Читать книгу "Новые аргонавты. Хулиганская повесть о путешествии"

Рыночные артисты

– Эй, хозяин! Смотри на эти свитки! – Филон помахал отобранными у Ли пергаментами перед носом владельца забегаловки, к которой они подошли. – Это от самого протодьякона! Принеси нам поесть! … Что ты сказал?! Иди сюда, ты!

– Да ладно, Филон… пошли, забудь этого сквалыгу… – Петрович толкнул друга в бок. – Идем на рыночную площадь. Должен же быть в этой дыре рынок?

– Паршивый городишко, храни его Зевс…

На этом все четверо направилась дальше в сторону площади, где устраивались городские развлечения, будь то праздничные мистерии или публичные казни.

– Нужна добрая бочка, – высказал идею Петрович. —Бери вот эту, как тебя там, и кати за нами, – сказал он юноше у ворот какого-то склада.

Вовсе не понимающий, что происходит, белобрысый Киос потянул бочку на себя, тут же по локоть уделавшись в серой жиже.

– Чем от нее воняет? Держись на расстоянии, отрок, не отравляй нам свежий воздух, да пребудет с тобой, что пожелаешь, – Филон брезгливо передернул плечами под домотканой рубахой, вышитой по воротнику гусями.

– И вишневый компот по утрам… – добавил Петрович, двинувшись во главе процессии, ловко уворачиваясь от угрюмых носильщиков, тяжело шагающих вдоль и поперек улиц со здоровенными корзинами на закорках. – Поднаддай! Тут, должно быть, недалеко.

У рынка скучающий стражник в коротких перепачканных штанах, привалившись к столбу, собирал плату за вход. Прямо у его ног в обширной луже благоденствовало целое свиное семейство, нисколько не смущаясь участью своих соплеменников, головы которых были выставлены на прилавке неподалеку.

Предполагалось, что входная плата расходуется на поддержание чистоты на рынке. Но, как известно, все теории стоят одна другой… Бездельник у столба состоял в низшей касте вооруженных сил, брошенных на борьбу за порядок в торговле. Его более продвинутые коллеги осуществляли сбор налогов с прибывавших с товаром рыбаков и крестьян. Но вершиной пирамиды были те немногие представители закона, что взимали плату с купцов. Это были аристократы в погонах, руки которых не прикасались к грубому оружию, а на улице их можно было встретить разве что в качестве уважаемых клиентов.

Означенный представитель низших из служителей закона встрепенулся, преградив идущим дорогу, и попытался что-то пробубнить на счет платы за вход, когда на его плечо легла рука сильнейшего духом противника (ибо духовный сан значительно облагородил мозолистую лапу Филона).

– Платите за вход… – последнее слово охранник скорее просипел, чем произнес членораздельно.

– Видишь ли, сынок… – Петрович задумчиво почесал в бороде. – Мы мирные путешественники… духовные лица… или что-то вроде того. Ты служил в монастыре?

Охранник порылся в своих ментальных кладовых и выдал:

– А?..

– У тебя славные родители, сынок. Хочешь послужить год-другой? Вот он может помочь.

Филон растянулся в нехорошей улыбке. Его шея при этом дернулась, а лицо фантастическим образом перекосило. От сего анатомического представления на охранника снизошло озарение.

– Нет проблем… ага… проходите… – тут его взгляд переместился на тощую фигуру Ли, затем на Киоса и его громыхающее имущество.– Это бочка? – охранник показал грязным пальцем на пришедшую в движение композицию.

– А ты сообразительный! – похвалил Петрович. – Угадал с первого раза! Знаешь, как выглядит бочка, да, парень? Видел их раньше?

К стражу рыночных врат вдруг пришло осознание своего долга в отношении ввозимых и вывозимых тар большой емкости (пункт 4-бис правил розничной торговли).

– А это, нельзя так… это же она… тара… бочка то есть… за нее нужно платить…

– Видишь ли, – протянул Петрович, за спиной которого уже собралась приличная очередь желавших попасть на рынок. – Этот сосуд нам нужен для отправления кой-каких обрядов. И платить за него нам никак нельзя. Это оскорбляет наши религиозные чувства. Усек?

