Читать книгу "Новые аргонавты. Хулиганская повесть о путешествии"

Клефтис

Во дворце шум-переполох. Слуги сбились с ног, выполняя противоречивые команды всех, кому не лень. Более других возмущался министр:

– Вот и верь после этого героям! Проходимцы! А ты, царь, перед ними расстилался. «Слюнтяй! – едва не слетало с его губ». Шкуру им облезлую надо… Как же! На кой хер она им сдалась? Чуяло, чуяло мое сердце, не за тем они пожаловали. Ты на рожи ихние смотрел? А тот, в рясе, у них за главного. Точно. Сирый кардинал. Даром, что убогого корчит —хитрющий, сволочь: «Не корысти ради…», а сам зенками по сторонам шасть! Нет. Точно – они. Больше некому. Надеюсь, меня ты, величество, не подозреваешь?

На царствующей особе лица не было. Сказывался ли синдром похмелья али иная печаль какая, доподлинно неизвестно. Ибо заглянуть в его душу не смог бы он и сам – не до того. А тут еще зам министра по АХЧ заявил о пропаже серебряных ложек. И цена-то ложкам невелика, но обидно! Жене, покойнице, в позолоченных нитях для подтяжки лица отказал? Отказал. Детям лишнего куска жалел? Жалел. Алименты полцарства ждут? Не дождутся! И главное – принял негодяев по-людски, быков на потеху благословил… А благодарность? Откуда они, говорили? Из Пизы, кажись. Стало быть, спиздили столовые приборы и бровью не повели! Нехорошо. Ох, и нехорошо мне. «Эй, кто-нибудь! И поживей!..»

Не дождавшись прямого ответа на поставленный вопрос, видя, что от хозяина проку мало, министр удалился в секретную комнату. Здесь хранился волшебный кубок. Сплошь вырубленный из горного хрусталя раритет существовал в одном экземпляре (Limited Edition), потому как творца обезглавили тотчас по завершению работы, а иных более не имелось.

Министр бережно наполнил сосуд отборным вином – именно тем, которое подавали гостям накануне – и прошептал заклинание: «Не говнись, доложи, как дело было».

Кубок задрожал, словно сбивая коктейль, и, успокоившись, выдал картину происшествия. Поначалу мелькали фальшивые улыбки вперемежку с сандалиями на босу ногу. Затем, понемногу, стали появляться крупные планы: красные потные лица, объедки, сонные дворцовые псы, мордами в тарелке. И на этом все… – жидкость приобрела естественный, незамутненный проблемами цвет.

– Ну ты даешь. А кто ложки стырил?!

Чаша покачнулась, плеснув дознавателю в лицо: «Это тебе за говно».

Ну, ладно, министр утерся и пошел составлять список участников банкета.

Выходило человек с полсотни. Первым-наперво он пометил крестиками имена персонажей с уголовным прошлым. Доподлинно было известно о пятерых: царь (статьям тут счету не было, а многие в бытность приходилось своей рукой переписывать), конюх (самогоноварение, разврат, кража подков), начальник охраны (хулиганка по малолетке, курение в общественных местах), Клефтис (рецидивист со стажем, крал все, что лежало хоть как-то – плохо ли, хорошо ли – лишь бы унесть) и сам министр (хе-хе, пусть сначала докажут… вычеркнул). Для верности добавил морока: уж, больно подозрителен тип.

– Этих, – министр ткнул в последних двоих, – в кутузку. Для верности.

Сказано-сделано. Местный участок дополнился новыми персонажами.

За аргонавтами было решено следить вдвое против прежнего. Теперь смотрящих было больше самих героев. «Рано или поздно проколются, – размышлял чиновник: – либо украденное барыге снесут, либо на рынок».

Контролировать поведение всех псевдогероев признали занятием архисложным (людей не хватает, штаты недоукомплектованы, текучка, грипп, рецидивы декретных отпусков), посему озадачились установкой прослушки в область передвижения шибко грамотного монаха.

– А куда мы ее конкретно установим? – к царю возвращалось сознание, – Что ли в глаз?

– Ага, – министр поморщился.– Туда, куда они вряд ли сунутся.

– Не томи, – Эет потянулся к напитку, – меня надолго не хватит.

– В зад. Куда ж еще?

