Читать книгу "Новые аргонавты. Хулиганская повесть о путешествии"

Сектанты

Обрадованные удачной сделкой, друзья направились к площади. Как известно, кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая. Но, к несчастию, – без перил. Подгулявшие сваты, сами того не замечая, выписывали такие кренделя, что им мог позавидовать гонный заяц.

– По-моему, мы уже здесь уже были, – бормотал монах, остановившись в который раз по нужде. – Лужица сия мне знакома.

Петрович терпеливо ждал и что-то прикидывал в уме.

– Слышь, Филон, мой кобель дорогу по мочевым точкам находит, от того и метит почем зря. Не иначе.

– Знамо дело – собака. Собака не птица. Птица, она сверху все видит. А вот рыба, та, хоть зарежь, хоть завяль, супротив течения идет. Даже если гнездо позади. Великое в том таинство. Или черепаха… – не закончил он мысль и прервался: – Ну что, идем? Малой, небось, заждался.

Монах резво взял с места, его накренило, словно корабль боковой волной, и понесло, забирая влево. Петрович пристроился в кильватер, уйдя в себя и уповая на случай.

Из встречных чаще попадались бездомные псы. Филон приставал к ним с расспросами. Ленивые южные твари отмалчивались, а один даже презрительно фыркнул. В ответ монах так его облаял трехэтажным, на что псина от смущения покраснела и, поджав хвост, умчалась кривыми переулками засыпающего города.

– Не беда, – испортить настроение Филону не смог бы и докучливый пристав, – с’риентируемся по звездам. Вишь, мерцают?

Впереди, действительно, поблескивали огоньки. Попутным ветром сваты вперились в самую что ни есть сердцевину, ибо то были костры, расположенные кругом. В центре магической геометрии просматривались разнокалиберные молчаливые кочки. Монах попытался оседлать ближайшую, но она выпрямилась и оказалась человеком в просторном балахоне с капюшоном на все лицо.

– Лика твоего не зрю, но встречи я безумно рад, – Филон театрально расшаркался.– И пусть ты всего лишь тень отца Гамлета, али еще какой достопочтимый призрак, осмелюсь вопросом ничтожным потревожить тя: как пройти в библиотеку, что на площади расположилась? На сон грядущий книгу желаю почитать. И мой верный спутник – тоже, – Петрович кивком подтвердил.

Незнакомец махнул широкими рукавами. Кочки вокруг них встрепенулись и приблизились. Всполохи костров высветили очертания то ли согбенных старух, то ли урок на корточках. И все до единого в одинаковых балахонах…

«Что за напасть? – у Филона екнула поджелудочная.– Уж ни происки ли Оргулиса?» Монах впервые пожалел, что с мороком был груб.

– Впрочем, коли вы ответить затрудняетесь, мы и сами найдем. Петрович, айда!

Руки-крылья взмахнули еще раз – кочки взяли друзей в кольцо.

«Ну, погоди ж ты!» – Филон решительно обратился к испытанному средству. Скользя дрожащими пальцами по шнурку, он выудил из-за пазухи нательный крест и навел на недругов, словно орудие главного калибра: «Сгинь нечистая! Что б вам пусто было!»

Группа захвата не дрогнула – напротив, дыхание преследователей стало ощутимей.

«Луком закусывали, – отметил по привычке Петрович, – чачу…»

– На миру и смерть красна! Русские не сдаются! Отведайте, изверги, силы богатырской! Испугали ежа голой жопой! Три куста крыжовника тебе туда! – монах широко расставил ноги, подбоченился.– Эх, жаль Ли нас не видит. Такой подвиг китаец проморгал! Сказка, не подвиг.

В рядах вражеских возникло замешательство. Еле различимый шепоток «Китаец, китаец, Ли, Ли…» испуганной птицей метался промеж огней. Наконец он угомонился и материализовался во вполне уместный вопрос, который и был задан предводителем первородного ку-клукс-клана:

– Вы знакомы с господином Ли?

– Ха!

– С китайцем?

– Ха!

– Небольшого росточка, кожа с желтизной?

– Ха! – Филона со страха заело (что со стороны звучало вызывающе).

– … как и его поучительные вирши, – пришел на выручку Обабков.– Товарищ Ли у нас штатным писарчуком служит. Пока справляется…

– Что ж вы раньше-то молчали? – главный полез обниматься. – Подельники господина Ли – наши подельники. Давайте знакомиться: Рябой. Извините, подлинные имена и лица крупным планом только для посвященных. Прошедших, хе-хе, обряд инициации, так сказать. Хотя, насколько я понимаю, это не за горами – одна из требуемых рекомендаций у вас, положительно, в кармане. За второй дело не станет.