– Ага… а чой-то от нее так воняет?

– Так пахнут грехи этого мира, сынок. Идем, – Петрович обернулся к аргонавту, обалдело следившему за разговором. Его навыки дипломатии не шли дальше размахиваний мечом.

Филон ослабил хватку, и тело охранника приняло свое изначальное положение, привалившись к столбу.

– Плату в ведро… – увещевал привратник следующих за монахами посетителей. – За козу отдельно, она гадит на территории, – коза на растрепанной веревке с укоризной посмотрела в глаза охраннику и прошла за хозяином.

Рынок был наводнен криком, которого оказалось куда как больше, чем товара, хотя и последнего выставлялось немало на тянувшихся рядами прилавках. Повсюду можно было видеть мужей и ухажеров, бредущих за своими дамами сердца с тюками и корзинами. Живая заинтересованность у мясных рядов сменялась в их глазах тоской при скоростном проследовании винных палаток, а после – ужасом по мере приближения к модным лавкам, который достигал пика у лотков с золотом. Юных влюбленных здесь отличал энтузиазм, сдержанный робостью от недостатка денег. Зрелых мужей – оправданная опытом грусть расставания с нажитыми.

Процессия со зловонной громыхающей бочкой добавляла пикантности царившему оживлению и, наконец, вышла к площади, миновав большую часть рынка. По пути в руках Ли каким-то образом оказалась пара вяленых рыбин и луковица, за которые, Петрович мог поклясться, летописец не платил ни пфеннига.

На площади как раз вчера днем прошло очередная премьера, главный участник которой сейчас меланхолично раскачивался на перекладине с веревкой на шее.

– Эй, парень! Кати бочку в тень вон к тому навесу!

– Сил моих нет от этой жары, – Филон вытер широкое лицо рукавом и уселся, тяжело дыша, прямо на мостовую. – Ну что, дружище, слова-то помнишь?

– А то! – Петрович подобрал полы туники и вскарабкался на перевернутую бочку.

Филон набрал в горсть дорожной пыли, ссыпал себе на голову и растрепал волосы. Вид при этом у дюжего монаха получился угрожающе-кошмарный. Ли с хрустом вгрызся в луковицу немногими оставшимися зубами. На четверку начали оглядываться прохожие.

Тут Петрович прочистил горло, набрал в грудь воздуха и неожиданно громко запел:

– Мона-а-ах одна-а-ажды встретил бобра!

– Встретил бобра… встретил бобра… – вторил ему Филон медвежьим, тренированным на заутренних, басом.

– Реши-и-ил на пу-у-уть наставить добра! – у Ли с юношей отвисли челюсти от удивления.

– Наставить бобра… наставить бобра… – не унимался Филон, взяв с соседнего прилавка какую-то миску и начав обходить с ней онемевших прохожих, страшно выпучивая глаза.

В сочетании с песней и перекошенным от вдохновения лицом Обабкова, приплясывающего на бочке, это производило неизгладимое впечатление. Горожане, не раздумывая, бросали в миску монеты, лишь бы над ними перестала нависать апокалипсическая тень безумного монаха в расшитой красным рубахе. Торговец ближайшей лавки, вдруг оставшейся без покупателей, недовольно воззрился на представление, уперев руки в бока. Его работник доставал из-под прилавка дубину.

Пошатнувшееся душевное равновесие окружающих и доходы честного торговца корнеплодами удалось сохранить лишь благодаря тому, что представление длилось не более десяти минут. Со словами «хорошего помаленьку» Петрович заткнулся и слез с бочки, а Филон прекратил терроризировать прохожих.

– Ну что, друзья мои, нет повода не принять даров земных в обмен на презренный металл. Ты презираешь медь, малый? – подмигнул он юному аргонавту, и компания двинулась в сторону ближайшего кабачка.