– Так он же узнает? Чай, за своим задом-то каждый смотрит, – царь заерзал на троне.– Да и надежно ли?

– Ох и дали мне боги начальника. Ослу! Его ослу в зад. Под хвост. Ущучил, величество?

– А-а… Так бы сразу и говорил, – царь много пригубил и немного оттого успокоился.– Только не забудьте потом вынуть – я на нем иногда в сады выезжаю. Инкогнито. Ну, ты понимаешь…

После столь неблагозвучного диалога вернемся за пределы дворцовые.

Однако подозреваю, что тюрьма не самое удачное место для упражнений в высоком стиле. Трепещу заранее, но из песни слово не выкинешь.

– А, это ты? – сидельцы раздвинулись, уступая центр нар для Клефтиса, – Надолго?

– Пока мой люкс убирают, – огрызнулся прибывший сиделец.

Бывалый каторжанин, он заслужил у правосудия право отбывать срок в одиночке, на худой конец – в двухместной камере. В застенках же научился читать и писать, размышлять и рассуждать, любить и презирать сограждан, короче – превратился в полноценного философа. В неполные пятьдесят Клефтис потерял большую часть зубов и веру в справедливость. Житейские перипетии воспринимал как данность и поступал сообразно ежеминутным интересам. В браке не состоял, нигде не работал, со стражниками не сотрудничал, ибо считался вором в законе. Связи имел обширные, выходящие далеко за пределы Колхидинского царства. Людская молва приписывала ему знакомство с вором по кличке Багдадский и даже самим Волком Тамбовским, не к ночи сей зверюга будет помянут.

– А это чито за хмырь? – фиксатый арестант ткнул пальцем в сторону Оргулиса. – Из деловых или фраерок залетный?

– Не знаю. Он сам по себе, – Клефтис никогда никого не рекомендовал, да и за него никто не поручался.– До обеда еще три часа, давайте в шахматы на интерес.

Фиксатый снял и расправил на столе клетчатый кепи, достал из-под нар мешочек с хлебными фигурками: «Мне ладью и три пешки фору».

– Две пешки и коня. Выбирай любого.

Торговаться с Клевтисом было себе дороже, соперник согласился и спрятал за спиной в одной руке фигуру: «Выбирай». И, бросив взгляд на морока, добавил: «Играем на этого – стройного».

– Новенького не трожь. Он со мной по одной статье чалится, – Клефтис выбрал белые.

Но, оставим до поры узников и вернемся к главным героям…

– Да не зли ты его! – Филон одернул приятеля.– И не учи его жить. Осел– животное библейское, сам кого хочешь научит.

Петрович откровенно мучился. Его познания о парнокопытных отдавали привкусом соседского холодца на новогодние праздники, поминки и первомай. Ишака и ишиас он представлял примерно одинаково, что сходу раскусило арендованное при дворе Эета животное.

– Ты к нему лаской, – поучал монах, – но без панибратства. Можно – по имени.

– Он, извини, не представился, – Обабков шипел, теряя терпение.– Филоныч! А седло куда?!

Вопрос поставил самоуверенного монаха в тупик. В пыльных церковных книгах, кои молодой послушник украдкой просматривал в надежде наткнуться на что-нибудь действительно стоящее, иногда попадались картинки с тучными клерикалами, разъезжающими на неприхотливых скакунах, но седла под рясой видно не было, а вьючным и вовсе не полагалось.

– Далось оно тебе, ей-богу. Поскачем в прямом контакте. Налегке – так взаимопонимание лучше налаживать. Главное, ближе к ж…, то есть, к хвосту садись – там меньше трясет. Ну что, Серенький, слушаться будешь?

Осел, ранее внимавший монаху с неподдельным интересом, оскалил крупные неровные зубы и заржал. Его пример заразил собрата. Они, оба, повалились от хохота на дорогу и принялись кататься, дрыгая одновременно всеми четырьмя конечностям: мол, ой, не могу! ой, уморил!

