Читать книгу "Новые аргонавты. Хулиганская повесть о путешествии"

На Арго

Герой, берущийся записать историю, все равно – черепаха в попытке прямохождения. Во-первых, в тексте оказывается слишком много «Я», а также «Бдыщ!», «Хрясть!» и нецензурных ругательств. Живенько, но художественная ценность… Во-вторых, требуется слишком много времени, потому что герои сплошь в письме не искусны.

В названном состоят причины, по которым летописцы остаются оными, а искатели приключений искателями: ты либо сидишь годами за столом, описывая наряд спасенной от чудища принцессы, либо занимаешься ею самой, наскоро избавив как от оков, так и от самих нарядов (порядок действий может быть произвольным). И уж тут не будет спорить никто: последнее никак не совместить с писаниной. Да и променять одно на другое не каждый станет.

– Что же мы будем делать без летописца?! – сокрушался Геракл. – А вдруг подвиг? Вдруг чудище морское вспучится? Драконы налетят? Испанская армада вдруг?

– Да, дело такое… – чесал в затылке Астерий, не находя, что ответить. Все перечисленное было весьма вероятным.

– А если подвиг? Друзья! Кто расскажет о моих величайших во все времена подвигах?!

Вопрос крепко засел в голове Геракла, не давая места другим мыслям. Добавь он еще, мол «Вы-то что? Был бы кому интерес до ваших куролесий. А вот я! Я!» Но боги удержали его перегнуть палку, так что кровопролития на Арго не случилось.

С тех пор как с корабля исчез в злополучное утро китаец, среди героев царила смута. Казалось бы, желтого камнелицего писаря любой из молодцов мог прихлопнуть одной ладонью. Однако ж, и без него никак было невозможно. Петровича с Филоном аргонавты тоже жалели – но не так: были они душевные мужики, свойские – однако же, летописец… Геройская жизнь коротка, и нужно не только успеть совершить подвиги, но и отметить их в скрижалях истории.

Ясон топтался на корме, плотно сжав губы. Что-то такое мыслилось ему, насчет домашнего уютного добра, доброй женщины и мирной безвестной жизни на острове, далеком от всех путей… Ну, не напишут о тебе в дрянном свитке? Не споет гнусавый нищий в базарный день, что, мол, Ясон велик и порубал в капусту целое войско? И чего?.. К лесному Пану всех писарей-дармоедов! Но воспитание тут брало свое: герой принадлежит истории, а историю творят летописцы. Обидно. Какое-то рабство, ей! Мерзко даже. Но факт.

– А пусть каждый сам за собой записывает… – вылез было Кефал, еще свободный от семейных уз, но уже примеченный Эос.

– Грамоте не обучен! – отрезал Геракл, выставив вперед подбородок так, что понятно было: и не собирается. – Сыщем писюка, двинем вперед!

– Я чисто теоретически… – поправился Кефал. – Вообще, как бы. Писать-то я и сам не того… – юноша повертел перед лицом мозолистой от пращи ладонью.

– Меньше понапишут, крепче сон, – проворчал под нос осторожный Ифис, но на общий слух суждения не вынес, зная, что бесполезно.

– Пристанем куда-нибудь, там крючкотворца сыщем, – вмешался преумный Девкалион.

Из-за спины Ясона сверкнул недобрыми глазами Акакайос – чистый басмач, даром, что в сандалиях. Ему весьма приглянулось шляться по ночному Лемносу, пугая простолюдинок. Новые земли сулили новые развлечения.

Впереди скобою над синькой моря виднелся полуостров Кизик. На Кизике том проживало старательное в ремеслах племя долионов. Не тех многоруких самозванцев с Медвежьей горы и родни их с островерхого куска суши, прилепившегося сбоку, но истинных как есть потомков грозного Посейдона. Великанов на полуостровев родство не вводили, от того меж племенами царила извечная вражда.

Ясон взвесил не хуже Фемиды приведенные аргументы. Руль корабля резко пошел вправо. Арго, накренившись, уверенно шел к полуострову в сизой дымке. Путешествовать дальше без летописца не было никакой возможности.

Меж тем запущенный с берега альбатрос с запиской от великанов – выжига и плут, каких мало – манкируя долгом службы, занялся нырками за рыбой. Сколько уже нырял он, мы не знаем, но драгоценную капсулу утратил в пучине. Сам же, осоловев от сельдей, взгромоздился на малый пологий остров и крепко заснул, уносимый дрейфующей рыбиной-китом к берегам неведомой эллинам Америки. Мессаджа аргонавты не получили…

Подойдя к острову на пол кабельтовых, Арго благоразумно лег в дрейф. Как и положено общественному контролеру, Вломм первым взошел на палубу.

