Читать книгу "Достигая крещендо"

Обязательной частью школы являются никому ненужные и бесполезные контрольные работы, спускаемые сверху для контроля освоения программ. Божесов неоднократно высказывался против такой ерунды и даже отменил безумные ВПР, но не все бюрократы поддавались сразу. Мы точно попали под хоть и отрубленную, но еще горячую руку убийц образования.

Впрочем, не могу между делом не вспомнить смешную историю, связанную с чиновничьей инициативой. В одну неделю все школы обязали провести два классных мероприятия – урок о конституции и урок о днях воинской славы. Миланская отреагировала на них примерно так:

– Наше государство почему-то считает, что учителя не могут понять, что хорошо для образования, а что плохо, и думает, что мы плохо работаем… Поэтому я должна была провести вам два урока, но немного забыла, поэтому сделаю только один…

Артемий разумеется отреагировал на эту фразу:

– Ну, да, – шепнул он мне с улыбкой, – сначала жалуется, что государство считает учителей не справляющимися с работой, а потом «я забыла провести»…

В целом справедливо. Примерно тоже самое происходило и с контрольными работами. В тот день мы писали ее по любимому предмету – химии. Писали под пристальным наблюдением Марии Леонидовны, несправедливо жестоко рявкнувшей на нас за то, что мы сели как хотели. И ведь причина была веская – мы совершенно не знали химию, а Мария Леонидовна, пристально наблюдая, лишила нас возможности пользоваться телефонами даже тайком. Хотя Артемий за моей спиной преспокойно гуглил ответы на тестовую часть, я же в то время развалился на парте, как и большая часть одноклассников, понимающих девственность своих знаний.

Риммы в тот день не было, а вот свободное время у меня было. И потому я начал писать какие—то забавные и милые стихотворные строки. Вышло кажется, что—то подобное:

 
Химическое солнце
Где Ты, Солнце мое? Я скучаю…
Так, на химии сидя, страдаю!
И пусть с Кленовым я все болтаю,
Но стихи для Тебя сочиняю…
 
 
Погружаясь в свою саркастичность,
О химичке родной забываю,
Не терпя слов ее мелодичность,
И Тебя лишь одну вспоминаю:
 
 
Увлекаясь экспромтом поэта,
Наслаждаясь своим окружением,
Я жалею о том, что Ты где—то
Без меня предаешься весельям.
 
 
Пустота, разрастаясь по сердцу,
Меня очень тревожит и мучит.
Что спасет от такого гешефта?
Только Твой жизнерадостный лучик.
 
 
Полифония в мыслях играет,
Когда эти рождаются строки.
Я и ревность, и трусость, и вера —
Ах, как чувства такие жестоки…
 
 
Вот уже и металл механизмов
Завершает урок и стишочки
(Хоть стихи я писать ненавижу —
Но Тебе подарил больше строчки)!
 
 
…Уж Артемий стоит предо мною,
Собирает учебники в кучку…
Ну, а я чуть заметно шептаю:
«Мое Солнце, вернись! Я скучаю…»
 

По большому счету пошловато, но химия творит чудеса, оголяя самые сокровенные чувства. По этим стихам уже можно было заметить некую напряженность наших отношений, но…

– Сиди ровно, я ответы нашел, – прервал мои лирические мечтания Артемий. – Диктую…

И он продиктовал мне тестовую часть, обеспечив нам твердую тройку. Остальные продолжали сидеть и смотреть грустными глазами, полными надежды, на Марию Леонидовну. Так бы и произошел страшный позор химички, получившей справедливый результат своего преподавания, но вмешался завуч…

– Что грустные сидите? – обратилась она, проходя мимо открытой двери в класс. – Неужели так трудно?

– Да это вообще… – и со всех сторон посыпались стоны безнадежности.

Посмотрев на чистые листы большинства, завуч, скрипя зубами, произнесла очень мудрую и опасную фразу:

– Ладно, давайте в телефонах посмотрите хотя бы тест…

– А вот я бы не разрешила, – заметила Мария Леонидовна, но все равно усмехнулась от не заставившей ждать реакции всех детей.