Бордель «Зеленая утка»

Где кабачок, там и левачок, как отмечено в народной энциклопедии…

Не хочется писать про бордели, но надо. Хотя бы потому, что это уродливое явление прижилось в нашем высокоморальном обществе в качестве тестера на статусность и дорожного ориентира. Сусальная обшивка оных всегда во-внутре сводится к одному лишь движению темной мужской души. А кто мы такие, чтобы осуждать человеческую душу, хотя и оснащенную бородой и иными самоцельными атрибутами? С другой же стороны, спрос, вы знаете, рождает предложение. Не это ли в основе всего? Не о том ли бегло писали Маркс3636
  Карл Генрих Маркс (нем. Karl Heinrich Marx) – немецкий философ, социолог, экономист, писатель, поэт, политический журналист, общественный деятель. Человек, затронувший, похоже, все темы, о которых возможно написать тома убористым почерком.


[Закрыть] и Адамс3737
  Уолтер Адамс (англ. Walter Adams) —известный американский экономист.


[Закрыть], не от того ли предостерегали пророки?

Кто и когда придумал такой способ зарабатывать деньги ведомо лишь самому изобретателю. Патент же на сей предмет давно утрачен. А сколько людей нажилось и продолжает оплачивать медицинскую страховку, обретаясь в томительно злачной среде гендерного предпринимательства – уму непостижимо. Ходят слухи, что благодатную идею взимать мзду за сексуальные услуги подала далекая прародительница супруги графа Кондома, а будущий хитрожопый внучок развил ее до планетарных масштабов. С тех пор каждый второй, в каждый третий вторник если еще не отнес, то непременно отнесет заветную заначку к алтарю грешной любви. Так это случилось или иначе – нам, в сущности, что с того? Стало и стало…

Наши герои никогда прежде за границу не выезжали (шоп-туры огранивались пределами шаговой доступности, служебные командировки – размытыми координатами «на…», либо «к чертовой бабушке»), поэтому о секс-трипах едва знали по далекой наслышке.

– Кредитки они здесь принимают вряд ли, – рассуждал Филон, – а наличности на всех точно не хватит. Посему предлагаю кинуть жребий на предмет утех плотских кругозора для.

Услышал последнее слово, хозяин кабачка радостно закивал по-гречески и указал на лестницу, ведущую во второй этаж.

Малого, ввиду отсутствия документа, подтверждающего совершеннолетие, из списка соискателей вычеркнули; доказать натурой мужскую состоятельность не дозволили. Парень надулся, пнув в сердцах кормилицу-бочку, и уселся, нахохлившись, за стол.

– Полегче с реквизитом, – Филон пригрозил бунтарю пальцем.– Не то уволю из ансамбля. Принеси ему каши с бычьим хвостом погуще, пущай возместит калории, – крикнул он деловито хозяину заведения.

Монах зажал в ладони две длинные терновые зубочистки и предложил другу выбрать счастливую короткую.

– Не в церкви не обманут, – процитировал Филон классиков3838
  И. Ильф, Е. Петров, «Золотой теленок».


[Закрыть].

Когда же Петрович вынул заветный огрызок, лицо монаха от неожиданности вытянулось.

«Не иначе перст Божий уберег» – подумал Филон и, пожав плечами (мол, не очень-то и хотелось) снабдил счастливчика мелочью и на дорожку благословил, хлопнув о лоб ладонью.

– Ступай. Деньгами не швыряйся, но и не жмись. Девки до конфет охочи и на яркое падки, – напутствовал друга Филон.– Сразу не налетай – не культурно. Обувь снимешь перед самым-самым – умей создать видимость праздника. Про семью не расспрашивай, ни-ни. Про свою не говори – сойдешь за нытика. А то кураж им собьешь и потом умаешься. Единый и книжку садовода из рук не выпускай – береженного, как говориться… Да, и вот ещечто: поинтересуйся, как бы невзначай, в ходу ли у них сезонные скидки и льготы для малоимущих и творческой интеллигенции? Ну, присядем…