– Ты что ли лоцман? – спросил подозрительный испанец.

– Гоцман, – отшутился Вломм. – Глаза протри – вишь, повязка на руке.

И действительно: одно из предплечий украшала грозное CUSTOMS.

«Ох, ни хера себе! – екнуло у Ифиса: – Таможня».

Ясон на правах старшего взял инициативу на себя:

– Чем обязаны столь пристальному вниманию?

– Оффшорная зона. Просьба заполнить декларацию.

Бесстрашный Геракл вырвался из рук товарищей и бросился на великана с кулаками:

– Да если б мы умели писать, ноги нашей героической на твоем задрипанном острове не было!

– Тогда просто распишитесь в документе. Можно крестиком, кружком, хоть пупырышкой, – Вломм достал заранее приготовленный китайцем формуляр.

– Кровью! Кровью распишемся! Пустите меня к нему! – неистовствовал Геракл, вращая парой коротких мечей в манер нунчаков.

О стрессоустойчивости Вломма слагали легенды, многие считали его тугим на ухо. Сам же он объяснял поразительную уравновешенность спецификой службы: «Здесь иначе не выживешь – задолбают».

– Господин хороший! Извольте перестать дергаться и поставьте хотя бы крестик. Вот здесь.

В закругление Ясон скрепил документ еще и отпечатком пальца, а также пальца зло ощеривщегося на гиганта Акакайоса.

– А теперь расскажите о цели вашего визита, – миролюбиво предложил Вломм.

Через полчаса даже не очень прозорливому великану стало понятно, что героев более интересует летописец, нежели проходимцы-картежники.

– А драться вовсе не обязательно, – обратился он к Гераклу.—Мы что-нибудь придумаем.

Таможенное суденышко отчалило в сторону острова шестируких.

Едва таможенник покинул Арго, команда собралась на внеочередной брифинг. Большинство участников высказало сомнение в целесообразности глубокой интервенции в пределы острова – смущало обилие рук у первого же представителя коренного населения.

– А как быть с подвигом? – возражал Геракл (впрочем, он всегда шел супротив мэйнстрима).

Решающе слово оставалось за руководителем экспедиции – товарищем Ясоном.

– Слышал, тут еще по соседству проживают обыкновенные граждане – долионы, что ли… Может, их порубаем?

– За что? – поинтересовался псевдоякут.

Его тут же захлопали.

– Была бы голова, а снести ее повод всегда найдется.

– Засланный он! И акула этого типа не съела, побрезговала. А почему?

– Вот с него и начнем. Бей своих, что б чужие боялись.

Геракл обнажил меч. В воздухе запахло судом Линча.

Девкалион взял слово на стихийном собрании:

– Я вот что думаю: руна у них по любому нет, а китаец – есть. Ежели за так летописца вернут, то чего нам парится? Тем более обещали жару.

– Вы как хотите, а я без драки не могу, – упорствовал Геркулес.

– Драки! Раки! – кричали за кормой чайки.

– Угу, гу, гу, – вторил им полуденный кашалот.

– В виду того, что мы все, за малым исключением, чрезмерно уважаем господина Геракла, – продолжил Девкалион, – предлагаю компромиссное решение: нехай он еще раз проверит расписного на фарт. Три попытки снести башку с завязанными глазами.

– Любо! – согласилась команда.

Самоеду завязали глаза. Бешено закрутился тотализатор. Ставки – пять к одному против счастливой тату – принимал судовой попугай.

– Не толпитесь! – орала птица.– Несите без сдачи – я вам не заводская касса!

Некто чумазый, со значком ТВ на плавках, протиснулся в первые ряды:

– На все!

Крупье с сомнением оглядел единственным глазом россыпь черного жемчуга:

– Костик, в тон что ли подбирал? – и сунул игроку фальшивый билетик с квитком ЖЭКа в виде бонуса.

Воспользовавшись моментом, самоед уснул, не допев песню о родной тундре. И перевалился за борт. Там его благополучно и подобрала погранлодка под управлением подручного Вломма Урра, вернув братве едва ни утраченного в волнах летописца.

«Вы не верите в магию цифр? Тогда мы идем к вам!» – популярный слоган рифовых акул красовался на борту лодки.

Расстройству Геракла не было предела:

– А как же подвиг? – причитал бедолага.

