Читать книгу "Достигая крещендо"

Глава IX

В 10 часов утра кортеж президента, въехавший на территорию Беларуси, продвигался по идеально ровным дорогам республики. Вдоль шоссе уже не было единственного русского пейзажа из ёлок и берёзок, здесь были исключительно сельскохозяйственные поля и луга с жирными коровами.

– Хозяйственно, – промурчал Евгений.

– И не говорите… Остатки наследия Лукашенко… Хороший мужик, – отвечал Божесов, листая ленту Твиттера.

– Вы его знали лично?

– Я да, но он меня предпочитал не знать… Это ведь после событий 2020 года мне удалось выбить у Путина спецназ для минюста… И вообще именно там родился план выборов 2024 года с тремя главными кандидатами.

– Неужели вы создали спецназ для стрельбы в людей?

– Ну, как-то слишком пафосно… Николаю II я бы пожелал таких рэволюционэров, как наши студентики – любители крафтового пива и смузи, в таких стрелять не надо, водомёты с холодной водой и кишечной палочкой разгонят их по домам. Но поверьте, мои бойцы всегда готовы стрелять. С первой сотней я лично проводил собеседование – они умны, выносливы и патриотичны.

– То есть преданы вам? – прищурился епископ.

– Последние события говорят мне, что да, – улыбнулся ему в ответ Божесов. – И в данном случае я соглашусь с тем, что патриотизм и преданность мне есть одно и то же.

– Ну, некоторые считают, что госслужащие работают на народ и содержаться на деньги налогоплательщиков…

– Пфф! Самая жуткая пошлость… Я вам сейчас скажу страшную вещь, за которую просвещенные демократы меня распнут – дело в том, что «наёмным» работником является только президент. За него и его программу голосуют, давая шанс что-то изменить в жизни большинства, он же справляется с программой так, как считает нужным. А если кто-то недоволен, то проигрывает следующие выборы. Полицейские, министры, советники и иные исполнители не являются «наёмниками» народа. Она наняты политической силой, которой граждане оказали доверие. Поэтому лично я считаю, что народ чиновников не нанимает.

– Как раз, как Лукашенко сказали, Михаил Александрович!

– Мне до Лукашенко, как Венере до Солнца, – ответил он так, что нельзя было понять о своей ли недосягаемости он говорит или о недосягаемости Александра Григорьевича.

– У меня о нём даже стихотворение имелось, – улыбнулся епископ.

– Неужели? И какое?

– «Апостол Лука».

– Ха-ха! Здорово. Найдёте?

Евгений скромно порылся в телефоне и через несколько минут протянул стихотворение Божесову. Тот посмотрел на него три секунды и начал читать вслух:

 
– Догорает целая эпоха,
Отовсюду слышится призыв:
«Уходи», «Долой», «С тобою плохо» —
И: «Фашист, фашист, фашист, фашист!»
 
 
Видят это все, единодушно
И из окон, и с дорог кричат.
Их колотят, бьют – их! безоружных!
И отдать репрессиям хотят…
 
 
Но в насилье порождается насилье,
Ненависть из всех щелей ползет.
Тот, кто раньше «батькой» был веселым,
В их глазах как изверг предстает.
 
 
Синяки и страшные увечья
Получают люди, выходя.
О любви народа нет и речи —
Завтра предадут уже друзья.
 
 
Где свернул он, где ошибся ставкой?
Не понять теперь уж ничего…
Обманул себя высокой явкой,
А назад вернуться нелегко.
 
 
Больно видеть протестующие кучки,
О которых пекся столько лет
И которых сам довел до ручки
И в объятья кинул стольких бед…
 
 
Чист завод и безопасны шахты,
У страны есть суверенитет,
Социальная стабильность, вера в завтра —
Вот что дал Вам «полоумный дед».
 
 
Когда плохо жить – диктатор нужен,
Как прекрасна жизнь – долой царей!
«Демократией», «свободой» полны уши,
Не свобода – а возможности важней!
 