Такого оскорбления Филон вынести не смог. Щеки его затряслись от негодования, бороденка встала колом. Монах распоясался, свил ремешок на манер нагайки и прошипел презлобно:

– Царь-батюшка дорого за это заплатит. Одной козлиной шкурой не отделается. Чай, не зря на банкете я время даром не терял…

Не успело смолкнуть эхо, как перед друзьями нарисовались стражники. Архангелы сопроводили путешественников в кутузку. Прослушку из ослиного гнезда вынуть забыли…

Жеваный словно бумажная пуля, Эет рассеянно слушал помощника. Министр потирал руки:

– Сработало! Я же говорил, не нравится мне этот кардинал сирый. Теперь надо заставить его ложки вернуть. Ну, да мы не такие языки развязывали. Отдаст, как миленький.

Царь вспомнил приемчики своего подручного, которые впоследствии назовут «сицилийским галстуком» и засомневался:

– Отчего преступник барана козлом назвал?

– Вестимо, для конспирации. И чтобы нас, то есть вас, милорд, пуще обидеть. На его родине «козлами» мудаков кличут.

Жирафов обыкновенных и неповторимую Эйфелеву башню объединяет одна не бросающаяся в глаза черта – долго доходит. Приземистый Эет, благодаря высокой должности, составил им компанию. Прошло долгих минут пять (служанка успела помыть посуду), прежде чем царь разлепил уста:

– Он что, меня имел в виду?

Министр умел уходить от каверзных вопросов:

– Ну, я на допрос. По горячим, так сказать, следам. Доложу.

Петровича с Филоном как особо опасных преступников разместили в спецблоке. От рядовой камеры он отличался лишь названием – та же гнилая солома и отверстие в углу.

– Одного не могу понять, – Филон чесал в мокром затылке:– как они догадались, что именно я уговорил царских родственников перевести сбережения из критских оффшоров в Россию, дабы спустить оные на нужды православных? Как ты думаешь, им успеют заморозить счета до момента отсечения голов?

Гражданин Обабков слабо разбирался в вопросах макроэкономики, его больше волновала судьба дачных огурцов. «Они снова в опасности, – горевал Петрович.– Сиротинушки».

– Знаешь, какие они нежные? Чуть зазеваешься, опля! – и засох. А навоз! – страсть как любят. Где его нынче возьмешь, навоз-то добрый?.. Прежде выйдешь в поле и в пакетик целлофановый – бери сколько хошь. Крестьяне коров держали.

– И в Бога верили, – встрял задумчиво Филон.

– Да, и в Бога верили. А песни, какие пели… Черный ворон, черный ворон, что ты въешься надо мной, – неожиданно затянул лирическим баритоном гражданин Обабков.

– Ты скажи моей любимой, что за родину я пал… – подхватил Филон сиплым басом.

Впервые в стенах спецблока звучала старинная русская песня. Да что там в спецблоке? Во всем пряно-цветочном царстве колхидском! Будто по команде «замри!» время остановило свой бег, стихли посторонние звуки, птицы остановились в полете, и даже пес, что давеча фыркнувший на монаха, виновато мел хвостом. Горожане, скованные чарующей мелодией, затаили дыхание.

За массивной входной дверью министр-дознаватель ронял слезы раскаяния. В душе его боролись чувство долга и неосознанная тяга к прекрасному. Министр на то и министр, чтобы найти компромиссное решение.

– Накажем Клефтиса – он всегда в чем-нибудь да виноват. Быть ему козлом отпущения.

Приговор особой строгостью не отличался: по традиции вору должны были отрубить руку. Приговоренный же отнесся к известию как обычно, по-философски: «Так легли звездные карты. В конце концов, одна у меня все же останется. Да и на мыле сэкономлю». Однако возмущенный несправедливостью Оргулис был категорически против такого расклада:

– Хочешь, я превращу его в кочку? И каждый шелудивый кобель не пройдет мимо, не пометив ее?

– Нет, дружище. Я вор, а не душегуб. На мокрое дело не пойду.

Они еще долго спорили, благо к тому времени их перевели в двухместный «люкс».

На рассвете скрипнули засовы, и подозреваемых вывели на площадь. В толпе зевак вовсю орудовали карманники. Глашатай зачитал приговор:

– … проявив мудрость и добросердечие… учитывая сложную международную обстановку… иностранных подданных освободить и послать на все четыре стороны, хай у себя там, в Пизе того этого в рифму… вору-рецидивисту Клефтису отрубить голову три раза (условно) и оттяпать левую кисть руки самым натуральным образом, хай трудится дальше… Ура, товарищи!

