Читать книгу "Новые аргонавты. Хулиганская повесть о путешествии"

Безымянная пустыня

– Это не «Дубки», – заключил, сплевывая, Филон.

Петрович ошарашенно смотрел перед собой и ничего не ответил.

В небе не болталось ни облачка. Сколько хватало глаз, вокруг простиралась холмистая пустошь, жидко поросшая выжженной до белизны травой. Сквозь нее обильно проступали каменистые горячие плеши цвета потертой кожи. Редкие деревья с прозрачной, не дающей тень кроной, споря с безжизненным пейзажем, пестрели легкомысленной зеленью. Плодами на них тут и там сидели крупные коричневые птицы – по виду, изнывающие от жары и презирающие саму жизнь на этой чертовой раскаленной планете. Где-то далеко, размытые горячей рябью, плелись на водопой сонные козы.

– Что за место такое? – не крепкий трахеей Обабков закашлялся от сухого воздуха. – Мы где?

– Бог его знает… – прогудел монах. —Ответствуй, проходимец! Куда нас занес?! – вопросил Филон незримого Оргулиса, отерев ладонью потную шею.

Тут же, в трех шагах, высохшую траву крутило в неподвижном воздухе, пригибая к земле. Морок точно был рядом, но виду не подавал, прячась со стыда: ни во времени, ни в пространстве куда надо переправить пассажиров он не сумел, бросив в какой-то случайной точке – до куда хватило сил. Если бы они знали, что морок спас их от верной гибели… Но они этого не знали и не могли знать.

Филон метнул в круговерть сандалией, достав ее из кармана. Над травой появилось вытянутое в макаронину лицо, в которое тут же полетела вторая.

– Ай!

– Отвечай, злой дух! Что удумал?! – самоуверенностью монаха можно было сокрушать стены.

«Если бы из таких армию собрать… – подумалось вдруг Петровичу. – Ан, нет: передерутся между собой. Ежели только банду…».

Преодолев сумбур приземления (довольно жесткого, к слову), все трое устроились под акацией, жидкая крона которой дарила хоть какой-то намек на тень. Ни листика на ветвях не шевелилось в стоячем воздухе. Было жарко как в драконьей пасти. Откуда-то несло горячим навозом – то ли страдающие несварением слоны, то ли стадо буйволов прошло недавно вблизи этого места.

Впору расплакаться от отчаяния, но слезы – лишняя влага, а воду в пустыне нужно беречь, если не торопишься стать чьим-то завтраком. Циник Филон было затянул песнь про крейсер «Варяг», но сам собою быстро заткнулся, не выдержав верхней ноты. Идти же по такой жаре, да еще не знамо куда, не было никаких сил. Сунувшись в один конец, вернуться б уже не вышло.

Оргулис, посланный на разведку, утешил товарищей тем, что выведал вдалеке полупересохшее русло с вялым ручейком под камнями. Где-то на горизонте блестело полоской море – а может и не море совсем, а дрожащий воздух выделывал со зрением фентиля. Никто ручаться за то не стал.

Петрович сохранялся оптимистом и сосал, оторвав, пуговицу, как то вычитал в молодые годы в журнале «Вокруг света». Филон то ли молился, то ли просто бубнил из вредности, нагоняя сон. Оргулис, уронивший трудную свою ношу в начале пути, парил над чахлым можжевельником в стороне, снова залетал в тень акации, а то и вовсе исчезал на какое-то время без причины и результата. Взялся было собирать новую кочку, но под грозным взором попутчиков бросил. Жара ему была нипочем, но морально морок страдал, чувствуя за собой недоделку. Перенести товарищей куда-то еще он больше не предлагал, да и они бы вряд ли согласились на новый эксперимент, претерпев такой конфуз вблизи старта. Брошенные на полпути, Петрович с Филоном даже не знали, в каком времени оказались, ни то, что где. Оргулиса было спрашивать бесполезно: календарям и географии он был непричастен, счету не приучен, жил по наитию и верил в приметы. Антинаучным типом был гражданин Оргулис, темнотой деревенской, говоря прямо.