– Извините, – обратился Вячеслав с закономерным заключением: – Но кто главнее, того приказ мы и исполняем.

Я лишь улыбнулся на все эти происшествия. Мы с Артемием уже списали что—то из интернета, а что—то у химически продвинутой Лели. Бесконечно благодарен ей за отзывчивость, другой такой не встречал…

– 10 —

Миланская любила водить нас в театр, будто имела с билетов какой—то процент. Ходили часто, а после этого Фиолетов писал статьи для нашего школьного сообщества, объединившего на базе библиотеке творчески активных ребят. Кленов жестко высмеивал его старания, считая их бесполезным позерством. Я полностью его в этом поддерживал. И пусть я ценю труды других, но снобизм заставляет морщиться, когда видишь вполне успешную деятельность окружающих. Многие со мной конфликтовали, но мне везло и победителем выходил я, обладающий лишь юмором и напрочь лишенный трудоголизма, свойственного моим оппонентам. Вообще не люблю особенно деятельных личностей – философски, их излишняя активность напрасная, а психологически, подозреваю, она является способом доказать самому себе или родственникам, что ты на что—то способен и не бесполезен. Редким счастливчикам удается быть беззаботными и никому необязанными. Они благоденствуют и плывут по жизни, занимаясь тем, что им нравится, а не тем, что приносит пользу и зачастую ложное чувство своей важности… Матвей к тому же любил «старый добрый рок—н—ролл», а меня тошнило от этого. Но все же высмеивал я его по другой причине, и даже не потому, что он считал себя гениальной личностью, а лишь потому, что в нашей с ним короткой дискуссии о каких—то высоких материях (тогда я его троллил, а он этого упорно не понимал) по переписке он написал «вообщем» – терпеть не могу, когда люди так пишут! Только двум людям в жизни я прощал «вообщем» (один из них Кленов), на остальных смотрел с истинно арийских позиций.

Перед театром был учебный день. Веселый, светлый и как всегда беззаботный. Римме уже надоедало мое борзое поведение, но я не останавливался и продолжал шутить. На перемене я подсел к девушкам в столовой.

– Зайки мои, знаете, такой сон интересный приснился! Сидим мы с вами вчетвером и еще несколько человек в кабинете математики, видимо, на абитуриенте. Ждем Ольгу Михайловну, задерживается где—то. И вдруг Кирилл достает графинчик с виски, – на этой фразе я мягко обхватил пальцы Риммы одной рукой и пальцы Инги другой. – Разлил в какие—то непонятные глиняные чашки, как из соседнего кабинета ИЗО, и мы, так сказать, продолжили ожидать математичку уже навеселе. Сидим, тоскуем без закуски и тут неожиданно, как бывает во снах, входит Оля… Мы в панике! Думаем, куда деть следы преступления, и, так как спрятать не получается, заставляем выпить все самого близко сидящего. Им оказываешься ты, Инг. И вот мы сидим абитуриент, еле сдерживаясь от смеха, а кто—то пытаясь не уснуть, и наконец вытаскиваем свои ноги из страшного кабинета. Сначала несем Ингу вчетвером, потом на крыльце, как бывает во снах, Леля исчезает, и мы идем с Риммой и Ингой, а у машины завуча исчезает и Римма. А потом мы с Ингой уезжаем в закат, и я просыпаюсь…

Забавный сон, и рассказ о нем смотрелся забавно. Конечно, я рассчитывал на эффект и, наверное, в большей степени зацепил Ингу – в отличие от Риммы, по мере рассказа убиравшей свои пальцы из моей руки, она не сопротивлялась. Пересказ моего сна получился веселым, и улыбки озарили лица слушавших.

– Во сколько в театр? – спросил я.

– К шести, кажется…

– Отлично! У нас ведь все закончилось? – обратился я уже к Леле и, не дожидаясь ответа, посмотрел на Ингу. – У тебя информатика? Я с вами посижу. Можно? – спросил уже у Риммы, будто бы она могла мне запретить проводить время с красивыми девушками.