Собравшиеся сотрясли воздух троекратным «Гип, гип!», распугав обескураженных ворон. Затем военный оркестр фальшиво исполнил гимн придворного поэта-песенника, и палач опробовал ногтем топор.

– Дикие нравы, – сентиментальный Обабков зажмурился.

– Варвары, – Филон наскоро перекрестился.

«Уух!» – блеснуло лезвие.

«Оох!» – выдохнула толпа.

– Что за черт! – удивился министр.

Кисть оставалась лежать на плахе.

– Уволю! – закричал министр, обращаясь к озадаченному экзекутору.

– Давай на бис, – пискнул незримый доносчик.

– Два раза за одно и то же не бьют! – возмутились профессиональные картежники.

– Извольте, я не против, – успокоил спорщиков осужденный.

«Уух!»

«Оох!»

– Что за черт!

Кисть, как ни в чем ни бывало, покоилась на прежнем месте. Более того, пальцы сложились в популярную в среде юнцов фигуру, а затем и сам преступник вытянулся струйкой над эшафотом, заклубился и, показав на прощанье спущенные до колен исподние, растворился в наступающем зное. Толпа покатилась со смеху. Бывшие арестанты под шумок разбежались.

Филон с Обабковым поспешили воссоединиться с командой. Клефтис и морок встретились в условленном месте.

– Ну и дальше? – спросил Оргулис.

– Пойду, куда глаза глядят. Богатство мне ни к чему, а на хлеб и вино всегда надыбаю. Спасибо, тебе, конечно.

– Выходит, я только отсрочил твой приговор. Не хочешь изменить свою жизнь?

– Нет. Да и невозможно. Не мы выбираем дороги – они указаны в книге судеб.

– А вот я постараюсь…

С этими словами морок исчез, оставив после себя еле уловимый запах надежды.

Вы интересуетесь, кто же все-таки умыкнул столовые приборы? Не вы одни столь любопытны. Уж и царь давно на пропажу плюнул, и придворные нашли другую тему для пересудов, а загадка эта все не давала уснуть посрамленному министру.

Ничего не оставалось, как вернуться в секретную комнату волшебному кубку на поклон. Министр долго не решался произнести заклинание, но иначе разговорить волшебную чашу не представлялось возможным.

– Э-э… не говнись, доложи, как дело было.

Напиток вспенился, побурлил чуток и на сцене появился крепкий, как подозрение в чужом благополучии, зад служанки. Она небрежно мыла посуду, наблюдая в окно за игрой мальчишек в пристенок. Самый младший приходился ей сыном от вечно пьяного и подслеповатого старшего конюха. Последние два обстоятельства служили вескими аргументами в пользу местной легенды о чрезмерной вплоть до неразборчивости любвеобильности смотрителя за лошадьми. В какой-то момент ротозейка и выплеснула содержимое медного тазика в сточную канаву.

Ложки нашлись, но осадок, что называется, на дне волшебного кубка остался.

Поле Ареса

На рассвете, так и не сомкнув глаз и претерпев от дождя, аргонавты направились ко дворцу Эета, чтоб уже оттуда с почестями выехать к полю бога Ареса – на смерть или подвиг.

– Все это какая-то хрень, пожри меня кальмар! – кипятился Девкалион.

Ум часто соседствует с излишней нервозностью, и товарищ Ясона был тому заметным подтверждением. То, что парень пальцами гнул подкову, лишало его привычной для ботаников безобидности. Только что он сшиб с повозки какого-то любопытного толстяка из высыпавших на улицы горожан, решившего пройтись по наряду бредущих ко дворцу аргонавтов. Публика приветствовала стычку восторженным свистом. Скользивший поодаль Клефтис в секунду срезал у бедолаги-мельника кошель, по виду старательно помогая ему подняться. Мальчишки приплясывали на крышах, не рискуя, впрочем, швырять в героев голубиными яйцами, чем часто развлекались: город сверху напоминал лоскутное одеяло, шитое из кровлей так что, находясь на любой из них, можно было пересечь его от края до края, не спускаясь на землю. Поди, угонись тут за голопятыми…

Девкалион тем временем закатил бузу:

– Хрень! Черепашья слизь! Жабьи потроха! Выкусень!