Так прошел день. А на скором средиземноморском закате соловые от дремы и мучимые жаждой странники поднялись, чтобы идти к разведанному мороком руслу. Тот как мог отгонял в походе мошкару, используя во благо свою природную дымность. Насекомые, и впрямь, Оргулиса сторонились, стараясь облетать кругом.

Тем временем Ясон направлял корабль между скал, отдаляясь от полуострова Кизик, где еще теплым лежал пепел недавно погребенных друзей.

Команда была притихшей. Никто не пел, никто не травил похабщину со скуки. Только чайки, плеск воды, да скрип полусотни весел. События, произошедшие в ту злополучную ночь на Кизике, проняли самых черствых. Даже убежденный убийца Акакайос угрюмо сидел у борта, остервенело точил бывший в недавнем деле клинок, размышляя о чем-то. По обезьяньему лицу его бежали морщины.

Не то, чтобы не случалось со многими из команды убить недавнего собутыльника. Но на то должны были быть причины – хоть бы какая-то неприязнь, хоть спор за пуговицу, за девку, брошенное в спину черное слово. Но не так, чтобы, лобызаясь, расстаться, претерпеть от общего противника1919
  Аргонавты перебили большую часть шестируких, кидавшихся в них камнями. Те, что спаслись, ушли в далекие земли или постарались устроить свою жизнь наименее приметно. Повесть их горького существования достойна пера лучшего художника.


[Закрыть], а потом уходить все войско во главе с царем! На душе было погано. А хуже всех Ясону, который братался с царем Кизиком, а теперь, будучи капитаном, даже не мог показать свою досаду, явить слабину перед командой.

– Ну что, Ясон, – заговорил с ним первым Девкалион, – Зевс и Посейдон благоволят нам: небо чисто, море ровно как кожа на животе.

– Ты ведь умный муж, Девкалион. Скажи, для чего так вышло? – Ясон по молодости едва сдерживал слезы. Желваки играли на его лице.

– Не знаю. Смертным не дано знать о замыслах богов. Может, все в мире должно быть равновесно: мы избавили Кизик от великанов, и его царство заплатило за это свою цену. В любом случае, весы эти не в наших с тобой руках. Так было предначертано, и мы исполнили это.

– Предначертано? Кем? Почему? Я не хотел.

– Как и я. И все мы… Смирись, Ясон. Мы отправили наших друзей спочестями через Стикс. Они, я уверен, будут приняты как лучшие воины. А после мы встретимся с ними в Царстве теней. Ни ты, ни я не знаем, когда. Может быть, совсем скоро. Радуйся же, Ясон, что не в этот миг!

– Ты мог бы уговорить и мрачного горбуна Гефеста, – впервые за последние дни Ясон улыбнулся.

– Воздержусь от этой чести, – теперь уже улыбался Девкалион. – Боюсь, мне не понравится, что он со мной сделает, если я заговорю с ним. А вот с Афродитой я бы перекинулся парой слов!

– Тогда постой в очереди, несчастный, – хлопнул его по плечу Геракл, приосанившись женихом на свадьбе.

– Ты, Геркулес, похож на выломанный ветром кусок скалы. И мозгов в тебе столько же. Если только на твоей голове не устроит гнездо баклан: тогда хоть что-то разумное там окажется.

Геракл хохотнул и стукнул кулаком по нагруднику:

– Это грудь настоящего героя. А баклана засунь себе в…

Все, кто был рядом, невольно расхохотались, представив себе этот злоключительный процесс. Кто-то сквозь смех посочувствовал обреченной птице.

От сердец отлегла печаль. Молодость не терпит горечи долго, сплевывая ее на песок и идя дальше. В глазах заплясала еще недавно спрятанная радость. Кто-то первый затянул песню и ее сразу же подхватила вся команда. Впереди ждали подвиги, золото, поцелуи!

По правую руку виделся в дымке берег Мизии. Арго лег на курс к суше, чтобы пополнить там оскудевшие запасы.