Поставив всех перед фактом, я покинул столовую. То ли азарт поддразнивания интереса в Римме проснулся во мне, то ли так игриво действовал вырез декольте черной кофты Инги (да, ее look в тот день я считаю потрясающим), но я совершил веселый поступок и уже через семь минут сидел рядом с Ингой в компьютерном классе, клятвенно заверив Ангелину Николаевну в том, что не произнесу ни слова. И сидел я тихо, особенно не мешая работе, лишь мило перешептываясь с Ингой на какие—то школьные вопросы. Даже задачи по физики погуглил для нее. А она сосредоточенно следила за уроком, не обращая внимания на ироничные взгляды одноклассниц (бывших в девятом классе моими одноклассницами). Любят люди все опошлять, бесстыдники.

Когда Инга вызвалась решить традиционную задачу у доски, чтобы получить халявную (такими их считал я) пятерку по информатике, я тоже встал и, в буквальном смысле раскланявшись перед добродушной Ангелиной Николаевной, приобнял Ингу за плечо, произнес что—то вроде «Театр вечером» и слегка коснулся ее щеки губами, встретив малое сопротивление. Преисполненный чувства собственной важности, и оставляя всех в легком ступоре от этих молниеносно-наглых поступков, я самодовольно направился домой. «Удивительный человек Инга», – пронеслось у меня в голове.

Вечер, проведенный в театре, оказался не менее удивительным. Ждал меня блистательный Артемий, театрам чуждый, но любящий посмеяться над комедиями… Увы, в тот день была классическая драма. Зайдя в ложу, мы увидели сидящих в первом ряду кресел одноклассниц – я бы не предал этому значения, но из—за спины уже звучал медный голос Кленова:

– Та—а—а—к! Давайте разбираться, кто уселся не на свое место?!

– А тебе не все равно? – спросила Арина, по—кошачьи глядя через спинку кресла.

– Ласкóва! – по—свойски прошипел Артемий. – Конечно не все равно! Первый ряд стоит триста двадцать рублей, а второй двести семьдесят. И мы с Сашей платили триста двадцать!

– Ой, Тема, да брось! Без разницы, – говорили тихо другие одноклассницы, но Кленов уже включил в себе спорщика и никак не унимался.

– Давай, вставай и пересаживайся!

– Ну мне там будет не видно! – отвечала Арина не совсем искренно, более подогревая азарт Кленова, чем борясь за хорошее место.

– И что? Мне фиолетово, за что платила, там и сиди!

– Ну, Тем, уступи девушке место… – пытались пристыдить его остальные, воспринимая ситуацию не как фарс, а как что—то серьезное.

– Да с какого это? Может тогда вообще бесплатно придет, кто—нибудь уступит! Женщина! – окликнул Кленов капельдинера (или как называют «теток—смотрительниц» в театре?). – Посмотрите, заняла чужое место и не хочет отдавать!

– Так мне неудобно! – продолжала Арина, но по ее глазам было понятно, что делает она это специально.

– Но ведь вы друг друга знаете, – добродушно отвечала женщина.

– Первый раз эту девушку вижу! – ухмыльнулся Кленов. – Сидит еще на моем месте, а ведь цена разная за билет!

На этом моменте я покинул ложу, не способный удержать смех от актерской игры Артемия, экспрессивно пересказывающего суть проблемы, и пошел к Миланской на первый этаж.

– Ох, Людмила Николаевна! Тема уже скандал закатил, – улыбнулся я.

По лицу Миланской пробежала недовольная, но в целом добрая гримаса.

– И оставить нельзя, – ответила она. – Что хоть?

Я рассказал всю историю, сообщив, что не знаю, чем она завершилась.

– Ну, пока Артемия не выводят за нарушение порядка в общественном месте. Занимайте хоть какие—то места, скоро уже начнется…

Нас все же чуть не вывели. Какая—то наглая смотрительница начала шастать по ложам и шипеть на зрителей, чтобы они отключали телефоны и не шумели. Мы с Артемием разумеется общались довольно активно – спектакль требовал обсуждения.

– Молодые люди, – положив тучные руки на спинки кресел обратилась эта женщина шепотом шакала, – вы шумите, артистам мешаете.