Зажав в одном кулаке документы, а в другом медь, Петрович тронулся в путь. Дорога к иноземному разврату измерялась десятью скрипучими ступеньками «Зеленой утки», располагавшейся, видимо, за пыльным ковриком под дощатой вывеской. На первых пяти Петрович старался вообразить масштаб и амплитуду предстоящих соблазнов, на следующих четырех у него закружилась голова, на последней, совершенно некстати, вспомнились не политые огурцы…

Потоптавшись перед входной дверью, он смущенно кашлянул и постучал. На звук отозвались шаркающие шаги, и в проеме нарисовалась фигура согбенной старухи в цветастом тертом халате. Ее голову украшал высоченный чурбан, а лицо – следы страстей давно минувших (а равно, канувших в лету, забытых, перетертых о время, лежащих недвижными костьми и т.д.). Ожерелье из мелких кораллов свисало строго параллельно земной оси и вопреки законам физики при ходьбе не раскачивалось. Будь на месте Петровича кто-нибудь другой, более внимательный, эта научная аномалия его непременно б насторожила. Однако наш герой, поглощенный зубрежкой напутственных заповедей, ничего странного и пугающего не заметил.

– Бон суар, мадам, – приподнял он несуществующую шляпу.

– Мадмуазель, – поправила его старуха и немедля перешла к делу:– Деньги покажи!

Отдавать всю мелочь сразу Петрович не хотел и, протянув руку, разжал лишь средний палец. Вышло убедительно, но не слишком культурно.

– В наличии только Мими, остальные у богов на субботнике, – бандерша дернула позолоченный шнурок. – Иди за мной.

Проводив клиента в сумрачную клетушку, старушенция молча удалилась. Комнатенку с трудом освещала чадящая лампадка, пахло восточными благовониями, изготовленными на соседней улице из оливковой стружки. Стула клиенту не полагалось.

Петрович присел на кровать, поерзал и остался доволен. Продажных женщин он не любил, но уважал безмерно в чисто философском ключе: «Без них мир походил бы на семейные трусы с редким начесом – ни согреться, ни уколоться».

Девушка оказалась миловидной и чрезвычайно проворной. В обмен на выручку от рыночного вокала Петрович узнал для себя много нового. В какой-то момент ему стало неловко за родимую заводскую проходную с ее незамысловатыми рисунками на облупившихся стенах и он, набравшись дерзости, стукнув кулаком по мнимому канцелярскому столу, заявил, словно с трибуны на партийной ячейке: «А у нас это делают иначе! По-трудовому…» Девушка отчего-то хихикнула, стрельнув глазами. К жестокому конфузу Обабкова из-за тонкой стенки клетушки мерзкий старушечий голос произнес: «По-трудовому – два обола плюсом». Тьфу, напасть! Руки сами потянулись к Мими, хоть и жалко было последних денег.

Когда обмен опытом триумфально завершился, вошла все та же старуха и внесла бонусные мятные леденцы на подносе. Потрясенная же Мими (с подбитым глазом и засосом величиной в дореволюционный пятак) расчувствовалась и подарила гостю вышитый платочек с координатами борделя.

Десять ступеней вниз Петрович прошел как по красной ковровой дорожке. Оставленные на попечение Бахуса подельники встретили героя фальшивым рукоплесканием.

– Ну, будет, будет, – Лев Петрович снисходительно улыбался.– Щас бы супца тарелку погорячее, да котлетку в обжарке…

Дол-ба-ну-тый

– Знакомство с достопримечательностями будет неполным, коли мы не пообщаемся с городским сумасшедшим, – Филон сказал это с уверенностью заученного урока, рыская глазами по площади.– На рынке были, в борделе отметились… Эй, голодранец! – окликнул монах раба с тележкой рыбы.—Где тут у вас чокнутый обретается?

Пыльный афроколхидец тормознул, поправил набедренную повязку, и, лихо клацнув натруженными пятками, отдал честь.

– К пустой голове руку не прикладывают, – монах был строг ко всему, что касалось выпивки и обрядов. – Дол-ба-ну-тый где, я тебя спрашиваю, шпынь ты ненадобный?

– О, йес! Дол-ба-ну-тый, – заулыбался темнокожий дембель. – У нас здесь все дол-ба-ну-ты-е. Хошь? – и он протянул Филону пару сочных зеленых листиков.– Жевать. Же-вать.