ХОР

Пристав ко скалам Мизии далекой,

Арго качался в голубой волне.

Геракл искал весло, стоянки вне.

Гилас похищен нимфой ясноокий —

И Полифем вопил о краже той.

Меж тем Арго ушел, остались трое,

Забытые за сборов суетой.

Главк объяснил, что не велико горе.

И славный экипаж продолжил путь!2020
  См. Н. Кун «Легенды и мифы Древней Греции».


[Закрыть]

Товарищи по несчастью плелись почти до рассвета, запинаясь о спутанные колючки, каждую секунду ожидая нападения диких зверей, от вытья и шорохов которых на загривке вставала дыбом утраченная в ходе эволюции шерсть. Ночь вокруг сделала и без того огромную долину бескрайней. Петрович казался себе муравьем на Красной площади, который спешит убраться подальше до начала майского парада. Оргулис то маячил рядом белесым дымом, то куда-то девался, возвращаясь с неожиданной стороны.

Направление путники держали по горящим в сочленениях созвездий далеким светилам —ориентирам в старые времена ненадежным, произвольно кочующим по небу. Тот же Стрелец, ищущий утешения у Девы, и сама она, сулящая известные дары в фантастическом завораживающем танце – мелькали то тут, то там в своей вечной борьбе-союзе мужского и женского. По счастью, хотя бы Большая Медведица была слишком ленива, чтобы шататься туда-сюда: ее огромная туша простиралась посреди неба, даже не поворачиваясь к снующим вокруг медвежатам. По ее левому уху скитальцы продвигались к реке, то и дело оступаясь среди вырытых в бесплодной земле нор.

– Да когда ж это кончится?.. – сетовал Петрович, припадая с хрустом на правую ногу.

– Бог, чай, поможет, скоро выйдем к воде… – ободрял Филон, накренившись как ладья влево.

Две пустынные лисицы метнулись из-под самых ног, заставив сердце екнуть о сандалии.

И тут Филон с шумом скатился по камням, громко ухнув от неожиданности словно гигантский филин, проглотивший петарду. Петрович бросился удержать его, и тут же сам сорвался вниз с осыпающегося склона. Пролетев кувырком несколько метров, остановился он лишь в самом низу, больно ударившись коленом о булыжник.

Чувство прохлады и близкой воды победило неловкость общего положения: не думая ни о чем больше, Обабков окунулся по плечи в реку и пил, закашливаясь, кажется, целую вечность. Кто-то рядом с ним громко плескался и чавкал с нескрываемым удовольствием. Крепко воняло псиной.

– Филон! С тобой прямо неприлично выходить в общество, – наконец высказался Петрович.

– Чего это? – сзади отозвался монах.

При этом хлюпанье и возня не прекратились. Кто-то невидимый, оступившись, сдвинул со стуком камни и басовито рыкнул как пес во сне.

Петрович, возопив, отскочил назад и всем телом налетел на куст, создав кошмарный переполох среди ночевавших в нем птиц. Целое облако пернатых с шумом поднялось в небо, проклиная приматов. Петрович лично был назван идиотом на множестве неизвестных языков.

Видимо, от случившегося бедлама совсем рядом кто-то, тяжело дыша и порыкивая, взобрался прыжками на крутой берег и сгинул в пустыне, не предъявив паспорт. Тут же и в другой стороне раздались спешные шлепки по воде. Что-то большое отряхнулось и с рыком исчезло на другом берегу.

– Кто это был?

– Львы, – буднично ответил Оргулис.

– Бл…

– Что?! – сдавленно возопил Филон.

– Тсс…

– Лев?..

– Ну да.

– Тсс…

– Ты видел и не сказал нам о целом хреновом льве?

– Их только что было шесть: лев и пять взрослых львиц. Кажется, они вас испугались.

– Шесть львов?! Бл… Бл… Бл…

– Оргулис, ты полный…

– А что? Что?!

– А ничего!

– Тсс…

– Они могли нас сожрать!