– Гора утиного помета, – подсказал кто-то из толпы.

– Гора утиного… Тьфу! Кто вывалил это посреди дороги?! Город конченых идиотов! – крикнул он в толпу, поймав на себе немало тяжелых взглядов.

– Да брось ты, – урезонил его Ясон. – Не хватало еще схватиться с горожанами. Чего ты их задираешь?..

– Какого потроха мы тащимся биться с быками, Ясон? Пусть этот пропойца царь найдет себе крестьянина с кнутом. Мы воины, а не вонючие пастухи!

Ясон лишь молчал. Хоть и облаченный в три слоя доспехов, он крепко сжимал в кулаке коробочку с едким бальзамом, думая о том, что лучшей защитой для него в предстоящем деле были бы не медные пластины, а добрый мешок с соломой, привязанный к животу. Еще лучше – два, ибо задние пределы тоже дороги, хоть и менее. Геройство, конечно, дело хорошее, но бык не спрашивает, кому мотать на рога кишки…

Над головой рябило тучками серое плаксивое небо, прохудившееся ночью, да так и не стянувшее драные края, протекая дремотной сыпью. Ветер метался по лицу – влажно и щекотно, будто кошачьими языками. Из коптилен и забегаловок тянуло пряным. Процессию из дюжины аргонавтов, шедших гурьбой от пристани, обступала суетящаяся толпа. Кроме любопытных в ней шныряли торговцы, рабочие, спешащие на подряд, с высокого крыльца кургузого каменного храма взирал священник, выпятив губу над небритым подбородком – сытый и глупый как сундук. Мелкий служка подметал ступени под липким взором начальника. Всюду носились дети. Ослы ревели, не желая тащиться в горку. Две торговки у подворотни дрались рыбиной, закатив визг – их разнимал старик. Хотелось вдруг раствориться в этой круговерти, стать незаметным, и, пробравшись на зады по жилам кривых улиц, оказаться в своем тихом доме, где женщины выпекали утренний хлеб…

Ясон передернул плечами: «Дрянное геройство!» Но быстро пришел в себя, зло глянув исподлобья на громоздкий силуэт дворца в конце улицы. Ворота его были распахнуты. Словно в издевку с площади затрубили фанфары, приветствуя пришедших. Тут же квадратом, подальше от царского места, стесненная с трех сторон стражей, стояла команда Арго – те, кто ночевал во дворце. На окаменевших лицах охраны читалась жажда убийства.

Эет еще не явился из своих покоев. Его ждали в безмолвии. Свита тихо перешептывалась. Министры щелкали перстнями, склоняя друг к другу лица. Скромно у стены под навесом стояли Халкиопа с Медеей – обе мраморно-бледные с горящими черными глазами на пол лица. Младшая из царевен суетливо разглядывала аргонавтов, и теперь скрыла тревожную улыбку, найдя среди них Ясона. Тут же были и сыновья Фрикса – не понять: хозяева или пленники во дворце – судя по выражению лиц, знавшие что-то недоброе на свой счет.

Ясон присоединился к своей команде, поздоровавшись с каждым. Кое-кого не было видно: остались у новых подруг или просто шлялись по городу, считая, что нынешняя битва – дело господское. За каждым движением из-за спины героя зорко следил уродливый как битая камнем черепаха Акакайос, держа наготове меч.

Снова вострубили фанфары – на этот раз продолжительней и громче. Из ворот на густо золоченой колеснице четверкой выехал царь Эет. Лишь подняв в приветствии руку, он молча проехал вправо к расчищенной от толпы дороге. Ясон с ближайшими также разместились на колесницах – тесных, низких, скудно украшенных медью. Филону с Петровичем было выдано по ослу. На летописца колхидцы смотрели с удивлением, усадив в конце концов на телегу, перевозившую царский скарб.

Процессия двинулась к месту битвы.

Чтобы описать быков царя Эета, придется использовать сравнения, которых не нашлось бы у эллинов, несмотря на их фантастическую изобретательность. Лучше всего для этого подходит образ стегозавра, кости которого в те далекие времена еще не удосуживались составить воедино, удивившись полученному результату. А еще бы подошел танк. Да, танк бы вполне сгодился, если не придираться к концепции одушевленного-неодушевленного предмета. Когда сталкиваешься с чем-то большим и свирепым, эта концепция невольно отступает на задний план.

