Читать книгу "Новые аргонавты. Хулиганская повесть о путешествии"

Посвящение в герои

Если ты, досточтимый читатель, ждешь чего-то необыкновенного, то зря. Процедура посвящения в герои мало чем отличается от коронования вора в законе и совсем уж не похожа на рукоположение в епископы. Правда, в этот день доспехи переливаются на солнце, а вино льет чрез края сосудов.

По случаю праздника гребцам разрешили петь хором во время работы. В виду того, что работяг насобирали со всех доступных уголков империи, единственным подходящим шлягером был «Интернационал» на языке эсперанто, которого никто не знал, и поэтому пели молча, но под музыкальное сопровождение. Как удалось самоеду подобрать мелодию на хамусе, о том в летописи китаец утаил – видно, из зависти.

Филон и Петрович, чисто выбритые, как перед казнью, в белоснежном исподнем стояли перед строем героев, не моргая и не матерясь. У гражданина Обабкова было ощущение, будто его снова принимают в пионеры на сцене кинотеатра «Ударник», и сейчас грудастая вожатая Светка повяжет ему на шею обметанный по краям капроновый галстук цвета вареной моркови. Филон представлял себя Жанной Д’Арк и Папаниным одновременно, рукой отводя невидимых демонов гордыни. Руководил процедурой корабельный попугай – убежденный ростовщик, эротоман и хранитель традиций. Был он картав и немногословен. Если запикать в речи попугая сквернословие, останется чисто детская считалка: р-раз, два, тр-ри, четыр-ре, пять – бл… (то есть «пи»).

На «раз» шеренга эллинов подровнялась, на «два» взяла мечи на караул, на «три» сделала равнение в сторону кандидатов, на «четыре» выполнила команду «вольно», на «пять» разбрелась по палубе. Кормчего накрыли корабельным флагом, и он благополучно уснул.

Слово взял Ясон. Говорил он долго и красочно. Так умеют излагать историки мод и профессиональные тамады. Чувствовалось, что оратор настроен по-боевому и халтурить не намерен. В иные моменты казалось, что он хотел бы замолчать, но уже не способен.

В то памятное утро ветер был свеж, и наши друзья основательно подмерзли. Многочисленные зрители в лице обитателей моря и небес откровенно заскучали. Наконец не выдержал и Громовержец: прозвучало спасительное «Короче, златоуст!» Молния ударила в волны.

Ослушаться богов Ясон был не вправе и перешел к делу:

– … пройдя с нами бок о бок, сражаясь спина к спине… международное положение таково, что… но, деля не только последнюю оливку, но и предпоследнюю бл… не взирая… не трепеща… не рыдая («по-нашему, по-есенински» отметил про себя Филон) … превозмогли, перетерпели… стиснули в кулак… захотели и смогли!

(Тут Филон учуял нечто родное.)

С небес грянул гром, словно тысячи пустых кастрюль обрушились на голые скалы.

– Достойны! Достойны! Хай ответ держат! – нестройно закричала команда.

– Давай ты, – Обабков пихнул товарища в бок.

Монах подтянул кальсоны и откашлялся:

– Дорогие товарищи, братия во труде! – из-под днища раздалось недовольное ворчание. – И товарищ наш достославный Арго! – добавил спешно Филон. – В этот знаменательный день…

Дальше понеслось такое, что выступление Ясона показалось эпитафией на надгробном памятнике самому маленькому карлику в укрытой ледниками стране.

Монах разгорячился и даже весьма вспотел. Теперь ему был нестрашен и лютый мороз, ни то что легкий средиземноморской бриз. После краткого экскурса в историю зарождения земной цивилизации он без всякого перехода посвятил собравшихся в тонкости лепки сибирских пельменей и суть международного положения, о чем недосказал Ясон. Затем акцентировал внимание собравшихся на тяготах крестьянского труда в неприступных районах Крайнего Севера и рассказал пару еврейских анекдотов, кои были встречены с нескрываемым злорадством.

– Про чукчей расскажи, – от имени всех попросил самоед.

– Извольте, – охотно согласился монах.

Однако байки про северные народности успеха не имели, ибо ледоколов в составе героической эскадры не водилось и севернее Чухони эллины в жизнь ни плавали – посему быт и нравы чукчей были им незнакомы. Несмотря на очевидный провал, Филон упорствовал и принялся описывать ментальность оленеводов посредством сравнения оных с Санта Клаусом без в/о:

– … приходит Санта Клаус на партсобрание…

Размежевание граждан на сознательных и диссидентов встретило благодарный отклик только лишь у гребцов: они перестали петь и достали заточки. Назревал нешуточный конфликт, грозящий обернуться сменой руководящего состава с последующим дележом шкуры золотого барана.