Образованный в оккультных науках Филон полез в карман и нащупал предмет инициации:

– Мы пока стажеры… Кандидатский стаж отрабатываем…

– Ну-ну, не скромничайте. По всему видать, пройдохи вы еще те.

Сомнительный комплимент не перестает быть комплиментом – монах улыбнулся и лукаво подмигнул: а то! Потеплевшая атмосфера располагала и недвусмысленно звала: «К столу!»

Как верно идентифицировал Обабков, сектанты забавлялись виноградной водкой в купе с зеленым луком (картофель и селедка в меню не присутствовали, а жаль… – прим. автора).

Поговорив для приличия о бабах, Рябой невзначай поинтересовался:

– А много ли товару на корабле?

– Для кого и подвиг товар, – уклончиво ответил монах.

«Конспираторы» – уважительно заквохтали бывшие «кочки».

Интерес к промыслу аргонавтов рос как на дрожжах. Известно, что ключ к любой тайне покоится на дне бутылки, и сектанты вина не жалели.

– Продавать, аль менять будете? – прощупывал главный.

– Будем посмотреть… – крепкий на рану Филон сложил пучок закуски вдвое, расточительно посолил и отправил в рот.– Дубленки, шубы у вас по-прежнему шьют?

– Разве на экспорт, – Рябой отодвинул солонку на край стола.– Правда, детэкс выписываем…

– С сырьем как? – включился Петрович.– Поставщики не подкачают?

– А куда они на… денутся? Из колеи-то? – ухмыльнулась самая безобразная «кочка».

– Что, огнедышащие быки пропахали? – начитанный Обабков закурил беломорину с фикусовой начинкой и пустил ехидному дым в прорези для глаз.

– Они, родимые, – сектант мерзко чихнул.

– В доли, значит. Разумно, – Филон одобрительно кивнул.– Китаец сказывал, будто у вас бараны цвета спелой пшеницы водятся… Брешет?

Суслик, почуяв беду, прячется в норку, белка в дупло, злоумышленник ложится на дно. Сектанты натянули капюшоны по самое не балуй.

– Что-то дождь собирается, – Рябой потянул ночной воздух. – Пора.

Затушив по-бойскаутски костры, сектанты растворились в предрассветном тумане.

– Эй! – окликнул монах.

Последний из них, не успевший раствориться, опасливо обернулся.

– Невесты-то, скажи, водятся у вас?

– А то ж! – и туман поглотил его с головой.

– Поможешь?

– Неа, – ответил туман.

Друзья враз вздохнули.

Выходило, что предприятие сие не столь лаконично, как последнее слово подсудимого.

Вариантов было три:

№1. Вы хотите невесту красивую и богатую.

Претендентки сгоняются толпой на площадь. Вы пускаете вверх стрелу с розовым бантиком. На кого она упадет, та и ваша. Стреляете до тех пор, пока не попадете в наследницу богатого рода. Стрел уйдет уйма, зато все честь по чести.

Далее идете войной на семейство будущей жены, дабы в случае победы, взять ее в полон вместе с богатством. Рискованно, муторно, но доходно.

№2. Вы согласны на непривлекательную и бедную.

Претендентки сгоняются толпой на площадь. Вы пускаетесь в бега. Которая вас догонит, та и ваша.

Далее идете к тестю договариваться о размере отступных. В случае достижения компромисса, обряд похищения превращается в пустую формальность.

№3. Вы согласны на все.

Челночная дипломатия. Кулуарные переговоры. Двойные стандарты.

Похищение сводится к обмену по принципу «всех на всех».

Рассуждения наших героев сводились примерно к следующему.

Гражданин Обабков не мог жениться на иностранке, чтобы не задеть самолюбие соотечественниц. Тем паче, что на злополучном острове никогда не слышали слово «теплица» или «парник», агрокультура холодоустойчивых сортов озимого чеснока пребывала на досадно низком уровне, где обретались и познания в области высшей математике, а редьку, редьку! вкушать перед свиданием считалось дурным тоном. Нет, положительно, местные обольстительницы Обабкову не подходили.