– А…

Когда забрезжил рассвет, два товарища сидели под навесом узкого каменного балкона, стараясь не шевелиться и дышать через раз, чтобы… Страшно подумать! Они проковыляли дюжину километров ночью по пустыне, в которой расхаживают целые прайды львов. И даже спугнули нескольких с водопоя. Если в мире есть равновесие, то два заброшенные невесть куда идиота были теперь в неоплатном долгу у Судеб. И расплатиться им за свое невероятное везение пришлось гораздо раньше, чем оба на то рассчитывали…

Петрович, с трудом переводя дыхание, бил киркой в камень. Более примитивного инструмента ему еще не приходилось видеть. Грубое литье, дурной металл – не пойми какой, с горем пополам примотанный к рукояти. Сердце старого заводчанина сжималось с досады на криворукого мастера, делавшего оснастку для шахтеров.

«Поди, такой же невольник, за миску жратвы надрывающий пуп в долине», – вздохнул Обабков, оступаясь в едкой оранжевой луже. Вода натекала со стен, пропитавшись какими-то отвратительными солями, от которых кожа на ступнях лопалась и ныла, не зарастая. Потолок нависал над самой головой, едва укрепленный кривыми как цыганская судьба корягами. В забое царил запах химлаборатории, устроенной в общественном туалете. Поначалу от него свербело в носу и глаза слезились, но за пару недель стерпелось.

Рядом суетился мелкий костлявый эфиоп, больше мешаясь под ногами, чем делая свое дело. Петрович кричал на него, чтоб отвалил, но тот лишь пялился, разевая беззубый рот, и пищал: «Джабаль2121
  Так арабы и эфиопы называли обитателей горных районов Йемена.


[Закрыть]! Джабаль!».

– Какой, на хрен, джабаль?! – орал на него Обабков, замахиваясь киркой.

Чернявый отскакивал на два шага и зло лаял: «Кац2222
  Титул наместников некоторых эфиопских областей.


[Закрыть]!». Петрович считал, что его ругают евреем и выдавал ответную тираду крепким черноземельным матом, в котором все имели всех до шестого колена и всеми способами. Эфиоп от таких объяснений замолкал и какое-то время не появлялся, прячась в тени за балкой – черный на черном как гоголевский черт, он растворялся в подземелье, не успеешь моргнуть. «Еще пырнет сзади… – оглядывался с опаской Петрович. – Клещ досадливый».

Света фонаря хватало ровно на то, чтоб выхватить из темноты узкое пятно, в котором маячила широкая грязная истерзанная плетью спина. Третьим был безгласый косматый варвар на голову выше Петровича с шеей толще его бедра. Круглые глаза его на выпуклом бычьем лице плавали как сырые яйца, ручищи в шрамах, гниющая под коленом голень крепко перетянута ветошью. Дряблые щеки и вся кожа варвара свисали, будто вареные или кроенные с запасом. Наверно, содержимого в этой шкуре за время, проведенное под землей, значительно поубавилось. Сколько тот находился в рабстве, понять было невозможно. На расспросы варвар только мычал, добавляя сходства с быком, язык его был вырван. По всему судя, волю мужик утратил до основания – то ли не было ее вовсе, то ли отшибли по жизни, чему, судя по его виду, удивляться не приходилось. Стоило махнуть рукой или позвать к себе, тот шел, глядя под ноги, не сопротивляясь и не требуя объяснений.

Где-то там наверху, недалеко, возможно, от криворукого литейщика, тачающего никчемные кирки, Филон, подобрав рубаху, таскал корзины руды с отвала.«Эх, друг любезный! Раве такого конца заслужили мы?» – сокрушался в сердце Обабков, продолжая колотить известняк в подземелье.