 
Да, сейчас конец уже известен,
Прежней жизнь не станет никогда,
И лишь в будущем оценят его честно —
Ведь не сразу стал апостолом Лука…
 

– Вы не только в романтику, но и в социалочку могёте? Всё-таки не зря я стихи ваши оценил! – потянулся Божесов сладко. Читая стихотворение, его голос менялся, а лицо выражало одобрение определённым мыслям. – «Не свобода, а возможности важней» – это здорово!

– Знал, что именно это понравится вашему диктаторскому нутру…

Михаил Александрович задорно взглянул на епископа. Стихотворение и правда расшевелило его.

– Евгений, вы слышали об организации «Познание»?

– Смотря где… В своих профессиональных кругах ничего хорошего.

– А в целом?

– Знаю, что это околорелигиозный круг любителей заниматься саморегуляцией, самоисцелением и погружениями в себя для глубинного познания…

– Отлично. А знаете кто такой Виктор Танокович?

– Либо еврей, либо белорус…

– Хи. Смешно… Это как раз—таки идейный вдохновитель «Познания». Его «монастырь», если так можно сказать, находится здесь, в Витебской области… Но про круг любителей вы ошиблись. У него тысячи последователей. А в «монастыре» более трёх тысяч человек живёт.

– Не переношу сектантства… К чему вы?

– Ха—ха, – проигнорировал вопрос Божесов. – Я тоже терпеть этих дурачков не могу…

– Ну, они не дураки. Вполне умные люди… Просто их техника, лишённая нравственного содержания, способна расширить человеческое сознание, причинить радость, но не способна передать то, что в христианстве называется «благодать», то есть «энергия», идущая от Бога, а Бог есть любовь…

– Интересненько, – промурлыкал Божесов.

– Так к чему вы заговорили про них? – спросил Евгений, максимально прикрывая ненавязчивость.

– Знаете, Танокович попался мне в 2027 году на вечере памяти доктора Пичужкина… Сам по себе был психотерапевт, как вы понимаете. Так вот. По иронии судьбы я заинтересовался им и выведал слишком много. Через 5 лет он основал свою секту и снискал огромную популярность среди лохов… А вот мне захотелось планировать госпереворот к году новых выборов.

И придумал я гениальный план – заявить Лапину, что пойду баллотироваться, чем вызвать его незамедлительную реакцию. Честно сказать, я не думал, что он захочет меня посадить. Мне просто хотелось, чтобы после принятия новой Конституции он распустил Правительство, и я стал вольной птицей, спокойно занимающейся честной агитацией и авторитетно критикующей его за поправки, а в определённый момент я бы отправил запрос в Конституционный суд, который признал действия Лапина путём к диктатуре… А потом бы начались подковёрные игры, создание коалиций в Думе, работа с депутатами и процесс законного импичмента… Но Лапин захотел посадить меня и только потом распустить Правительство. Уже давно на него работала Мари, – произнёс Божесов с грустью в голосе, – которая через Аппарат отправляла «True liberals» неучтённые деньги, якобы с моего ведома. А в день моего объявления об участии в выборах, Красенко инициировал операцию по перехвату фур… А откуда же они ехали?

– Мне сказали, что как раз отсюда.

– Ну, вот. Это оружие и доставил товарищ сектант.

Евгений очень удивился.

– А что тут странного, Ваше преосвященство? – отреагировал Божесов. – Террорист тот ещё, но об этом вспомним в Минске… Напичкал фуры оружием, накидал химии всякой белорусского производства (оттого и не могли определить происхождение), и отправил по заказу. Задержали, как было надо, и состряпали сомнительную картинку планирования мною переворота…

Он на секунду остановился и закинул в рот орешек:

– Но слава Богу, Екатерина Алексеевна узнала о том, что под меня копают, и сообщила мне. Вот тут я и придумал то, что так чудесно осуществилось. Можно сказать, защитил действующий конституционный строй, а Лапин стал преступником, меняющим Конституцию и фальсифицирующим уголовные дела против меня и «True liberals»… Теперь он, а не я, заказал фуры и всё для моего унижения. Так я ситуацию и развернул!

Епископ Евгений закрыл глаза и просидел в молчаливой позе несколько минут, явно думая о произнесённом.