Их было два. Ворота пещеры распахнулись и с грохотом на поле Ареса вынеслась упряжная пара танко-стегозавро-быков, опаляющих, вопреки манере жвачных, пламенем остатки вытоптанной травы. Ясон замер на месте, намертво вцепившись в бесполезное против такого противника копье, которым мог разве что почесать жутких тварей по загривку.

Царь со свитой наблюдал за происходящим с помоста, специально устроенного на широком уступе скалы, довлеющим над входом в пещеру. По всему судя, зрелище битвы с ее обитателями было при дворе в ходу: поле украшала целая выставка раздробленных опаленных скелетов. Кое-где на шлемах даже неплохо сохранились перья плюмажей, которые трепал жаркий ветер, гуляющий взад-вперед по равнине.

Глаза быков горели ненавистью ко всему живому. Как эти твари не еще истребили друг друга было известно лишь богам и лупоглазому старику-крестьянину, смотревшему за нами. Сейчас он стоял с вилами в руке, привалившись плечом к воротам и, можете не сомневаться, работы у него всегда хватало: из пещеры тянуло крепким запахом навоза, неизвестного даже Авгиевым конюшням.

Для пробы один из быков (назовем его Борькой за вздорный чуб меж рогами),выбегая из загона, боднул каменный выступ —с рогов полетели искры. Второй, коего обозначим Спринтом за склонность к бегу, носился кругами по полю без всякой цели, высоко вскидывая хвост. Наконец оба, огласив поле ревом, перешли от первого восторга освобождения к дальнейшему действу, встав с разных сторон героя, явно намереваясь растереть его в прах.

Первым, не дожидаясь, двинулся Ясон, отбежав с линии атаки, чтобы звери оказались от него по одну сторону – на поле в результате возник равнобедренный треугольник, так любимый философами Эллады.

Быки проводили героя тяжелым взглядом, поступив каждый по-своему: названный Борькой дыхнул огнем, опалив шмеля, и поводил в воздухе рогами, описывая восьмерки; Спринт молча опустил голову, колотя в землю медным тяжеленным копытом, вырывая из нее комья. Пламени последний на летунов не изводил, видимо, приберегая его для битвы. Вообще, если отвернуться от дурной манеры бегать со вздернутым хвостом, Спринт производил впечатление существа более рассудительного, чем его чубастый коллега, даже окрас которого в рыжину выдавал природное легкомыслие.

Зрители на помосте затихли и, казалось, замерло даже небо, ожидая, что будет дальше. Старик с вилами у ворот утерся и смачно сплюнул – что, вероятно, послужило сигналом к бою, потому что быки начали яростней бить копытами, полыхая красным в ноздрях.

Выводы на счет них подтвердились, когда сей Борька, мотнув до хруста башкой, с места взял в карьер, норовя с налета уничтожить Ясона. Послышался одинокий «ах!» барышни на помосте: Медея лишилась чувств.

Герой, не застигнутый врасплох, ловко увернулся и даже оцарапал шкуру быка копьем, пытаясь засадить его между ребер. Наконечник прошелся по щетине с премерзким звуком и отлетел в сторону, отделившись от древка. Ясон теперь стоял, вооруженный дрекольем, и мысли его вознеслись к Олимпу, ибо тело одной ногой стояло в Аиде. Названный Борькой развернулся, чтобы завершить дело с второго круга.

Незримая для смертных Гера повела рукой героя так, чтобы пальцы мазнули ноздри быка великим в чудодейственности бальзамом, и одновременно хорошенько толкнула его в грудь, отводя от удара стальных рогов. Будем справедливы, парень бы не спасся от зверюги, не вмешайся в процесс богиня. Сбитый с ног Ясон со всего маха уселся на чью-то полую грудь с оплавленной боевой пластиной. Ребра под его седалищем хрустнули. Юноше стало стыдно за такое небрежение чужим телом, но выбирать тут не приходилось. Бык ревел, раскидывая вкруг хлопья пены. Красные от натуги и злости глаза его залили слезы.

Спринт сделал для себя какой-то вывод и, даром что назвали мы его умнейшим из сих двоих, кинулся на героя, норовя подцепить его сильно снизу. Бессознательное состояние Медеи лишило нас драмы второго «аха». Царь же подбодрил питомца боевым криком.