– Подвиг я вам нарисую, – успокоил буяна желтолицый историограф.

Когда голова подпирает небосвод, а между ног легко снуют пропахшие водорослями женихи, наладить быт не так-то просто. Надо ж было уродиться эдакой дылдой! Похоже, не обошлось без божественного вмешательства. Мать, говорят, особой строгостью нравов не отличалась… Да и папаша тоже хорош – сделал дело и канул.

Первое время Талиона вела себя ни хуже, ни лучше сверстниц: курила сушеный папоротник, глотала пальмовую брагу, рано выскочила замуж. Супруг владел небольшой рыбацкой артелью. И еще одним достоинством, о котором ведал узкий круг избранных, но слышали многие. Вот об него, покрытого сплошь серебристой чешуей, и споткнулось семейное счастье. Делиться Талиона не любила: «Чужого нам не надо, но и своего ни дюйма не отдам!»

Второй муж был намного старше и значительно спокойнее. Он усыновил детей, исправно приносил в хижину пайку улова и считал перед сном звезды. И все бы ничего, но длительные отлучки в погоне за шустрыми сардинами, вынуждали молодую скучать и разглядывать чужие следы: «Хм, этот, видать, не промах – вишь, как пятку ставит. Уверенно, не колеблясь. А рядом мелюзга строчит – на цырлах. Шестерки».

Как известно, природная любознательность до добра не доводит. И у ангелов сдают нервы. Короче, супруг расцеловал детей, поклонился жене, забрал из дома воспоминания (более ему с точки зрения Талионы не причиталось) и подрядился к шабашникам нырять за перламутровыми раковинами.

Отслеживать заработки беглеца было непросто, и этот факт приводил женщину в ярость. Картины рисовались одна обиднее другой: вот он, роняя жемчужины, бредет по Млечному пути в окружении коварных малолеток, илине замечает, как его откровенно обсчитывает злой бригадир-начальник.

«Медузам дождь по барабану, а еду детям вынь да положь» – Талиона так шваркнула половником, что глиняная миска выскользнула из рук и разбилась. Когда весь мир против тебя, уронишь не только посуду…

«…Только мне тебя учить, как необходимо жить, с кем не спать, а с кем дружить, все гадая… что такое слово честь… ведь ты права какая есть, молодая… я в огне твоей любви пропадая… эх, дарида, дари-дари, да, да… молодая…» – напевал Филон, напевал и шел по влажному песку, заложив руки за спину, и чему-то глупо улыбался.

– Мир вам, – услышал над головой престарелый донжуан.– Любите цыганщину?

Монах видел Вломма впервые и мог легко принять его за любого из мужей госпожи Талион.

– Я только лишь починил ей примус. Коптил ужасно. А вы, вероятно…

– Вломм. Блюститель, так сказать, – вежливо пояснил гигант.

Росту в нем было… Монах закинул голову: шапка бы слетела, если б была.«Хорошенькое имечко» – прошиб его ледяной пот. Он вытер о штанину руку и протянул великану: – Филон, лицо неприкосновенное – жрец по-вашему.

Вломм в двух словах изложил суть дела:

– … так что выходит оставаться вам с другом на острове покуда рыба не перевелась в наших сетях… И не печальтесь о китайце – герои о нем позаботятся. Ну, я пошел. Служба, знаете ли. Поклон товарищу. Кстати, как его звать величать?

– Петровичем кличут. Ага. Баламут редкостный. Как мальчишка, ей богу.

– Не беда, – Вломм тяжело развернулся.– Не таких обламывали…

Простим же слабому человеку нечаянное вероломство, ибо, заглянув поглубже в душу (когда жена вышла на рынок), любой из нас признается, что вряд ли поступил бы иначе.

А теперь от романтических отношений вернемся к рутине бытия. И пусть вас не вводит в заблуждение экзотика южного острова – приторного много не съешь.

Бегство от великанов

Не в природе человека сидеть без дела. И если отрок, испорченный пластиковой культурой «нулевых» способен насладиться положением моллюска, прилепившегося к камню, то воспитанный в годы пятилеток Петрович чах от пересыпа, шарил взглядом в поисках огорода, ждал заводского гудка.

Попытка пристроиться к ремеслу шестируких успехом не увенчалось: важного ему не поручали, понукая немолодым уже гражданином как сущим военнопленным. Да и не по жиле оказались сии труды: двигать каменюки втрое больше Филона (а это приличный вес, скажу я вам), выбирать сети размером с город – было это сверх всяких петровичевых сил, даже укрепленных морским столом и хрустальным бризом.