Видя, что иностранцы плохо въезжают в тему, доброхот медленно скатал ботанику в трубочку, сложил вдвое и отправил за щеку: «Же-вать».

Через мгновение дальнейшие расспросы стали неуместно бессмысленными.

– Слышь, Петрович, а может, ну его нафиг – сумасшедшего твоего? Пойдем от греха подальше? Или вообще! – видимо, подействовала трава: – Давай тут фатеру присмотрим? А? С садиком.

Петровича обуяли видения тихой жизни на островке. Мягкий климат, огурцы опять же…

Вдалеке виднелся поросший колючками и сосной утес.

– То, что доктор прописал, – одобрил монах, отмахиваясь от квартирного предложения.– Передохнем, пораскинем мозгами… Ну, малый, аванте! Кати бочку дале!

Вожделенная цель кренилась километров о двух над уровнем моря. Малой потел. За горами курил и посмеивался Сизиф. Друзья наслаждались видами.

Посмотреть действительно было на что.

– Ну, прямь райские кущи! А воздух, воздух-то какой. Чисто медовуха! – восторгался Филон пейзажем.

Вскоре показался не то навес, не то разоренное гнездо гигантской птицы. Его окружали заросли сколь густые, столь и пахучие. Юноша встал как вкопанный.

– Варианта два, – Филон руководил процессом: – либо бросаем парня с кормилицей-бочкой здесь, либо, – он с сомнением оценил тощую фигуру друга, – не бросаем. Бочку оставлять без присмотра опасно, местные сопрут. Что головой мотаешь? Сопрут! Мы же сперли… Петрович, ты куда смотришь?

Дачник щурился на листву, премило улыбаясь зеленой мохнатой гусенице. Та, кажется, ему отвечала, приветственно взмахнув лапкой.

– Где-то этот подвид мне уже встречался…

Тренированная на шести сотках память услужливо отобразила счастливое лицо носильщика рыбы. Петрович сфокусировал взгляд, оторвал от куста листок, перетер его пальцами, принюхался и попробовал на язык.

– Оно. Точно – оно. Вот – решение вопроса!

Он набрал горсть листьев и подошел к малому:

– На, подкрепись. Же-вать. Понял?

Жевать не толкать. Малой с радостью принялся за дело.

Не прошло и пяти минут, как парень с улыбкой катил бочку поперек ее естества. Ему слышалась легкая музыка, девичий смех и голос почившего от вина дядьки: «Кати, кочерыжка, не задерживай».

Наградой за усилия послужила живописная лужайка, в центре которой действительно красовалось сооружение в виде пристанища одинокой кукушки. Оно крепилось меж двух стволов с помощью конопляных канатов. Непосредственно под ним находилось ничего. В том смысле, что ничего не находилось.

– Минимализм, возведенный в степень, – прокомментировал увиденное образованный гражданин Обабков, все больше возвращаясь к своему обычному состоянию.

– Выпендреж и постимпрессионизм, – согласился Филон.– Однако, где же хозяин?

Скрипнули канаты, гнездо раскачалось и опрокинулось. Из него на сосновый лапник вывалился мужичок, крепенький и, вроде, незлой на вид:

– Тута я. Где ж мне еще быть? А вы, звиняюсь, кто будете? Не из общества какого? Я взносы не плачу, живу по социальной льготе, – предупредил хозяин местечка.

Слово для приветствия взял Филон.

– Странники мы. Люди божие, калики. Естествоиспытатели, ежели угодно. Члены клуба «Что? Где? Почем?» Сами мы в естестве и члены наши притомились, правду ищущи. Горло пересохло, истину неся. Сядем-присядем, пожуем и дальше пойдем, – остановиться оказалось труднее, чем начать – монах продолжал: – Исходили, исплавали полсвета белого, корки черного не видели, пятки стоптали, на ус мотали, по бороде текло, жрать охота зело. Хало!

Мужичок тож был не лыком шит:

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. От жены, от семьи, от налогов. От преследования уголовного, от иска материального. Живу, не тужу, хочу ем, хочу дрочу. Всех в гробу видал. Привет!