Филон связывать себя матримониальными узами тоже не собирался. Монах в глубине души еще надеялся побороться за должность первосвященника, коя предусматривала обет безбрачия (как и монашие житье, впрочем, но еще строже).

– Женим хоть малого, раз к тому пошло, – решили друзья.—По третьему варианту. Ибо для первого раза ему и сие в подарок.

Наутро знакомая рыночная площадь вновь обрела памятный горожанам атрибут – бочку. На ней красовалась впечатляющая надпись: «Черный ящик».

С этого своеобразного пьедестала умытый и причесанный Петрович обращался к прохожим с заманчивым предложением:

– Кто невесту нам предложит, к ней в кровать сюрприз уложит!

Филон, с плакатом «АКЦИЯ», вторил скороговоркой:

– На дворе растет трава, на траве лежат дрова! Торопись, народ честной, наш сюпризик не простой!

К полудню набралось с полдюжины соискателей. Организаторы записали адреса и, оставив малого дожидаться в бочке, отправились свататься.

Первые пять домовладений они прошли, не останавливаясь, ибо угрюмые щербатые фасады к празднику не располагали. Последняя двухэтажная фазенда красноречиво говорила о зажиточности и рассудительности тех, что обитали внутри.

Хозяин, пожилой кавказец, встретил гостей приветливо, можно сказать – радушно. Первый час говорили о погоде, второй о видах на урожай, третий о политике, четвертый – каждый о своем.

Когда подали пахучий чай, захмелевшие сваты вспомнили о цели визита.

– Покажи товар, купец, – Филон – хранитель народный традиций, плотоядно улыбнулся.

– Это мы запросто, – хозяин улыбнулся в ответ. – Извольте на женскую половину. Но, чур, одним глазом, а то второй выколю кинжалом.

Сразу за порогом, в центре украшенной толстыми коврами комнаты стоял перевернутый на попа богато инкрустированный ящик.

– Вот! Любуйтесь! От сердца отрываю. Верите, а? – потенциальный тесть всхлипнул и полез за платком, – Один растил. Верите, а? – высморкался он, продолжив:– Семнадцать зим глаз не сомкнул. Верите, а? —рука его легла на рукоять кинжала.

– Верим, – дружно воскликнули сваты-парламентарии.

Остаток вечера посвятили условиям обмена. Сделку скрепили крепким рукопожатием и заверениями в искренней любви и уважении к национальным традициям.

– Товар возврату не подлежит, – напомнил сердечный хозяин.

– Взаимно, – согласились сваты и поспешили обрадовать малого.

Отшельник Кикос

В один из дивных бархатно-синих вечеров Арго встал на якорь в бухте одного из многочисленных островков. Был он, как и многие, скалист и необитаем. Ни одного огонька на берегах не виднелось, как и манящих взгляд угловатых пятен домов, вырезанных лучом по склонам.

Ранним утром небо уронило на море дождь, после которого из-за скал наконец выбрался шар солнца, бывший уже на приличной высоте. Отдыхавшая в ночь команда высыпала на палубу, чтобы получше рассмотреть окрестности. Кефал отвязывал от борта лодку, которую Арго тянул за собой на фале.

Сколь же велико было удивление аргонавтов, когда непримечательный утес в сотне шагов от берега и двадцати от корабельного носа оказался вполне обитаем: помимо вездесущих чаек и крабов, составлявших сплошь население подобных, растущих из воды зубьев, его вершину абонировал тощий отшельник неопределенного возраста и отталкивающей наружности. То, что вкруг скалы плескалось бирюзовое чистейшее море, на островитянина никаких действий не возымело – был он чумаз как егерский сапог и напоминал болотную кочку, насаженную на корягу. Ко всему человек сей обрел прибежище на сосновом неструганном столбе с узкой шляпой гриба площадкой наверху, где находился безвылазно, палимый солнцем и терзаемый бурей. Что пил и чем питался безумец, стоит ли задаваться…

В данный момент изгой-столбник на чем свет сквернословил, обращая свою хулу в сторону вставшего на рейд корабля и его команды, их матерей, бабок до седьмого колена, теток и сестер (при наличии), и весь женский род любого свойства.

– Ты чего орешь?! – зычно вопросил Филон, отводя руку лучника, изготовившегося было к стрельбе.

На это монах получил порцию отборной брани со столба и даже один неприличный жест. К несчастью, отшельник отчаянно шепелявил, так что не все из сказанного удалось разобрать. Многое Ли так и не записал. Однако, изъян речи добавлял последней немало резвости, достойной театральных подмостков и вообще – лучшего применения. Бранился столбник самозабвенно и громко. Чайки кружили над утесом, и крики их смешивались со словами, создавая последним удачный фон.