Филон в этом плане мало отставал от товарища: сотворив молитву, искал применение рукам своим и от скуки начал плести корзины. На берегу маленькой бухты у мыска, где обжились скитальцы, теперь их валялась целая куча: в столь изрядном числе лукошки не пригождались, а для обихода гигантов были мелки. Тут же на берегу монах устроил огород замечательного свойства, в коем выращиванию и наставлению на путь истинный подвергались крабы, идущие далее в запекание. Петрович, найдя себе приложение, соорудил было парник, дабы членистоногие не простужались и плодились круглогодично. Однако глупые дары моря инициативу не оценили, скорее наоборот – покраснели от возмущения и пахнули непрезентабельно.

Среди вечерних занятий с подопечными и явилось друзьям чудное чудо, представившееся давеча Оргулисом, названное Петровичем «Шторой», «ряхой паровою», «мороком»…

Что-то вдруг шмякнуло средь уложенных изгородью камней, махнуло от моря ветром, и над выводком ракообразных воспарило белесое создание с вытянутым брезгливо состроенным лицом.

– Здрассть… – прошелестело в воздухе, будто от газетного листа.

– Здравствуй и ты, ряха паровая, – поприветствовал, разгибаясь, Петрович.

Теперь на обоих товарищах были травяные колкие рубахи свободного кроя, и кое-что из оставшегося домашнего еще исподнего. Оба они стояли в буро-зеленых хламидах как босоногие деревья, увенчанные бородатыми головами.

– Это еще что за?.. – вопрос повис в воздухе не хуже обращенного к товарищам лика.

– Божество местное. Такие вот они тут, – не без усмешки пояснил Петрович, скидывая краба с босой стопы. – Кочки из камней строит. Замечательные, скажу я, кочки, Филон! Вот как ты сейчас, только каменная и поменьше. Корзину подыми повыше. Вот-вот. Похож неимоверно!

Оргулис мрачно слушал дерзкие речи смертных. К белизне его примешалась лиловость. Морок осерчал от такого приема, хотя и то верно: кто ж его сюда звал?

– Что насупился? А как приличного человека оземь швырять?! Поди с глаз моих, не могу видеть тебя, злыдень! – отчитал морока Обабков.

– По нашему уставу это, почитай, черт? – Филон, прибоченясь, глядел на облачную фигуру. – Вот я тебя! – занес он тренированную щепоть, словно собрался враз испепелить млеющего на ветру штукаря.

Тот, не дожидаясь конфуза, отпрянул за черту огорода, состроив на лице такую обиду, что оба труженика невольно потеплели душой:

– Ладно, кто старое помянет… Чего пришел? – Петрович покосился на дымчатую нижнюю часть Оргулиса, имеющую источником искрящую пустоту у самой земли. – Явился то бишь чего?

– Так это ж джинн, Петрович! – радостным басом вдруг обозначил монах, хлопая товарища по плечу. – Что в лампе сидит! Вот! – не зря в школе-то зоологию. Джин ты, отрок, а?

– Какой я тебе отрок, смерд?! – воспылал гневом явившийся, раздуваясь и теряя форму.

– Ты не раздражай его, Филон. Пусть ему. Знаешь, вихри у него всякие, шибанет со зла…

– Какие еще вихри-газы? Мы в вере тверды. Отвечай, нечисть! – наступал на Оргулиса монах, задирая рукава на рубахе, словно готовясь драться на кулаках.

Вокруг огородика начал закручиваться песок. Тревожные тени мелькнули в воздухе. Филон достал с груди крест. Песок уселся на место и тени бесследно сгинули.

Случился после меж них такой разговор, в котором и умыслу и простодушию было место… Многие же, многие попадались на уловку в игре «добрый и злой полицейский». Оргулис исключением не стал.

Унявшись, чудо пустило слезу и уселось верхом на краба. Так сидела Аленушка в известной картине Виктора Васнецова.

– Надоело быть злым, – Оргулис обращался исключительно к Петровичу, которого посчитал человеком незлобивым. – Надоело строить кочки. Заклятие это мое. К нему приговорили боги. Сказали, пока не соорудишь кочку, о которую споткнется плешеватый пришелец из страны вечнозеленых помидоров, быть тебе без части нижней, к традиционному соитию не способным. Оттого и нервный я такой. А ваш коллега еще и обзывается. Сам г…о!