– Мы вообще—то спектакль смотрим и о нем говорим, – огрызнулся Артемий бесстрашно и справедливо.

– А не надо разговаривать. Тише, видите себя прилично, – напирала капельдинер. – А то охрану позову!

– Ну ты видел наглость! – шепнул мне Артемий взвинчено, когда она покинула ложу. – Еще и командует, дрянь старая! Не библиотека, зал должен эмоции давать. Я ей устрою!

В антракте я пересказал и этот случай Миланской. Кленов же в это время прошел мимо женщины и посмотрел ее фамилию на бейджике.

– Ропотова, – вернулся он к нам.

– Соответствующая фамилия, – заметила Миланская.

– Ну, мы на нее администрации театра пожалуемся!

Мне не захотелось становится свидетелем развития этого конфликта, и поэтому я переместился в ложу к безумно хорошо знакомым читателю девушкам. Я сел справа от Миланской, сидящей в соседней ложе через перегородку, справа от меня сидела Инга, далее Римма и потом Леля. Наши отношения с Риммой в тот момент не имели первоначальной энергии и в самые быстрые сроки совершенно обрушились, причинив в первую очередь мне довольно неприятные чувства, способные привести к редкой депрессии… Но пока что, наблюдая за свежей постановкой, я как бы невзначай приобнял Ингу, и на протяжении долгого времени мы с ней сидели в такой позе. Странно было не видеть ее реакции, но я счел это своеобразным принятием игры, начатой мною в кабинете информатики. Мои ласковые поглаживания ее плеча длились долго, что в определенный момент я перестал думать о злоключениях героев на сцене, задумываясь больше об Инге и ее теплом теле…

– Браво! – выпалил устало Кленов и прервал мои размышления. Он одним из первых выбежал в гардероб.

Путь до домов мы почти в той же компании прошли пешком, обсуждая, вновь эмоционально, несправедливость и нелогичность лермонтовской любовной драматургии… Но кто мы такие, чтобы осуждать Лермонтова?

– 11 —

Со временем вся романтика моих отношений с Риммой и вовсе испарилась. Не важно, кто или что послужило такому финалу, главное то, что меня этот разрыв сильно уколол. Мое сердце обладало абсолютной любвеобильностью и тянулось буквально ко всем приятным людям. Именно поэтому я обжигался в романтических отношениях, постоянно оказываясь пугающим «партнером». Так было со всеми многочисленными «дамами сердца», ей предшествующими – все они отвергали мое внимание, считая его излишне навязчивым и местами фамильярным с той редкой наглостью, которую женщины как раз напротив не любят.

Римма же допустила важную ошибку – она дала иллюзию того, что меня понимает. Вещь страшная, ибо я тут же широко открыл ворота в свою душу, не скрывая ничего. Такой жест привел к фатальным последствиям, ибо я, как вы понимаете, не самый простой человек, и тем более, когда душа открыта. В конце концов наши с ней отношения пришли к тому, что я был излишне честным, а она этого сильно боялась… Интересно также, что все мои и без того нескрываемые чувства активно обсуждались в ее кругу психологов—халтурщиков (вообще у школьников, а в особенности у малоопытных девиц есть непонятно на чем основанная необходимость считать себя гениями психоанализа и «патологоанатомами человеческой души». Многие из них часто так глубоко заходят в этот бред, что начинают читать специальную литературу, напрочь забывая о том, что опыт психолога приходит лишь с пониманием жизни, и что необходимо разбираться в людях, знать, на что они способны, ну и желательно понимать законы социума хотя бы на уровне истории и философии (без последней в принципе ни одна наука не работает)). А я… Я писал стихи, в которые вкладывал все свое разочарование и гнев от «побитости» своих чувств и «истоптанности» души:

 
Нет. Не хочу просить прощенья,
Мне не за что виниться перед ней.
Котел наполнен мой жестким вдохновеньем
От равнодушия возлюбленной моей.
 
 
Мне очень трудно пресмыкаться
И в сладкие надежды с ней играть.
Сплошной обман, сплошное верхоглядство…
Моих отчаянных молитв ей не понять.
 
