, и вообще отношение к новым людям в новом коллективе, интересная тема для социального произведения, обличающего жестокость общества и тяжесть акклиматизации. Но, честно говоря, эти люди не заслуживают повышенного внимания с моей стороны. Матвей не заслуживает из—за отсутствия в себе привлекательности и харизмы, в то время как Вячеслав, действительно обладающий приятными свойствами, просто неважен для моей основной истории. Скажу о нем только одно – будучи человеком умным и наивно целеустремленным (местами даже романтичным), он вынужден был соперничать со мною, проиграв мне в успеваемости и успехах на всех уровнях олимпиад по истории, искусству, праву. Хоть на самом деле, Вячеслав разбирался в этом лучше меня, просто ему не хватало терпения и умения приспосабливаться к шаблонным требованиям – оппортунистическим лицемерием я обладал в непревзойденном совершенстве с малых лет, а он был слишком самобытным… Я люблю людей, поэтому совершенно спокойно здоровался с ним и улыбался при разговоре. Положительная энергия в нем точно присутствовала.

А вот Матвей Фиолетов был непробиваемым, с ним происходило много забавных ситуаций, а само его поведение в них вызывало повод для шуток. Завышенное ЧСВ и неспособность к юмору и самоиронии не сулило ему ничего хорошего в нашем жестоком обществе стервятников. «Дебил» – как говорил о нем нараспев Кленов, хоть мое человеколюбивое сознание было против такой уничижительной оценки.

1 октября был школьный этап олимпиады по литературе. Четыре урока анализа либо высокоморального и остросоциального текста, либо простенького стихотворения, и творческое задание по составлению сборника произведений литературы, в которых фигурировала музыка. Как всегда муторно, но пропущенные по уважительной причине уроки математики того стоили.

Артемий на такие мероприятия не ходил – гордость не позволяла заниматься анализом литературы. Поэтому Герман заменял мне его общество. Просидев два часа, проанализировав какой—то рассказик Ивана Бунина о судьбах загнивающей интеллигентной России, мы с ним переглянулись и вышли из кабинета.

– Ну, что? – спросил он меня.

– Что? Подождем наших девочек. Времени много.

– Может кофе пойдем попьем?

– Да подожди. У нас обществознание и физкультура потом. Что у вас с Ингой?

– Литература и физра.

– Ну, видишь. На литературе отсидели, физкультуру прогулять не грех, подождем, а дальше в Мак пойдем.

Неуклюжей походкой из кабинета выполз Фиолетов. Мы перемигнулись с Будниным, желая как—то подшутить.

– И как, Матвей? Все написал?

– Да это очень просто. Писать практически нечего, – самоуверенно ответил он.

– Значит, ничего не написал? – хищно оскалился я.

– Все написал, – не понимая шутки, отвечал он невозмутимо. – Правда терпеть не могу литературу современную, бездарности. Выродилась истинная художественность образов! – потряс он рукой, скрасив это голосовой интонацией знатока жизни, которую Артемий описал как «Ленина застал молодым».

– Вы, Матвей, здесь не правы, – елейно начал я. – Литература постоянно развивается… Вот за мной есть такой недостаток – совершенно не знаю писателей XXI века, ни одной книжки не читал. При этом их бездарными не считаю и даже смею сам писать странные истории, надеясь на успех. А вот воспитан я на классике и возможно поэтому обладаю хорошим вкусом, хоть бэкграунд и маловат… Но не стоит думать, что все так просто. Нынешние дети часто любят пошловатую литературу, считая классику умершей. Это печально, ведь только цельное знание о литературе, как социо-культурном явлении, воспитает настоящего человека.

Буднин смотрел на меня, давая понять, что я зашел не в ту сторону, но, к счастью, нить потерял и Фиолетов.

– Да, молодежь сейчас такая… Пойду я на урок.

– Молодежь, – фыркнул я ему вслед. – Сам—то с таких позиций говорит, будто отсидел кремлевским старцем восьмую пятилетку…

– Скажи, что нас с Ингой не будет, – крикнул ему вдогонку Буднин, но в этом случае одноклассниковская солидарность вряд ли работала.

Вскоре кубарем вывалились наши девочки – Римма, Леля и Инга. Речь их была сбивчивой и в основном содержала брызги эмоций от пережитого. Никогда не понимал подобную впечатлительность, но она все равно оставалось весьма милой. Мои одноклассницы живо согласились прогулять уроки и даже написали Миланской об этом, получив одобрение. Ингу тоже уговорили довольно быстро. Кажется, мне было достаточно бросить монетку и сказать, что она идет с нами – обаятельности мне не занимать!