Даже промах божественный велик и чреват нехилым результатом: Гера, завладевшая рукой Ясона, не попала второму быку в ноздри, но угодила прямиком в глаз, чем нанесла еще большее поражение. Еще никому, пожалуй, не удавалось одолеть здоровенного быка сидя – Ясон был первым в истории и тем уже бесконечно славен.

Оба зверя, заливаясь ревом, признали в герое сильнейшего и, хотя оскорбившись, дали привести себя к упряжи. Так Ясон победил быков Эета.

Вместе с верными друзьями Кастором и Полидевком Ясон запряг в плуг быков и вспахал поле Ареса – кое, отметим, не было велико, ибо не для богатого урожая содержалось царем Колхиды.

Уже немногим после обеда, когда Эет, чуть вздремнув, вернулся к зрелищу под легким хмелем, герой засыпал пашню драконьими зубами и выжидательно смотрел на нее, поедая яблоко. Целая корзина стояла у его ног, принесенная служанкой Медеи с надушенной запиской: «Сей плод, взращенный в циклопьей долине, содержит полезный витамин, от коего, единственно, пучит, но весьма прибывает сил. Ешь без страха. Твоя М.».

По краям поля белели счищенные с него кости павших воинов. Не лишенный юмора Полидевк строил из них ограду, напевая веселую рыбацкую песню про дочь цирюльника щербатую Глафиру. «Не дождусь тебя, Глафира, – Хоть бы ночь пришла скорей…» – мычал здоровяк под нос, вбивая в глину чью-то надтреснутую голень. В его огромных кулачищах та смотрелась тростинкой. «Парус треснул от Зефира, – Как к тебе я плыл скорей…» – басил здоровяк, подходя в сюжете к самому главному.

Медея с удовлетворением на лице взирала на хрустящего кругляшами Ясона. Яблоки были неспелыми и твердыми как замерзшая редька, но герой не мог ударить лицом в грязь, отчаянно имитируя удовольствие.

– К червям такую дрянь! – сплюнул со злостью Кастор, запустив руку в корзину.

Ясон согласно кивнул, вгрызаясь в очередной витаминный плод и пытаясь изобразить улыбку – счастливую или как получится. Челюсти сводило кислятиной, так что улыбка совершенно не вышла. К этому в животе началась борьба, о которой так мило предупреждала Медея в своей эпистоле.

Кастор пожал плечами и отошел, чтобы распрячь усмиренных быков, огнедышество и медноногость которых отступили перед усталостью. Лупоглазый старик подтащил к ним на тачке охапку свежей травы, устроив подопечным пикник. Названный Спринтом ел ее опаленной, тем еще более подвигая себя в эволюционном плане.

Тут под зрительским навесом послышались приглушенные смешки: Полидевк дошел до кульминации сюжета, заметно прибавив звука. Что именно происходило между рыбаком и Глафирой в запертой цирюльне ее отца, запретил печатать редактор – так что вам, мой уважаемый читатель, придется искать опору в собственных воображении и жизненном опыте. Скажу лишь, что кое-какие предметы специфичны именно для бритья и последующих процедур, так что не пытайтесь повторить все самостоятельно.

Последние слова песни смешались с неприятным нарастающим скрежетом, шедшим из-под земли. Над пашней показались медные острия копий: зубы дракона дали всходы. Меж валов пахоты на глазах поднимались укрытые шлемом головы с плотно сжатыми веками, будто подернутыми серой паутиной. Еще минута – и земля раскинулась, выпустив наружу покатые плечи воинов, защищенные шипастыми бляхами со змеей. Это тектоническое рождение готовых к сраженью тел приводило невольно в трепет. Не лишним будет сказать и об очередном «ахе» нежной девы, снова пропустившей самое главное, пребывая в обмороке. «Что за слабая натура?» – спросите вы меня. «А кто вообще поймет этих влюбленных дев?!» – отвечу я вам в пренеприятной иудейской манере.

Ясон выронил яблоко, уставившись на преобразившееся поле, поросшее теперь ярой смертью.