 
Уже устал от постоянных обвинений:
«Ты эгоист! Совсем не слушаешь других!
С тобою воздухом дышать – уже погибель!
Себя считаешь выше остальных!»
 
 
Как больно это слышать, представляешь?
А ведь она не смотрит в душу мне…
Не видит нежных глаз моих туманы,
Не понимает чувств моих мотив.
 
 
Спроси: «Зачем она тебе?» – отвечу:
«Любовь частенько создает проблемы мне,
Но в этой девушке лишь я, наверно, вижу
Цветок, с которым хочется цвести».
 
 
Увы, она меня не понимает,
Мое внимание, наивная, как Крест воспринимает.
«Что хочешь от нее?» – вокруг все вопрошают.
«Не знаю, что! Меня ей убивают!»
 
 
…Хотя на самом деле мне хватило б
Ее улыбки, когда встретимся в обед,
Какой—то нежности в телодвиженьях,
И пряной горсточки прощения обид…
 

Третья строфа особенно выстрадана – не знаю, за что меня считают эгоистичной мразью. Может быть, плохо наблюдают за моими реальными делами, отдавая предпочтение действительно высокомерным словам… Я даже не знаю, почему произношу эти эпатажные речи, не отражающие моего истинного мнения, будто говорю и правда то, что думаю – но неужели люди не могут рассмотреть через слова истинный облик?

Еще одно, на мой взгляд, потрясающее стихотворение, продиктованное воспаленными чувствами разбитого и отвергнутого человека:

 
Наш мир абсурден, люди в нем глупы:
Стремятся вечно обрести свободу,
И выход обнаружить из своей тоски,
Отмеривая всех по личному шаблону.
 
 
Забыты идеалы гуманизма,
А сострадание скатилось вниз.
Вперед выходят цели эгоизма,
И возродилось поведение актрис.
 
 
Кому цепочка жемчуга двойная,
Кому бездушной парфюмерии набор,
Кто—то в восторге от гранатового чая,
Кто—то отдастся за дешевенький фарфор…
 
 
И сложно обнаружить человека,
Готового понять порыв души,
Способного достроить Божий вектор,
Ведущий на дорогу из глуши.
 
 
Слепого чувства никому не надо,
А преданность свою закутайте в плащи!
Они убьют любовь не сожалея,
Сказав на кладбище: «Он заказал такси…»
 

Главная проблема – непонимание… С этих стихах, чисто литературно, есть смысл, хоть я Вам намерено и не рассказывал об отношениях с Риммой детально, потому лишь, что на самом деле мне от нее нужна была только моральная поддержка и какая—то опора… Но об этом ниже.

Вообще, после этого разрыва я молился только об одном: «Господи, – говорил я, – дай все—таки ума этим людям и помоги им понять, что нельзя задевать мужское самолюбие»… Экстравагантненько, конечно, но что делать… Ведь действительно, я прекрасно понимал мужское поведение. Когда есть женщина – предмет желания (платонического или плотского) – мужчина ставит цель овладеть ее вниманием и в частых случаях просто ею (лично я считал эротические помыслы довольно приземленными, однако, от этого они не переставали существовать и быть притягательными). Узнает ее интересы, разбирается в них и пытается соответствовать ее желаниям. В результате, как показывает опыт, девушке становится интересен молодой человек и она считает, что в целом с ним можно общаться и, возможно, строить какие—то другие отношения (глубоко чувственные). Однако, как только парень достигает своей цели, вся его фальшивая заинтересованность растворяется – он продолжает смотреть на даму сердца с обожанием и нескрываемым желанием, НО перестает угождать интересам девушки, которые для него более не ценны. Проще говоря, становится настоящим. И, увы, настоящая личность повергает девушку (зачастую тоже притворщицу) в шок. Есть множество примеров жизни, когда «галантный кавалер» превращается в «конченого му… жика», раскрывая ужасные черты своей натуры. А уж браков сколько распалось из—за такой невинной лжи – мама дорогая!..