Петрович не был гладиатором или сколько-нибудь кровожадным субъектом, не замечались за ним и приступы непослушания. Митинги он наблюдал в новостях, о Спартаке читал в школе, защитников гражданских свобод недолюбливал за шумливость. Но, загнанный в глухую нору, из которой (не нужно становиться пророком) был только один выход – в широкий ненасытный ров, куда сбрасывали умерших… Благодарю покорно! Он не раз видел его со стороны и вовсе не собирался посетить лично. Под спудом обстоятельств все более и более нарождался другой Обабков – уже не тишайший Лева, но Лев с большой буквы, хотя и траченный молью. Петрович собрался бежать!

В соучастники он тут же определил напарника-варвара, которого так и называл: Вар. Эфиопа же записал в ренегаты и на всякий случай шуганул его покрепче, добавив пинка под зад – так, чтобы визгливый леший держался как можно дальше. Убить его не поднялась у Петровича рука. Да и самого бы его схватили и засекли тут же: раб – чужое имущество, портить его другому рабу не позволено.

Охраны было столько, а невольники так скудно кормлены, что хозяин даже не тратился на кандалы. Каждый раз, проходя мимо плеши со столбами, Обабков видел очередную расправу. Быть просто повешенным можно было считать большим везением. Скучающие надзиратели развлекали себя с немалой находчивостью. Думая об этом, Петрович невольно морщился.

К сумеркам ближе выволочив из забоя очередные носилки с камнями, Петрович и Вар смешались с толпой рабочих, идущих к карьеру, где мыли с грехом пополам золото в речном притоке. Туда злодеи определили Филона, и Обабков питал надежды своего друга увлечь с собой.

Получится, так получится… Говорят же, что лучшие рабы – рожденные в неволи. Петрович был рабом отвратительным: волю он видел шестьдесят с лишним лет и остаток дней проводить, горбатясь на какого-то грека, которого и на свете-то уже не должно было быть, не собирался.

«Что со мной, что без, а дефолта им, одно – не избежать» – вертелось в голове обрывками новостей.

…опуская подробности этого детектива, скажем, что на рассвете следующего дня все четверо: диссидент Петрович, отощавший, но не тихий Филон, Вар со своей опухшей ногой и доносчик-эфиоп лежали распростертые и нагие на плоском приметном камне вблизи карьера. Ноги и руки их были надежно прикручены веревками, а тела выставлены на расклевание птицам. Вещи приговоренных были рачительно собраны, чтобы послужить еще многим. Не оставлен даже бинт на гниющей ране варвара.

– Ироды! Отродье! – бесновался Филон, царапая пальцами веревку, отчего толку, скажем, было нисколько.

Петрович молчал, нахмурив лоб. Посреди него лиловела здоровенная шишка: охранник заехал туда дубинкой, когда беглец высунулся из-за камня. В том-то и случилась оказия: это только в шпионских фильмах герой высовывается из-за угла, выясняя – чисто ли место? можно ли бежать? В реальной жизни хлебало, высунутое наружу, видно за сто шагов и ни с чем его не перепутать. Тренированной рукой любопытный отправляется в первородное бессознательное состояние за полсекунды, куда Обабков и отлетел в сиянии угасающих звезд.

Вар мычал что-то неразборчиво. Непонятно было: огорчен он, испуган или рад своему новому положению. Если бы и рад, то никого этим не удивишь. Эфиоп вертелся ужом, вереща на всю округу за четверых. Кроме понятных неудовольствий его подмывало чувство глубокой несправедливости мироустройства: все же сам он никуда не бежал, и даже напротив – способствовал пресечению, вовремя донес, а вот, тем не менее, лежит тут растянутый как лягушка у лаборанта, ожидая конца со всеми вместе.

На краю камня с приговоренными приплясывала команда грифов, поджидая, когда можно будет накинуться. Ужо слишком живыми они казались для немедленного броска и к расклеванию по суду пернатых не годились. Приходилось ждать. Один было сунулся к ноге Филона, но получил солидный тычок в ноздрю. Впрочем, мелкое недоразумение настроения падальщику не испортило: он вспомнил, что лошадь следует обходить с головы, какой бы дохлой она не казалось.