Последнее умозаключение адресовалось Филону, однако монах на свой счет комплимент не принял, а даже наоборот принялся рыскать глазами по сторонам: вроде – где? кто? близко ли?

Проблемы во взаимоотношениях со слабым полом понятны мужику любому, тем паче если он заступил известный порог зрелости. Гражданин Обабков, уставший от нравоучений еще во время женатой жизни, с удовольствием поддержал тему:

– Да, дела… Я и сам иногда испытываю определенные затруднения. Чего только не перепробовал: и орех грецкий, и сельдерей, и капусту… Ячмень вот на молоке…

– Капуста для груди, для женской, – встрял авторитетно Филон.– От немощи телесной морской гад помогает, слышал я от одного диакона с Херсонеса. Кстати, сам он, диакон тот– гад редкостный, – и тряхнул убедительно бородой над крабом.

Внимание на него не обратили.

– А мне и орехи ни к чему, – Оргулис кивнул в сторону предполагаемого «чему». —Правда, есть в моем положении один плюс: ем что захочу. Но радости в том немного… Даже в рост ничего не поступает. Один урон.

– Еще б, – согласился «добрый»Обабков.– У нас на Шарикоподшипнике у токаря – заметь, шестого разряда – в барабан мотню замотало. Тоже ел, что хотел…

– И не такое случается. На соседнем острове… – и тут морок поведал столь душещипательную историю, что Обабков всерьез задумался о целибате, что бы оно ни значило.

Тем не менее, в конце беседы все сошлись на мысли, высказанной несправедливо забытым государственным деятелем: «Если родина нам прикажет, если нас она позовет…»

– Хорош балладу травить, – Филон глянул на солнце.– Не по корням, но по плодам!.. Плеши тут, по ходу, нам отданы во владение. Выбирай любую. А ужо кочка – твоя. Фитосанитарный сертификат на помидоры мы богам предоставим. Выпишем в один счет, – монах живо вспомнил желтолицего, о котором уже и перестал думать. – За это перенесешь нас домой. Можно по одному адресу, коль кишка тонка, дойду как-нть.

– Опять?! Опять, смерд, оскорбляешь! Да я способен в прах развеять вас… – Оргулис завихрился в энергосберегающую лампочку.

– Не кипятись, мой призрачный брат, – Петрович примирительно похлопал чудо по плечу. Рука прошла сквозь.– Филон не хотел обидеть. Манера изъясняться у него такая. Детство мимо гимназий. Войди и в положение: годы, прожитые на Крайнем Севере в скитах, а теперь и общение с доисторической матросней… Это он еще культурно старается.

Оргулис вроде бы успокоился, но супился на товарищей враждебно. В лоб эту крепость было не взять, а вот исподволь, подкопами…

– Ты, может, хочешь чего? В диких-то местах, поди, и поговорить не с кем? Одни ежи да змеи… Стой, Филон, не кипятись. Мысль у меня.

Морок вдруг с хлопком удалился, не дав договорить мысль. Вместо слинявшего в никуда эфирного тела из-за скалы возникла тяжелая туша Грагга, обремененная семейной жизнью и мешком с рыбой.

Оргулис этот, заметим, по всем понятиям был типом странным. Представим же, дабы не судить строго, что за жизнь он вел на уединенном острове в обществе не блистающих культурой гигантов. Вообразите, к примеру, штатного библиотекаря третьесортной футбольной команды. Его беспредметное сидение – год за годом… десятилетия… вечность… Это и была жизнь блуждающего по острову морока. Как он явился на свет, к каким целям шел, конечно, навсегда останется загадкой. Рождение и закат богов вообще предмет темный и если кто-то что-либо о нем знает, то благоденствие его не бывает долгим. Не те ребята бессмертные, чтобы попустительствовать разглашению. Вот и мы не будем вдаваться в детали.

Что-то из перечисленных рассуждений (согласимся, не слово в слово) пронеслось по-над сердцем обостренного в чувствах Петровича. И ему стало жаль – недотепу Оргулиса, носящегося со своей кочкой, себя, заброшенного судьбою невесть куда, этих вот крабов, ковыряющихся в песке, даже… «Ну уж, дудки!» – решил Обабков на счет Филона и его жалеть отказался. Монах, кажется, столь добротно пропитался в кельях благодатью, что и средь гигантских ящеров мезозоя нашел бы себе место и применение.