Так вот, друзья, в отличие от подавляющего большинства «угнетателей» (пользуемся терминами феминизма), я не стеснялся быть настоящим и никогда не заискивал перед девушками, на которых нужно было произвести впечатление. Это вовсе не вызвано внутренней работой над собой, а лишь является следствием моей самовлюбленной натуры. Но к моему несчастью, девушкам, не достигшим 20 лет и не познакомившимся с несправедливостями мужских желаний, было трудно смириться с моей нескрываемой искренностью – она их отталкивала и просто представлялась чем—то неправильным. Я же не хотел быть лицемером, старался оставаться собой, со всеми противоречиями и одновременной заботливостью, уважением и трепетной любовью… Жаль ценность такого подхода многие понимали лишь с течением времени, жалея о своих ошибках в общении со мной. Но главное, что все равно жалели…

Несмотря на свою тонкую лиричность, я постоянно задавался вопросом, когда получал какой—то болезненный отказ – а зачем мне это все надо? Вопрос вполне логичный для второго десятилетия жизни. Вокруг меня было множество примеров отношений, которые я осуждал, честно не понимая сладость общения девятиклассницы (или семиклассницы) с прокуренным ПТУшником. Подобное стремление девчушек к лицам, лишенным тусклого налета интеллекта, меня поражало. Хотя сами девочки были довольно неглупыми, весьма красивыми и заразительно веселыми. Возможно, именно их легкость позволяла «пускаться во все тяжкие», отводя учебу на второй план и возводя в абсолют романтические поездки в малиновой девятке с пластиковыми пивными бутылками, дешевыми ментоловыми сигаретами, песнями вечной Аллегровой2020
  Сие за гранью понимания – ни разу из девятки не доносились звуки чудной музыки Тимы Белорусских!


[Закрыть] и любящим Виталиком с компанией друзей, говорящих между собой изысканными оборотами ненормативной лексики… Конечно, такие специфические отношения тоже могут существовать, но своему гипотетическому сыну я бы настолько пацанской судьбы не пожелал… Несуществующей же дочери, возможно, и позволил – в конце концов, неглупые девушки быстро адаптируются, а другой, кроме как неглупой у меня и быть не может.

Лично мне интересны мадемуазели интеллигентные и скромные (хоть попадаются отнюдь не такие), но вопрос «зачем?» остается в силе. Каждый отвечает на него по—своему – я же стал пользоваться простой философией «все, что не причиняет вред, следует пробовать». Отношения с девушкой могут причинить лишь один вред – незапланированное счастье отцовства, – но до этого нужно пройти слишком много ступеней, которые при всех возможных финалах не лишены удовольствий… Тем не менее, умные «без двух лет совершеннолетние» пытаются понять нафиг им нужна любовь… Я не знаю. Ясно только, что нужна. Хочется иметь рядом с собой доброго, заботливого человека, слушателя и собеседника, который имеет свое мнение и готов говорить о разных вещах, на которого можно положиться, которому можно довериться, которому хочется смотреть в глаза и чувствовать прилив эмоций счастья, хочется отдавать себя и совместно идти к целям, получать новые знания, расширять кругозор, познавать и делать мир лучше… Конечно, вопрос – чем это отличается от дружбы? Не стану говорить прямо. Различие отношений дружеских и любовных очевидно… И может важна не столько любовь, сколько понимание?

Таким рассуждениям я придавался после болезненного и неожиданного разрыва с Риммой. На самом деле, я и не хотел ничего большего, чем дружбы2121
  Со временем, от нее я ее получил.


[Закрыть]… Но меня ранили и мне было тяжело. Я с грустью сидел у фортепиано, перебирая знакомые мотивы Шуберта, Шопена и Бетховена, бегая пальцами по клавишам и размышляя о своей неудачливости в любви:

Почувствовав растерянность души,

Ноктюрн Шопена для меня играет,

Минорным романтизмом покрывает

И нежно шепчет: «Просто напиши».

Глубокое звучанье фортепьяно,

Строй тонкий нот и покрывало темноты.

Как хочется уснуть – печаль моя упряма,

Но Вечность говорит: «Друг, не взрывай мосты».

Волнительное трепетанье стана,

Ревнивая реакция на всех,

О, где ж она? Необходимая прохлада

Святой любви (чувствительность не грех).