Воины, восстав до поясницы, одновременно открыли черные до края глаза, мутно глядя перед собой. Когда из почвы освободились колени, мутные взгляды вдруг обрели резкость – все как один, родившиеся из драконьих зубов на этом треклятом поле, смотрели теперь на Ясона и ни одной мысли, кроме готовности убивать, не читалось в их глазах-провалах. Они ненавидели его, поскольку не умели ощущать ничего иного. Безволосые, серокожие в черных гладких одеждах, воины как куклы поворачивались к нему, не сдвигаясь с места.

Первый, стоявший ближе других к герою, выпростал из земли стопу, и, взвесив в руке копье, метнул его в аргонавта. Ясон поймал копье налету, крутнувшись вокруг оси. Древко было сырым и неприятно теплым, словно выструганным измяса. От всего воинства вверх поднимался прозрачный пар, завиваясь на вечернем ветру. Солнце красило его алым. На возвышении у помоста грянули марш литавры.

– Ох, блин… – только и сказал герой, подбирая с земли каменюку величиной с бычью лопатку.

«Книг что ли не читал?!» – огладил Ясона Петрович, когда тот спросил: «Нахрена камень?» Уже под утро перед сражением на Аресовом поле они долго толковали, чтоб не уснуть и не повредиться рассудком от ожидания. Эллины для тепла сплясали какой-то танец, напоминавший смесь «Сиртаки» и незабвенного клезмерского «Семь-сорок», которым Обабков щеголял когда-то перед смешливой Дусей на Большом Фонтане. Или не Дусей звали ее… Не важно! А важно то, что в далеком от мифологий мозгу Обабкова вдруг пробежала шальная искра: он точно знал, как оно сложится в завтрашний день с этими мужиками, росшими из зубов! Остальное было смутно – мультфильм, что смотрел он в полглаза со внучкой Соней, истерся в памяти4545
  «Аргонавты» – рисованный мультипликационный фильм по мотивам древнегреческих мифов режиссера Александры Снежко-Блоцкой.


[Закрыть]. Но вот сцена с героем, бросающим в толпу камнем, сама собой вставала перед глазами. А на счет «читал» – не мог солидный человек признать, что приобрел знание из мультика. Совестно как-то, по-чудачески… «Мы не выдаем своих источников» – пронеслось в голове седого заводчанина из какого-то детективного мыла, и душа сразу его же унялась от сей умной мысли.

Булыжник полетел в шевелящуюся толпу, снеся полголовы одному из сотни безликих одинаковых воинов. Меж ними возникло замешательство, переросшее в общую потасовку. Когда единое движение прекратилось, а тела и копья сплелись в клубок, Ясон, обнажив меч, кинулся с криком к в бой, коля, разрубая и разя головы. Он кружил шершнем вокруг, не влезая в гущу, и тела черных сраженных воинов падали к его ногам, заливая поле Ареса бесцветной кровью. Драконьи всходы дрались страшно, молча, почти не уклоняясь от ударов.

Скоро с делом было покончено. Помимо Ясона среди кучи трупов стояли двое сероликих: один с искалеченным плечом, дрожал, прижимая к ране ладонь; второй, казалось, чуть больший, чем остальные, тупо осматривался вокруг, хлопая круглыми бессмысленными глазами. Он так и не поднял своего копья, вцепившись в него как дурак в палку, не соображая, что нужно делать. Так они и стояли перед героем: здоровенный бессмысленный обалдуй и раненый очумелый от боли получеловек, внезапно прозревший, что существует.

Солнце уже цепляло край моря на горизонте. Воздух посинел и посвежел. С гор тянуло холодным ветром. Медея, очнувшись от обморока, слабо улыбнулась и украдкой помахала рукой герою из-за увитой лентами колонны. Впрочем, она могла не скрываться: на нее никто бы не обратил теперь внимания, даже спляши она джигу без одежды. Публика на помосте и вокруг него, изнуренная долгим представлением, молча взирала на свершенное перед ними на Аресовом поле. Никто не находил слов, чтобы сказать друг другу. Кое-кто лишь покачивал головой, не вмещавшей чреду чудес, пронесшуюся в одночасье галопом. На мрачном лице Эета играли желваки. Он встал как сидел – с прямой спиной, раздраженно дернул рукой, отстраняя кинувшихся министров, и сошел к ожидавшей его колеснице.