– Михаил Александрович, вы, конечно, везучий человек, – Божесов как—то наивно—детски улыбнулся от этого.

– Просто у меня есть верная команда, готовая идти до победного конца.

– Франчизм? – спросил с улыбкой Евгений.

– Ага… – кивнул Божесов. – Я вам дам прочесть про него. Должно понравиться.

В окнах каждые полкилометра мелькали белые аисты, символы Беларуси.

– А что вы от «Познания» хотите? – спросил епископ, возвращаясь к первой теме.

– Да, Евгений. Конечно, не только про сектантов будем говорить, но они свою роль сыграют вновь… – произнёс Божесов таинственно.

– Это ведь тоталитарная секта? Насилие, вождизм…

– Да я знаю… По Таноковичу трибунал плачет. И людей жалко. Потерявшиеся, мечущиеся в поисках себя. А гармонии всё равно не обретут. Увлечены такими психотерапевтическими техниками по расширению сознания, пытаются найти лёгкий путь, без изучения своей души!

Епископ ничего не отвечал, а смотрел в окно на ровные ряды картофельного поля и гордо двигающихся аистов. Его увлекала мысль о человеческой морали и противоречивости людских взглядов на жизнь. Хорошо ещё, если человек имеет какое—то мнение по этим вопросам, а если он никогда и не задумывался над своим моральным обликом и принципами? И ведь невероятно трудно жить в мире, где у каждого есть собственная философия, основанная исключительно на личном опыте. Отношение к воровству, убийству, сексуальное поведение, межличностные отношения, предательства, измены, дружба, любовь, власть, богатство, успех, польза образование, необходимость труда – всё это индивидуально в нынешнем мире и оттого людям сложно договариваться между собой. Каждый несёт что—то особенное и не похожее…

Насколько лучше жить в мире, существующем в рамках определённой нравственной идеи. Будь то христианский, исламский или коммунистический идеал жизни – не важно. Важно то, что система морально—нравственных ориентиров у всех примерно одинакова. Степень отношения к одним и тем же событиям у людей равна. Люди обладают общей системой взглядов на брак, воспитание, политику, деньги и просто одинаково уважают друг друга, не считая себя чем—то высшим. Вот это очень счастливый мир, где между людьми если уж и возможна вражда, но также неотвратимо и взаимное понимание…

– Истину трудно найти, Михаил Александрович, – произнёс наконец епископ. – Не всем везёт быть одарёнными силой характера и уверенностью в собственной правоте от рождения. А эффективно делиться своей философией жизни нельзя ни через сообщения, ни через телефонные разговоры и даже ни через беседы в живую… Сейчас следите за моей мыслью, она тавтологична, но верна – каждый обретает смысл совместно с близким человеком, с родственной душой, и находит его в каком—то определённом атмосферном месте. А для этого секты не нужны, нужна любовь к людям, человечность…

– Соглашусь с вами, Евгений, – меланхолично проронил Божесов. – Если истина – это Бог, а Бог – любовь. Тогда и истина открывается через любовь…

Они приближались к Минску.

Глава X

Центральные улицы столицы были перекрыты. Божесов и епископ Евгений проезжали мимо красивых зданий, любуясь чистыми дорогами и огромным количеством зелени. Через Минскую арену, минуя парк Дрозды, кортеж, сопровождаемый местной милицией, двигался по проспекту Победителей.

– Вот вроде бы спальный район, а «Кремль» прямо напротив, – сказал Божесов, когда кортеж въезжал в ворота Дворца Независимости – «шедевр» модернизма.

Божесов, непонятно где переодевшийся из своего casual—костюма в стандартный тёмно—синий двубортный пиджак с агрессивным пурпурным галстуком, лицедействовал перед толпами журналистов в холле с блестящим глянцем мраморным полом. Под тяжеловесными люстрами его встречал президент Республики с натянутой улыбкой славянского гостеприимства.