Потеря, кажется, насквозь пронзила жизнь —

Ища опоры я забрел в трясину,

И даже руку дружбы не подали мне,

Сведя надежды на людей в могилу.

Гуманистический огонь почти погас,

И ненависть уже стояла на пороге,

Но пробудил шопеновский ноктюрн внутри контраст

Между людьми, достойными порывов страстных слога.

Предательство, трусливость и коварство —

Я все простил – то не мои грехи.

Завершены все беспокойные мытарства,

Мне Бог сказал:

«Я бессердечных накажу,

а ты

вперед иди!»

И я пошел вперед! Из надвигающейся душевной депрессии, способной значительно навредить моему состоянию, меня вытащила… Инга. В ее глазах уже давно, со времен стаканов Макдональдса и других игривых событий, я видел какой—то порыв любопытства и интереса к моей притягательной персоне.

В один из еще теплых осенних дней, чуть позже олимпиады по литературе, мы с Ингой шли из школы, попутно разговаривая о каких—то вселенских проблемах. В лучших традициях моего общения с девушками – говорил исключительно я (ужасная вещь, от которой я пытаюсь избавиться каждый день). Но странное дело, мне очень хотелось слышать ее реакцию на мои слова, хотелось не просто проводить лекцию по проблемам образовательной системы и элементарности отношений между людьми по Фрейду, а слышать ее точку зрения. В тот день в моем сердце еще даже не засело чувство к Римме, а на Ингу я уже смотрел уважительно, сознавая, что она в разы умнее всех из моего школьного окружения и даже ровня мне (ответственно заявляю – до сих пор ни о ком другом не подумал также)!

Возможно, мои борзые слова в обсуждении дальнейших жизненных перспектив и о том, что человеческими помыслами управляет страх, голод и секс, произвели на нее неожиданное впечатление и она не знала, как реагировать на эти наглые заявления, не взболтнув лишнего. Однако ее наводящие вопросы с довольно игривым подтекстом о том, чем же тогда мотивируются творческие амбиции и образование, научные исследования и отношения, выдавали ее заинтересованность во мне.

С этого примечательного разговора началось наше общение. Она написала мне первой, и сразу же вызвала улыбку какой—то слепой радости и восторга. Согласитесь, приятно, когда девушка пишет «Привет» первая? В этом есть что—то нежное и светлое, способное обрадовать сердце любого человека. Сразу на душе становится тепло… От ее сообщений я подозрительным образом радовался сильно. Начиналось все банально и стандартно – она спрашивала мнение о фильмах, попутно мягко прощупывая почву и даже присылая свои недурные стихотворения, в которых чувствовался стиль, математическая устремленность к ритмичному звучанию, а самое главное – настоящая душа, с потаенной тревогой и тоской о прекрасном. В том числе она писала о «смысле»:

«Не знаю, я последнее время встречаю много ровесников, которые уже в это время потеряли смысл, они живут, потому что им сказали, учатся, потому что их запихнули родители, а для меня юность это прежде всего куча амбиций, да за ними следуют и разочарования, но и это полезный опыт».

Справедливые и оттого страшные слова. Не знают подростки для чего живут. Воздух есть только для тех, кто имеет воспитанные амбиции и желание… Инга активно общалась со мной, задавая мне вопросы практически каждый день, практически в одинаковое время. Мне было приятно, а представляющаяся воображению причина этого интереса льстила самолюбию. Она искала во мне искренность и правдивую сущность, противоположную моему внешнему поведению, считала, что я «играю роль человека, которому пофиг на обиды, но за этим стоит творческая натура, пережившая многое». В какой—то степени она была права… А тогда мы болтали, болтали и болтали…

Она писала мне честные вещи вместе с легкими комплиментами: «Мне почему—то редко удается с кем—то переписываться, не на уровне какой—нибудь фигни, а о действительно интересных вещах. Редко кому могу вот так все написать… А тебе почему—то могу, могу писать длинные сообщения, спрашивать, делиться. Спасибо)»

Я отвечал сдержано: «Мне часто пишут, ибо я, обычно, отвечаю. А еще я говорю о себе, не требуя того же от собеседника».