Духовное лицо, взвешенное в своих порывах, на небольшое время задумалось, стоя в исподнем на корме судна, а затем окатило хулителя столь выверенной и убийственной для самолюбия тирадой, что отшельник заткнулся на две минуты. Видимо, комкал поплотнее ответ. А, может, что вернее, запоминал преподнесенный урок, переваривая услышанное.

После отведенного на «брэйк» времени отшельник повторил энергичный выпад, едва не сверзившись со столба, превращая происходящее в сказочную сцену дуэли волшебников, кидающих друг в друга заклинания между башен. На просмотр премьеры выбралась уже вся команда и даже выскочил из трюма петух, чудом освободившийся от пут. Петрович, влезши на борт после моциона, улыбался, качая головой в стороны, словно говоря: «Ох! Не к лицу такой лай приличному человеку… Но, куда ни пни, как хорош, стервец! Каково слагает?! Звезда!»

Филон терпеливо выслушал ответ стороны с утеса и даже кивнул солидно, как бы оценивая качество броска. По всему видно, отшельник в его глазах заработал стараниями твердую четверку, хотя и со скидкой на недостаток практики.

Монах в свою очередь собрался, подтянул пояс на рубахе и откликнулся колоколом средь бубенцов. После такого добавить что-то весомое было уже немыслимо! Взлохмаченный островной хулитель, хоть и жил нетопырем на насесте, но победу Филона осознал и сдержался, поводя носом, от ответной тирады.

Побежденный слез со столба и жестами показал: «Хочу к людям». Вид его при этом был жалок. Герои от сочувствия к бедолаге и любопытства пустили к утесу бот.

Столбник оказался купцом по имени Кикос, сосланным за обман и склочность самим Гермесом, выдав тому сдачу обрезанной монетой и отказавшись ее менять на целую. Под конец зарвавшийся торговец даже посмел обозвать божество обидным словом, хлопнув перед тем дверью.

За этот проступок он был наказан трижды: сидением на столбе, бессонницей и невозможностью сказать никому ни слова, кроме ругани, доставалось от которой всему вокруг – крабам, птице, скалам и даже небу, за что не единожды в отшельника била молния. Так должно было продолжаться до тех пор, пока кто-то не превзойдет его в этом малопочетном искусстве.

А что до обрезания монет, то, со слов торговца, надоумили его к тому жена с тещей, изводя упреками в худой торговле. Никто бы не удивился последнему, узнав, что торговал Кикос щипцами для чистки креветок в захудалой горной деревне, где не знали даже о вилке. Гермес, питавший страсть ко всему новому, купил таковые из чистого любопытства. Говорят, они до сих пор валяются где-то на Олимпе, не пригодившиеся даже щепетильным в кулинарии богам.

Божественное вмешательство

Если бы вы достаточно сильны воображением, чтобы представить море пурпура, миллионы мраморных колонн, километры серебристого шелка и двух женщин, в красоте и могуществе своем не отличавших Голливуд от привокзальной закусочной – значит вы получили кое-какое представление об обстановке, в которой вели беседу Гера и Афина-Паллада.

И говорили они средь сияющего бессмертия о некой раскрашенной щепке, несомой судьбой к Колхиде – пристанище неутомимых аргонавтов, истинным бриллиантом среди которых был юноша по имени Ясон, так интересовавший богинь. (Мы начали свою запись где-то на середине беседы, так что не взыщите, если упустили что-то интересное…)

– … ему потребуется помощь, – сказала Афина-Паллада, подставляя руку огромной желтоглазой сове, неуклюже идущей на посадку.

– Согласна с тобой, Афина, – ответила та, что звалась Герой.

Сколько имен и обликов у богинь, знают только они сами и вольны распоряжаться ими по своему усмотрению. Мудрые боги, их мужья и братья, только отмахиваются от таких вопросов, продолжая разбрасывать вокруг молнии или усмирять титанов. Что толку пересчитывать туфли в дамском гардеробе? – все равно собьетесь со счета на двадцатой паре. Лик и плечи сиятельной Геры были оттенка молодой луны, а нос, согласно минутной прихоти, шутливо вздернут. Афина-Паллада блистала бронзовым загаром и лицом каменного совершенства. Немного портила впечатление сова, которую бы неплохо было пропылесосить, но лишь самую малость.