На горизонте возникла черная быстро увеличивающаяся точка. Вскоре у нее отрасли два крыла и шея… Очень больших крыла, и очень длинная шея, приделанная к чертовски массивной туше. Тот самый гриф, что был слишком увлечен охотой, мгновенно превратился в пучок окровавленных перьев. То, что возвышалось сейчас над головами узников, не значилось ни в одной книжке по орнитологии. Потому что бегемоты, носороги и бизоны – это не птицы! Да, именно поэтому. И еще: такая штуковина ни в коем случае не может летать.

– Пэмээхээ, – прогудел ни с того ни с сего Вар.

– А? – Петрович не сводил глаз с нависшего над головой клюва, напоминающего ковш экскаватора.

– Пэмээхээ, – повторил варвар.

– Прометей. Он говорит: «Прометей», – перевел слова безъязыкого Филон. Вар радостно закивал, долбясь затылком о камень.

При упоминании имени титана орел встрепенулся, обдав всех четверых облаком горячей пыли. Гигантский коготь прорезал в камне глубокую канавку у самого уха Петровича. Он очень постарался не закричать… Из этого старания вышел пшик! – Обабков завопил как паровозный гудок перед Анной Карениной. Птица услышала столько брани, сколько, вероятно, не почерпнула бы за столетие от благородного мучимого ею Прометея.

– Пэмээхээ! – восклицал варвар, приводя орла в замешательство.

Если бы вам навязчиво напоминали о надоевшей работе за десертом… Возможно, гигантский орел, сам бывший невольником назначенной Прометею казни, ощущал примерно то же. Легким движением когтя, чуть не стоившим всем четверым конечностей, он разорвал путы и с добычей поднялся в воздух.

ХОР

О, человек, презревший тяготенье!

Сын ползавших во тьме, не знавших света —

Одно твое лишь робкое хотенье

Суть жизненной игры и суть предмета…

– На хер хор!!!

Облако2323
  Я не буду пояснить Вам, кто был этим слепящим облаком. Если не догадались – закройте книгу и считайте, что мы с Вами не знакомы.


[Закрыть], облепившее величественного орла, летящего к своей царственной жертве, было столь невыносимым, липким, навязчивым, безобразным, что тот бросил свою ношу над морской гладью…

– Эй! Старый дурень! Лови конец!

Где-то над головой молодой задиристый голос вырвал Петровича из гибельного оцепенения. Он открыл один глаз, ожидая увидеть страшное. Но страшного не случилось. Только глаз немедленно залило водой, от которой зверски щипало.

– Брр! Черт возьми! Тифий! Прекрати хлестать меня по лицу веревкой!

Петрович отстранился от брошенного каната, и привычно взобрался на борт, цепляясь за висящие до воды петли.

У царя бебриков

Избегая быть утомительным как в сухих наставлениях, так и в описании необузданных пиров и потасовок, позволю уклониться от повести о славной битве Полидевка с Амиком – царем бебриков, населявших Вифинию. Отдавая должное и пр. и пр. искусству боя, отваге и крепости устоев сына прекрасной Леды и Громовержца, отмечу лишь вслед за древними авторами, что Амик был повержен, люди его претерпели урон, имущество конфисковано. Завершилось побоище пиром аргонавтов, праздновавших очередную победу – к цели путешествия отношения не имевшую, но вполне героическую и заслуженную (тем паче, не они начали (вроде бы, так и было (точно не они))).

Да, отметим, что погоды в те дни стояли славные и никто из аргонавтов простужен не был, лишь Пеанта сразила зубная боль, Тесей страдал умеренным несварением, а Нестор наступил на морского ежа, когда купался.

Злой язык обмолвится невзначай, что автор де подкуплен летописцем, сопровождавшим экспедицию Арго, дабы за последним осталось первенство изложения… Оставляя открытым вопрос о неподкупности автора как такового, укажем что в данном случае подозрения напрасны: никаких просьб и посулов от проныры старика Ли (увы!) не поступало.

За сим отправимся вместе с командой Ясона к берегам Фракии, где обнаружим новую порцию приключений.