Поднаторевший в исповедях Филон не понял: с ним поздоровались или попрощались.

– Слышь, мил человек, ты не крути, а скажи прямо: еду сам отдашь или ребят позвать? У нас в порту бригада героев от скуки изнывает.

Слово «бригада», знакомое любому мало-мальски предприимчивому человеку, возымело действие, и хозяин пригласил к столу. Его роль выполняла проплешина, сплошь усыпанная хитиновой шелухой.

– Я на минуточку, – извинился отшельник и отошел в кусты.

Уловка не удалась: хитрющий монах проследил за маневром и выяснил, где прячутся запасы. Туземный холодильник ничем не отличался от среднерусского схрона: неглубокое углубление, заваленное свежим дерном. На свет появились пучеглазые лобстеры, жареные крылышки мелкого ската, вяленый кальмар, крабы (опять крабы… а что делать? – морская держава…)

– Ни за что не поверю, что у такого достойного джентльмена не была бы припасена заветная бутылочка, – Филон сменил гнев на милость.– Не томи, вишь, как малого ломает?

Недоросль грыз края бочки, пуская цветные пузыри. Пятясь и делая страшные глаза, хозяин исчез за живой изгородью.

– Может не вернуться, – выразил сомнение Обабков (сколько раз он таким же манером покидал альковы продавщиц и среднего медицинского персонала!)

– Поедим и запустим красного петуха, если сволочь, – последние слова монах произнес особенно громко в сторону сомкнувшейся зелени.

Словно по волшебству появился улыбающийся хозяин с запотевшей амфорой в руках: «Милости просим. Урожай ндцатого года. Правда, нашей эры. Не обессудьте».

– Не будем, – кивнул монах и сходу наполнил до краев долбленые тыквы. – Будем!

После второй, обтеревшись рукавом халата, отшельник представился:

– Терракот Колхидинский. Можно просто – Терра. Многие же кличут котом, – и вспомнил вдруг про малого.

– Ему нельзя – ибо мал исчо, беспаспортный, – Филон детей любил и оберегал от вредного растущему организму. – Раве что чуингам.

Монах оторвал грека от бочки, подвел к зарослям, подтолкнул, приказав: «Же-вать!»

Стальные челюсти заработали не хуже паровой машины. Просека – она же незаконная вырубка – увеличивалась со скоростью озоновой дыры. Впрочем, трапезники очень скоро потеряли к юнцу всяческий интерес и увлеклись послеобеденной беседой.

– … и вот, когда мои взгляды на государственное устройство разошлись с мнением властей, пришлось делать ноги, дабы сохранит все остальное. Покурим? – хозяин ослабил шейный шнурок и расчувствовался.

– Только, чур, твои, – монах зыркнул из-под колючих бровей. – А то наши в походе отсырели.

– Обижаешь, кореш. Как можно… Я отродясь чужого не брал! Сами несли…

Отшельник дунул три раза в тростниковую трубочку. На плечо опустилась задумчивая цапля. Терракот бережно поставил ее на землю, достал из кармана пучок травы, размял, подпалил, сунул птице под хвост. Цапля распушилась и устроилась на манер высиживания яиц.

Петрович с Филоном наблюдали за манипуляциями с видом пресыщенных знатоков.

– Тянуться лень. Раскури, – кивнул монах хозяину.

Отшельник выполнил «изо рта в рот», и первая тоненькая струйка дыма потянулась к звездам, дразня небожителей, маня скитальцев морей.

Цапля неспешно ходила кругу, надрывались цикады… Южная ночь… Ялта… Пицунда… Расстроенный рояль…

– А поведай, дружище, есть ли в вашем захолустье невесты?

– Невесты? – отшельник приподнялся и уселся в позу лотоса.– Отчего же, водятся. Только сперва их надо украсть.

– Как в кино. И очень романтично, – одобрительно пыхнул биокальяном эстет Петрович, отловив наконец цаплю за ворот.

Заговорщики принялись обсуждать детали.