– И при том нам не должно делать все за него, – Афина-Паллада откинулась на спинку резного кресла.

В ее руке оказался обсидиановый кубок, наполненный ароматным нектаром. Претензии на счет аляповатого бумажного зонтика можете предъявить тому, кто его придумал, ибо зонтик торчал из кубка.

– Совершенно неуместно и даже разрушительно для грядущих событий, – кивнула Гера, неизвестно что подразумевая под этим. У ее собеседницы, однако, вопроса не возникло. – Ему поможет женщина.

– Женщина?

– Да, я уверена, что в таком тонком деле только женщина может все устроить.

– Это разрушит ее собственную судьбу, – отметила Афина-Паллада, но в голосе ее не звучало сочувствия.

– Да, разрушения будут даже большими, если у них зайдет слишком далеко, – констатировала Гера абсолютно бесстрастно.

И вы ошибетесь, если предположите, что дело тут в пророческом даре, который, безусловно, свойственен божествам: бесконечное повторение истории, которое они наблюдают, является не менее твердой почвой для выводов на будущее. Особенно, когда дело касается отношений женщины и мужчины.

– Тогда обратимся к Афродите. Ей придется это по нраву, – сказала одна из богинь или обе сразу – слуху смертного было не разобрать.

Вскоре разговор продолжился в будуаре размером с континент. Каждая полоска света здесь обладала собственным соблазнительным ароматом и даже тени (особенно тени!) обжигали томительной страстностью.

Среди этого неописуемого великолепия на маленьком мягком пуфике сидела прекрасная Афродита, расчесывая гребнем пшеничные вьющиеся пряди. На золотой трон рядом была свалена куча туфель, еще раз подтверждая, что возможность выбора порождает большую путаницу. Лицо богини выражало досаду: к ее новому платью ничего не подходило. Само платье висело тут же, перекинутое через подлокотник трона. Сочно-малиновое. С золотой оторочкой.

– Приветствуем тебя, прекрасная Афродита!

Гостьи, влетевшие по воздуху, ступили на ворсистый податливый ковер тысячи оттенков, узоры на котором двигались в нескольких измерениях – так что смотреть на него обычному человеку было бы весьма небезопасным для психики. Скажем лишь, что основной орнамент имел бурную морскую тематику, которой каким-то непостижимым образом удалось придать эротизм.

– Здравствуйте, дорогие подруги! – ответила хозяйка.

Гера выразительно и с сочувствием кивнула на гору разноцветных туфель всех мыслимых фасонов:

– Так сложно подобрать пару… – признаемся, фраза прозвучала неоднозначно.

– Да, увы… – вздохнула Афродита.

Афина-Паллада на этот счет хранила бесстрастное молчание.

– Нас привело дело, которое касается одного смертного юноши, – продолжила Гера. Афродита еще раз вздохнула, словно говоря: «Как всегда, как всегда…», – и девушки, помощь которой ему весьма понадобиться.

Затем богини рассказали Афродите свою историю и попросили ее о помощи: Медея (именно так звали девушку) должна была столь сильно полюбить Ясона, чтобы помочь ему, отринув свою семью.

Богиня любви и красоты хлопнула три раза в ладоши. Ровным счетом ничего не произошло, только сова, сидящая на плече Афины-Паллады встрепенулась и открыла глаза, едва не сверзившись на ковер.

Афродита похлопала еще немного, а затем с силой бросила куда-то подвернувшейся под руку туфлей. Раздался звон бьющегося стекла. Из-за трона, словно ждал этого момента, тут же выскочил прелестный златокрылый мальчишка, но, не дав матери даже начать фразу, унесся куда-то за портьеры, хохоча. Богиня досадливо махнула рукой.

– Я выполню вашу просьбу, дорогие подруги, – сказала она гостьям и те, коротко поблагодарив, удалились по своим делам.

Богиням нет нужды поддерживать пустую беседу или изображать гостеприимство —хотя бы потому, что знакомы они друг с другом целую вечность.

– Эрот! – разнеслось на весь дворец Афродиты, лишь только она осталась одна. – Сделай, что нужно, или ты никогда не получишь вот это! Я считаю. Раз! Два!

Откуда-то раздался смех и, кажется, стук бросаемых костей. Ровно на восклицательном знаке после слова «три» перед богиней возник озорной мальчишка с луком и колчаном.