Епископу Евгению сотрудник службы протокола передал записку на плотной бумаге: «Официальная часть быстро пройдёт. На разговор за закрытыми дверями вы приглашены». Евгения отвели из людной части Дворца во внутренние коридоры. Там царила гнетущая тишина. Из гигантских окон падал дневной свет, от которого золотые элементы декора помещений начинали играть переливающимися бликами. Епископ поспешил выйти из этого символа вульгарного богатства. Открыв дверь, он очутился в чуть более скромном помещении. Это был длинный коридор с редкими дверями. Из одной вышел курчавый подросток в домашней одежде. Он остановился и с любопытством посмотрел на епископа.

– Из России? – спросил он нагло.

– Ага.

– Заблудился, поп? – в его голосе звучала хамоватая манера, свойственная избалованным жизнью детям.

– Архиерей, – поправил с достоинством Евгений.

– А мне плевать. Я в Бога не верю, – говорил подросток с антиклерикальным вызовом, провоцируя Евгения.

Он стал ждать оправдательной реакции от епископа, но Евгений лишь смерил его сочувствующим взглядом и, сделав шаг вперёд, произнёс шёпотом:

– Да… Если честно, то я тоже.

Президентский сын, удивлённый итогом своего троллинг, сбивчиво залепетал:

– Да? Но как же? Вам хотя бы положено притворяться!

– Знаешь, в того Бога, в которого не веришь ты, в того и я не верю… Потому что, когда ты говоришь: «Бога нет», в сознании всплывает фигура седовласого старца, сидящего на облачке и посылающего молнии на лысины грешников. Такого мне не надо. А вот если ты откроешь учебник догматического богословия, то, возможно, не будешь так скептически относиться к вере…

Подросток удивлённо посмотрел на епископа и хитро улыбнулся, оценивая ответ Евгения, как вполне достойный. Вряд ли он в чём-то смог его убедить, но троллинг был переигран.

– Ах, вот вы где! – крикнул из—за спины сотрудник службы протокола. – Переговоры в другом крыле…

Он увёл Евгения из домашних помещений президентской резиденции. Взглянув на уведомления в новостной ленте, епископ увидел публикацию BBC—News: «Божесовская Беларусь: вновь дорога на Запад».

***

В скромном зале с маленьким белым столиком по центру сидели друг против друга по три представителя от каждого государства – президент, министр иностранных дел и министр обороны. Божесов, ожидая пока его коллега отдаст распоряжения службе протокола, сидел и насвистывал: «Ясная, светлая, чистая, нежная – белая, белая Русь»…

– А это кто? – спросил недоумённо белорусский лидер, с лица которого исчезло благостное выражение официального приёма.

– Это мой политический советник по вопросам Европейской политики, – придумал на ходу Божесов, садясь за стол вперёд хозяина. Евгений сдержанно улыбнулся.

– Да ты не парься, Саныч. Мы к тебе с открытым сердцем приехали, – потянулся Божесов, как будто вот—вот и закинул бы ноги на стол.

– И границами… – пробубнил президент. – С чего мне вообще с тобой договариваться о пересмотре союзнических отношений? Ты последние дни досиживаешь, потом с Орловой и её Администрацией всё будем решать.

– Ой, не советую, – зевнул Михаил Александрович.

– Елизавета Николаевна не так сговорчива, как мы, – пояснил Даниил Николаевич своему коллеге, но предназначалась это фраза для всех.

– Она же чиновник, – продолжил Божесов. – Это я тебе чайный сервиз в подарок привёз и делегацию из двух ключевых министров и представителя интеграционного Комитета, – придумал новую должность епископу Божесов. – А Орлова привезёт с собой весь Комитет и двадцать тысяч страниц планов и дорожных карт. Засядете с ней за этим столом всей гопкомпанией и выйдите только тогда, когда каждое слово этой писанины по морфемам разберёте… Оно тебе надо?

– Ну, я с Елизаветой Николаевной попытаюсь договориться, – юлил белорусский лидер.

– Батюшки мои! Саныч, а я—то куда исчезну из политического бомонда? Да и что за мода, не дожидаясь условий, начинать отказываться? – манера переговоров у Божесова была странной, он полностью брал под контроль сознание всех присутствующих, рассеивая внимание на мелочи своего вольного поведения и убирая концентрацию с предмета обсуждения.

– Ладно, Михаил Александрович… Что требуется?