Пасмурная погода не могла оторвать десятиклассников, прогуливающих уроки, от посещения Макдональдса, и даже наоборот подстегивала нас идти быстрее. Все же пришлось поддаться настроениям Буднина и зайти за кофе – его очень любил Герман, примерно также, как я воду… Тем не менее, начавшийся дождь загнал нашу компанию со стаканчиками кофе в Мак. Поностальгировав с Будниным о наших совместных посиделках в этом заведении и отстояв очередь, мы присоединились к продолжающемуся обсуждению сочинений. Чуть позже мне и Герману принесли к заказу по фирменному стакану в качестве подарка – разумеется, нам они были не нужны, и мы, не совсем логично и не совсем прилично, отдали их трем девушкам. Очевидно, что это был промах – трем дамам предложить два сувенира, и, хоть мне и было досадно, но так как никто не обращал внимания и вообще все положительно иронизировали над этой ситуацией, Инга спокойно осталась без внимания. Но на протяжении всей посиделки я смотрел на ее невозмутимость и, понимая, что в целом это обидно, разбавлял и без того забавную ситуацию какими—то шутками.

Милая болтовня и высмеивание олимпиадной Наташи Ростовой, подкрепленная моим возведением в авторский идеал Элен, тянулись длительное и прекрасное время…

– Пусть мужчины и женятся на Наташах, но спать предпочитают с Элен, – произносил я глубокомысленно, уплетая картофель фри.

Буднин и все смеются.

– А ты бы выбрал?

– Ни Элен, ни Наташу, – пожал я плечами. – Мой идеал Вера, остроумная, целеустремленная и амбициозная. Красива и способна к эмоциональным переживаниям, но не на людях, человек не «для других», а для «себя и своего избранника». Редкий персонаж русской литературы, сильная женщина с душою и умом. Вот это – да, идеал…

Когда знаешь, что все сейчас учатся, а ты сидишь вдали от парт, в приятной компании и в уютной обстановке, сразу становится веселее. Но время бежало быстро, и всех, кроме меня, одолевало глупое желание попасть на хор. Я же на оркестр спешил не очень сильно.

Быстрый обратный путь ускорился еще и дождем. Зонтов у нас на всех не хватало, поэтому пришлось разделяться. Буднин весело прыгал под струями, не особо заботясь о себе, а вот я встал под зонт Инги и преспокойно взял ее под руку. В то время как остальные просто хихикали над какой—то ерундой, она заинтересованно и вдумчиво спрашивала меня о пресловутом хоре и оркестре. Читатель уже знает мое отношение к музыкальному образованию в моей гимназии, в том разговоре я высказывался еще жестче, убеждая, что аттестат – филькина грамота, а экзамены по инструменту совершенно не нужны. Инга не соглашалась с моей категоричностью, а я (что удивительно) принимал ее точку зрения и прислушивался к ее словам… Она произвела на меня впечатление.

Незаметно, перепрыгивая лужи, мы доплелись до серого здания школы, окна горели неприятным светом усталости. Однако всем было весело, и мы вчетвером (Буднин побежал спеваться) ввалились к Миланской, закидывая ее не исчерпавшимся запасом литературно—олимпиадных эмоций. Римма была безумно увлечена, пересказывая с обожанием мою историю про курицу, поселившуюся у меня на даче, о которой я кроме всего прочего поведал в Маке. Миланской еле удалось выпроводить эту компанию, а я, оставшийся один на один с ней, лаконично уведомил о нежелании посещать оркестр и быстренько ускользнул домой.

– 9 —

Наверное, читатель заметил, что я обращаю внимание на трех девушек. Не меньшее внимание уделяли и они мне. Замечательные, умные, веселые, творческие и с чувством юмора. Разумеется, не лишенные тараканов, но у кого их нет? А так у нас есть, что вспомнить…

С моей частой соседской по парте Риммой меня связали довольно специфические отношения. После не самого хорошего завершения моего общения с медсестрой (хоть она и привлекала меня исключительно физически, но какую—то обидную травму покинутого мужчины я ощущал) Римма стала первым человеком, демонстрирующим заинтересованность во мне. В ней было много интересных внутренних черт, непосредственности, романтизма и огромной наивности.

Я же был к ней несправедлив. Она стала объектом моего изощренного сарказма и стеба, который все равно подразумевал доброе и любовное отношение. Удивительно, но ей это нравилось и даже как—то притягивало, в этом прослеживалась какая—то эротичная нотка морального мазохизма. Впрочем, иногда я бывал слишком суров… И все равно, Римма смогла стать важным человеком для меня, особенно после того, как мы прошли с ней через долгое формирование стереотипов дружеского поведения. Ей удалось показать то, что ко мне возможно испытывать интерес и очаровываться (в чем я давно отказал себе из—за своих частых неудач в платонических отношениях), а это было важной мотивирующей силой. Увы, я был немного непредусмотрителен и местами захлестнул ее своим напором агрессивного флирта, что привело к не самым приятным неделям для моего нравственного состояния1919
  Признаю, эти высказывания туманны, но не считаю большее необходимым.


[Закрыть].