Однако, сложный клубок чувств и мыслей, приведших к удивительному сочетанию будущих событий, распутывать мы не будем, дабы не утомлять читателя. Манкирует ли автор обязанностью правдивого рассказа? Как сказать… как сказать… Вряд ли книга эта наитием досталась профессору психологии – к чему же копья ломать? А важно то, что, не дождавшись выкупа, гиганты, населяющие остров, махнули-таки рукой – кто верхней левой, кто правой, а кто и всеми шестью – решив выменять у долионов на пленников хоть что-нибудь полезное: рыболовные сети, например.

– Ты не дрейфь, – Грагг неловко (непривычен был к этому делу) утешал Петровича: – Долионы – людишки неплохие, мелкие только. И вреда, соответственно, большого не причинят.

– Знаем, – монах почуял подвох: – Отрезать будут, как хохлы от борова: по кусочкам. Вы что же, дефолт по карточным долгам объявляете? Не по понятиям!

– Самому стыдно, – гигант зарделся. – Но и ты нас пойми: обнищали, дальше некуда. Да еще и прослыли злыднями… Не без помощи карликов, рыбий хвост им зад! Приходится соответствовать. Помните у Горького в пьесе «На дне»: Ваську с детства вором кликали – вором и стал. Занесло к нам каким-то ветром книжку. И про буревестника – уж очень живо написано, лепота! Только вот хоть ты мне поясни: что такое пингвин?

– Ах, – Обабков не мог не оценить редкую для античности начитанность. Он вообще-то был сдержан в суждениях, про других говорил обычно так: неглуп, но хорошо образован.—Надеюсь, к скале нас не прикуют? Мне жара противопоказана. Гипертония.

Грагг только развел руками. Потом пошарил в карманах:

– Вот, возьми крем от загара. Жена, покойница, дарила. Не моя, правда… – под космами великана заалел румянец.

Искушенный в передрягах Филон цеплялся за любой повод избежать надругательства:

– Если они хоть сколь-нибудь дорожат птицей, передай им, что у меня цирроз. И что за казни у вас тут распространены? Я думал, что это только для Прометея. Титан все ж…

– Передам, обещаю, – Грагг засобирался.– Однако мне пора. Сейчас за вами придет Пятчекк и… отведет, короче, к долионам. Прощайте, зла не держите. Будет богам угодно, свидимся.

– И на том спасибо, – Петрович утер скупую слезу.– Мы еще на свадьбе твоего сына погуляем, – пообещал он Граггу, сам в то не веря ни на щетинку.

Согнувшись сверх обычного, великан удалился.

Оргулис – этот сын петляющих горных троп – снова объявился пред очи: мол, здрассьте вам наше с кисточкой!

Вот-вот из-за скалы должен был выйти Пятчекк, которому предстояло обездвижить нехитрым способом поселенцев. Вот уж подобрал он камень для своего черного дела, взвесил его в ладони и выкинул второй, не такой пригодный. Тень его уже нависла у заворота скалы. Петрович воззрел вспугнутую им чайку…

– Работники не нужны? – вдруг спросил Обабков Оргулиса, посветлев лицом, словно только вот в этот миг обнаружил подле себя дорогого сердцу приятеля.

– Чего? – первым отозвался Филон.

– Чего? – повторил за ним висящий над пляжем морок.

– А того. Вместе будем строить! По шестнадцати этажей! Ты – камни таскать. Мы с Филоном – стены штукатурить. Зинка моя – девелопером. Лепота. Парадиз как есть! Только здесь этого никак нельзя. Нам туда нужно, – махнул Петрович к северо-востоку, где, по его понятиям, находился дачный поселок «Дубки». – Подкинешь? Ну, и во времени немножко. Для божества-то сущий пустяк?

Сложная гамма чувств отразилась на лице морока: решимость боролась с неуверенностью. Дымный рот перекосило, щеки дернулись, взгляд метнулся куда-то, ища поддержки.

– Один раз предлагаю, – подлил масла в огонь Обабков. Филон энергично закивал, осознав задумку.

Оргулиса буквально рвало на части. Тут он резко метнулся, всплеснул руками – и раздался какой-то далекий вой, все завертелось вокруг и вне – крабы, камни, нечесаные бороды скитальцев…

Булыжник ударил в пустой песок, подняв из него фонтан. Пятчекк обеспокоенно заморгал, тряхнул головой, подошел ближе, поднял булыжник. Тот с подошвы дымился.

– Эх, не в меру вмазал, – вздохнул гигант. – Уплющил в пыль, – и поплелся назад к своим делам, пришедшим за время службы к изрядному запустению.