– Да я разве Лапин, чтобы требовать? Я всё на взаимовыгодных условиях, – он толкнул министра обороны.

– Кхм… – достал Максим Петрович толстую папку. – В добавок к двум стратегическим объектам ОДКБ, мы хотим полноценную военную базу в Брестской области… Контингент в две с половиной тысячи военнослужащих, аэродром на двадцать четыре истребителя, пятьдесят единиц бронетехники, не считая транспортные единицы.

– Я ещё хотел бункер там копать, – добавил Божесов задорно. – Но это уже какой—то моветон.

– Хорошо, – задумчиво кивнул президент, бегло пробегая глазами страницы и передавая папку своему министру обороны. – Мы изучим этот вопрос. Дальше?

– В Гомельской области мы предлагаем построить космодром, – произнёс министр иностранных дел. – Вложив достаточное количество средств, мы сможем обслуживать запуски не только свои, но и международные. Это престижно и выгодно для вас.

– Так, – заинтересовавшись гораздо больше, протянул президент. – Приятное предложение.

– А то! – согласился Божесов, демонстративно наливая воду в стакан. – Через три года построим, ещё через два на Луне сделаем научно—исследовательский центр… – он подал ещё одну папку.

– Но ты же понимаешь, что наши партнёры так просто мириться не станут с вами?

– Ну, по сути, что они нам могут сделать? – Божесов подался вперёд с этим вопросом. – Агрессия? Брось. У нас масштабных конфликтов быть не может. Санкции реальнее, разумеется, но что нам санкции? Я за эти три месяца национализировал достаточное количество предприятий, чтобы обеспечивать всех всем необходимым – от гречки до валенок… Я даже думаю создать Европейскую космическую корпорацию и пригласить туда заинтересованных, будем осваивать Космос вместе. А не согласятся – ещё раз, я не Лапин, газ и нефть с лёгкостью перекрою, не моргнув глазом.

– Ты нас всех на кризис обрекаешь!

– Экономика – самая пустая на свете вещь! Только те, кто играют по правилам, страдают от кризисов. А мне на правила плевать.

– Уверен слишком ты… – скептически произнёс президент. – Ладно, мне в целом нравится, так что пусть министры профильные начнут оба предложения обсуждать… Правда база – это трудно…

– Не бойся НАТО, – прервал Божесов. – Повторяю, бомбить тебя никто не станет. Вы не Югославия, да и мы близко. К тому же им сейчас не до наших империалистических планов.

– Ага… Про интеграцию тоже заливать будешь?

– Да нет, – пожал плечами Божесов. – Мне на неё всё равно. Буферная страна гораздо удобнее. Только границы открытые, рынок общий… Максимум, что я бы хотел, это слияние валюты и общий банк.

– Наглец же ты! Лапин даже заикнуться не смел!

– Вот, видишь, – широко улыбнулся Божесов, – какой я открытый и честный. Это выгодно для вас. Экономику мы тянуть будем, не от ЕС же помощь ждать?

– Да уж… Ты их удачно переиграл во время нашего политического кризиса…

– Что ж взять, гений одно слово, – самодовольно фыркнул Михаил Александрович.

– А таможня что?

– Саныч, рынок же один. Из Владивостока в Гродно восемь тонн тушёнки прогнать можно также, как из Вологды в Краснодар… Тут изложено всё, короче.

Вновь началось перелистывание страниц.

– Ещё я предлагаю слить наши армии в одну организацию, – тут наступило короткое молчание, спешно прерванное самим Божесовым. – Штаб будет, конечно, сборный. Министры будут ответственными за свои страны, а главнокомандующими Президенты не будут…

– А кто же будет?!

– Другой институт, о нём позднее. Призывная система у нас схожая, так что без проблем… отменим её друг у друга. Вот, кстати, и повод прекрасный! – повернулся Божесов к Максиму Петровичу, намекая на свою реформу.

– Извините, – прервал белорусский министр обороны. – Но хочу сказать сразу, что такое сращивание может привести к непониманию офицерского состава и деморализации, как наших войск, так и ваших…

– Я об этом думал, – ответил учтиво Божесов. – И сразу скажу, что подобное сращивание займёт несколько лет… Поэтому предлагаю организовать некий «Континентальный альянс», в который войдут наиболее сочные военные подразделения.