«Ты обычно отвечаешь каждому кто тебе пишет?»

«Ну, если это интересно».

«То есть мне отвечать есть интерес?» – хороший вопрос, напряженный даже.

«Определенно».

«А в чем он заключается, если не секрет?»

Ответ оказался незамысловатым: «Люблю говорить о жизни) Если пишут о делах, мой ответ зависит от настроения. Если говорят о жизни… Тут я с удовольствием!»

«Просто всегда казалось, что мне сложно найти собеседника, не знаю почему, наверное, я отличаюсь от среднестатистического подростка, который мечтает о развлечениях, но наверное это показывает меня скучной, поэтому так редко нахожу общий язык с людьми»…

Да уж, Ты отличаешься от других! Уже тогда мне было ясно это. Я с удовольствием с ней переписывался, улавливая в каждом ее сообщении мотив поиска во мне настоящего собеседника, способного понять ее сложную и закрытую ото всех глаз натуру. Она считала меня таинственным, хотя на самом деле я был открытой книгой, в то время как в ней хранились удивительные богатства души… С ней я был другим, и она замечала это, часто в разговоре с кем-нибудь упоминая, как я в личной беседе сильно отличаюсь от себя на публике.

Мне нравились ее сообщения, которые она отправляла первой в самом начале нашего с ней общения. Неудивительно теперь, почему я так свободно вел себя с ней во время живого общения…

Поэтому после того, как в мою открывшуюся душу Риммой был совершен объективно нечаянный, но все равно гадкий плевок, Инга стала «лучом света в темном царстве», и я в каком-то туманном состоянии написал ей после практически двухнедельного перерыва: «А пойдем на концерт?»

– 12 —

Решение пригласить Ингу на концерт было сумбурным. Думаю, она совсем не ожидала от меня хоть каких—либо романтичных поползновений и наверняка смотрела на все, что происходило у меня с Риммой, с небольшой горечью. Потому мое предложение ее и удивило, и обрадовало. Я не вполне отдавал себя отчет в мотивах этого поступка, но сейчас я точно ни о чем не жалею! К тому же и концерт попался довольно удачный – страстная латиноамериканская танцевальная музыка и пение несомненно могли разжечь такое же страстное сердце Инги. Забавным оказалась то, что гарантировавшей свое опоздание Инге пришлось чуть—чуть подождать меня. Я не психолог, но подозреваю, что это имеет какое—то значение…

В тот вечер 31 января мы говорили, смотря в глаза друг другу, говорили про обычные вещи, но жгучая энергия передавалась от нее ко мне и пробуждала желание полной и светлой жизни, наполненной радостью. У нее были очень красивые глаза, в них хотелось заглядывать, не отводя взгляд в сторону, чувствуя горячий огонь и постоянное чарующее напряжение. Она улыбалась и положительно реагировала на мои шутки и саркастичные замечания о школе и окружающей действительности. Больше говорил, как обычно, я. И именно в беседе с нею оформлялось понимание того, что от такой манере диалога стоит избавляться…

Под чарующее исполнение танго оркестром народных инструментов я исподлобья смотрел на ее красивый аристократичный вид. Почему—то именно так мне хотелось охарактеризовать всю ее невероятную харизму, сочетающую интеллект, доброту и красоту внешнюю. Когда гармонь бодро играла Красное танго, внутри меня началось бурление и смотреть на Ингу я начал уже совсем другими глазами, в них появился блеск, а дыхание участилось… Абсолютно не знаю, что происходило со мной тогда, но именно в тот момент во мне зародилось сильное чувство понимания ценности и уникальности Инги… Как прекрасна она тогда была! Боже, как мне хотелось приблизиться и поцеловать ее! И в это же время у меня появился непонятный страх и трепет перед нею – если раньше в школе и театре я спокойно мог приобнять ее и чмокнуть в щеку, то сейчас это внезапно стало чем-то невозможным и запретным. И вообще после этого вечера я начал трепетать от каждого ее прикосновения. Удивительно. Страшно. Прекрасно.