– Нас точно партнёры не поймут, – категорично заявил президент.

– Поймут. Мы обставим это, как новый виток ОДКБ. К тому же штаб—квартиру мы сделаем в Крыму…

– Ну уж нет! Тогда Украина нас не потерпит.

– Может быть ты и прав… Хотя я, как и любой социальный философ, не разбираюсь в общественных отношениях, но вы всё равно живёте по моим правилам. Поэтому потерпят. Мы всё равно референдум повторный там планируем. Я договорюсь…

– Но для создания этого Альянса нам нужен повод, – справедливо заметил министр обороны.

– Верно, – улыбнулся Божесов. – Поэтому предлагаю нам провести совместную операцию!

– Какую? – спросил оживлённо президент.

– Ты знаешь о коммуне в Витебской области? Там сектантская деревенька есть…

– Слыхал.

– Ну, вот… Лапин оттуда оружие привёз.

– Да?

– Ну, вид, что не знаешь, делать не стоит, – ухмыльнулся Божесов. – Так что предлагаю провести совместную операцию по противодействию терроризму и экстремизму… Создадим сводную группировку и проведём несколько рейдов. А через полгодика полноценный Альянс сделаем.

Епископ Евгений по изменившемуся не в сторону свежести лицу Максима Петровича понял, что этот план был придуман Божесовым только что, в процессе разговора. Переговоры протекали странно и слишком гладко, епископ постепенно стал понимать, что Божесов предлагал осуществлять уже давно заявленные Беларусью проекты, которые предыдущая администрация игнорировала. Вопрос оставался один – с какой целью?

– Что ж… Убедительно. А про новый институт управления ты хотел рассказать?

– Ну, пока что это моё ноу—хау для внутреннего пользования. Вот Орлова выиграет свои выборы, а потом Конституционную реформу завершит, с новой поправкой о создании специального органа власти… Все карты раскрывать не буду. Сам увидишь скоро, но это что—то вроде Политбюро.

– То есть ты хочешь всем рулить? – оскалился президент в хищной улыбке.

– Нет, – уверенно отрезал Божесов. – В моих руках будет только возможность влиять на ситуацию, используя свои рычаги по всем направлениям… В наших межгосударственных отношениях этот институт будет влиять только на Альянс.

Президент посмотрел пристально на Божесова.

– То—то я вижу, что у Орловой программа такая простенькая, – решил задеть он Михаила Александровича. – А вот оно в чём дело!

– Ну, не соглашусь. У Елизаветы Николаевны очень большие планы. Она добьётся гораздо большего и лишь из—за того, что зрит в самый корень проблемы – в семьи и образование.

– Ну, с образованием уже вы справились на славу! – подмасливал президент.

– Это да, – позволил прислушаться к лести Божесов. – Но Орлова планирует улучшать науку. Наконец—то Россия сможет соревноваться с Лихтенштейном! Кроме этого, мы ждём поддержку института брака, борьбу с домашним насилием и развитие материнства и детства. Словом, довольно гуманистическая программа даже с адекватной долей феминизма и толерантности, до которых руки политиков—мужчин не доходили. При этом повторюсь, дисциплина и въедливость у неё будет ужасающая! Я перед её работоспособностью лапоть! Просто мне достаётся всё легко, везучий…

– Тогда на чём мы останавливаемся? После выборов мы встретимся с Елизаветой Николаевной, окончательно решим вопрос космодрома и военной базы и наметим стратегию создания Альянса и банковской системы?

– Да. А после создания для меня должности, подпишем вместе соглашения… Хотя стой! – вдруг осёкся Михаил Александрович. – Ещё поставьте-ка Лукашенко памятник, у меня и примерные наброски есть. А?

Президент чуть смутился от этой шутки, но Божесов опять пришёл ему на помощь, добиваясь превосходства:

– Информационное пространство Орлова за годы зачистила шикарно, никакой оппозиционности в сетях у нас… Так и вашим гражданам втюхаем буквально за три месяца необходимость всех мер и памятника. Не переживай, сейчас начнёшь жить под покровом нашей тонкой пропаганды!

– Ну, тогда на пресс—конференцию? – выдохнул, соглашаясь со всем, белорусский лидер. – А потом в баньку!

– Ох, Саныч… Шашлык?

– А как же!

***

Вечером возвращались в Москву на таком же футуристическом самолёте МИДа. Ни епископ Евгений, ни Божесов не были восприимчивы к алкоголю, а потому, невзирая на большой запас увеселительных напитков президента Беларуси, сидели в очень трезвом состоянии за столиками и, эмоционально уставшие, отдыхали, листая новости.

– Видите какая она, дипломатия? – продолжая смотреть в экран, спросил Божесов.

– Весело, весело… У вас всё—таки имперские амбиции, – также ответил Евгений. – Стиль правда забавный.

– Ну так! Я просто говорю с ними, как будто они хозяева своих стран, тешу самолюбие, говоря такие вещи, которые им никто не говорил. Тут легко было, он себя царём считает. А вот с европейцами сложнее, «нанятый госменеджер» не всегда их покидает… Но главное моё достижение сегодня – единая валюта. Собственно только ради неё мы ездили. Ловко я её между делом присобачил!

– Пишут, что дебаты Елизаветы Николаевны великолепны. Она всех раскидала.

– Ага… Потому что они валили её через меня. Начали критиковать образовательную реформу, но зря, – Божесов улыбнулся. – Мало кто знает, но она одна из тех, кто ратовал за коллективное образование…

– А вы?

– Что хоть! У меня лишь два проекта в реформе – Школьные парламенты и Единая система поступления, когда конкурсы проводят федеральные алгоритмы, а не вузовские комиссии… А вот школы—пансионы это Орловой заслуга полностью. А они на её детище захотели нападать! Дурачки…

– Не на неё, а на Пушкина, – заметил весело епископ, тут же поясняя свои слова: – Эту педагогическую утопию воспитания сформулировал именно он… Сказал, что дети в России в домашнем воспитании только растлеваются, а настоящее воспитание – лицейское. Чтобы спасти ребёнка, нужно оторвать его от семьи.

– Довольно циничная фраза для епископа, – задумался Михаил Александрович.

– Ну, это же Пушкин… Хотя доля правды здесь есть. Нам бы сильно помог условный Хогвартс… Кроме коллективного воспитания ничто не придаст такого толчка общественной идее и гражданскому обществу, иначе возможные «Гарри Поттеры» сгниют в семьях «Дурслей».

– Хм… Предлагаете отрывать детей от родителей, епископ?

– Никогда! Семья – это святое. Но вот воспитывать детей по системе пушкинского лицея очень правильно.

– Что ж… Тогда будем увеличивать число пансионов, – рассудил, зевая, Божесов.

Они вновь замолчали. Стюардессы принесли напитки.

– Михаил Александрович, – окликнул епископ.

– А?

– Я согласен.

– На что?

– Работать с вами…

Божесов ничего на это не ответил. Ему позвонила Орлова, с которой он начал разговаривать о принятых решениях и смешных ситуациях на переговорах, делясь впечатлениями с искренностью ребёнка. Закончив, он спросил у епископа сонно:

– Вы с Лизой говорили о смысле жизни в бессмертии, так? В Монако когда были…

– Да.

– Интересно, конечно, но мне кажется, что философия Толстого самая верная: «Прав тот, кто счастлив». Прав и человек, любящий музыку, презирающий химию и проводящий время в блаженном существовании лентяя; и человек, любящий химию, уважающий труд, и считающий музыку и искусство неправильным иррациональным способом досуга. И правы они, если в своих убеждениях находят счастье.

Божесов откинул кресло, аккуратно зевнул и закрыл глаза, сохраняя на лице осмысленное выражение. Епископ подумал: «Крайности… Но ты—то точно и счастлив, и прав». Он посмотрел из иллюминатора на океан облаков, окружающий полёт, и в голове повторились недавние слова Божесова: «Бог есть истина, Бог есть любовь, истина есть любовь».