И в этот раз положение спас всемогущий Громовержец. Он так стукнул кулаком по облаку, что вспыхнула молния, небеса разверзлись и на головы вольнодумцев/якобинцев/троцкистов хлынули потоки воды. Арго в ужасе накренился, вспугнув стаю сельди. Кандидатов в герои смыло за борт. Петровичу снова привиделся темный зал кинотеатра, марганцево освещенная сцена, флаги, ревущий горн и придвигающийся к лицу бюст вожатой под кружевным фартуком…

Гибель товарища Ясона

Наша история близится к завершению, и я полагаю, что многим будет небезынтересна судьба тов. Ясона. Как ни как, а именно он возглавил экспедицию к золотому руну, снискал благосклонность царевны, дрался с быками, ловил момент и убегал от ловцов.

Не стану скрывать – трудненько ему пришлось на гражданке, вернувшись в Иолк, победив царя… После громкой победы приспособиться к обычной жизни – штука сложная. Геройство, как наркотик. Раз подсел и все – не лечится. Знаю по личному опыту из журнала «Здоровье» за 1988 год (готов поделиться подшивкой). Не равняя себя никоим образом героям Эллады, позволю, в пользу читателя, некоторое отступление об истоках моих собственных скитаний.

Некогда, будучи еще совсем молодым человеком, я поддался на уговоры съездить на рыбалку. Теперь-то я понимаю, что нужен был в качестве шофера, а тогда… Так вот: тесть одолжил мне простенький спиннинг, катушку с лесой и одну блесну (за 35 тогдашних копеек).Водку и упаковку цитрамона я купил сам.

Река Западная Двина – свет не ближний и по прибытии мы основательно отпраздновали. В статусной (Ингосстрах) компании я был чужак и самый молодой. Пропахшие загранкомандировками чиновники споро уговорили пол-ящика иностранного спиртного и завалились спать, умиротворенные сорокоградусным элитным счастьем.

Следующим утром никто не встал.

Мне же мучительно хотелось пить и освежиться. Взяв для маскировки удилище, я отошел на сотню метров от лагеря, выполнил задуманное и для очистки совести (а может, для достоверности) сделал первый в жизни заброс. Зацеп. Вернуть тестю блесну не предоставлялось возможным, но очень хотелось.

Короче, то была щука! Я боролся с ней, как Мцыри. И как Мцыри пригвоздил к песку отломанным у ближайшей сосны внушительным суком.

Мое возвращение в сонное царство история отдельная (весь в крови, на плече добыча).Скажу лишь, что на вопли чиновников прибежали рыболовы-профессионалы. Их старший тогда изрек подобно сионскому пророку: «…и будешь ты, парнишка, мотаться по всему миру в поисках такой же рыбины, и не будет тебе покоя, и никогда не найдешь такой…».

Как накаркал!

Прославленный шкипер долго еще бороздил просторы морей. Однако ж, то ли подвиги всем основательно надоели, то ли публика успела привыкнуть к героическому образу и другого от него и не ожидала, но факт остается фактом – слава Ясона меркла предрассветной звездою.

Многочисленные раны и болезни вынудили шкипера уйти в отставку. Он слонялся по прибрежным тавернам, пил и мечтал о безвозвратных своих подвигах.

Как-то раз Ясон, своротив на берег, заночевал под остовом любимого Арго. Они долго шептались, вспоминая былое, сетовали на окружающее равнодушие и проклинали серость, которая, словно плесень, разъедала людские души. Подробности беседы не сохранились, известно лишь, что последней фразой корабля была следующая: «Мы должны умереть и воскреснуть в один день». С этими словами Арго похоронил под своими останками легендарного героя.

Когда алчные рыбаки и селяне растащили по домам уцелевшие канаты и доски, тело Ясона не нашли.

Где он сейчас и в каком обличие – неведомо. Но в одном автор уверен: шкипер среди нас. А водная стихия по-прежнему раздается перед натиском величавого судна, как бы оно сейчас ни называлось.

Конец всех концов

Действие первое и последнее:

Оргулис возвращает друзей в деревню. Петрович сидит на веранде. Темно. Где-то завалялась старая керосиновая лампа. Начал протирать. Явился Оргулис.

– Ох, ни хера себе!

– Наше вам, – морок чихнул и отряхнулся. – Ну и вонища. Чем вы только лампы заправляете? Моча, чистая моча.

– Выдохся, наверное, – Петрович смущенно теребил тряпку.– И мыши… С тех пор как помер ежик, они расплодились и хозяйничают. А ты, то есть вы, мой друг, постарели…

Длиннющая борода Оргулиса не оставляла в том сомнений.

– Время бежит… Я присяду? —морок тяжело опустился на краешек стула.– Ну, за встречу?

– Что же это я? – Обабков суетливо заметался по веранде.– А, рыбья жабры! Наливка-то кончилась! Я к соседям. Может еще не спят. Незадача! Я мигом.

– Да не мельтеши, ты. Просто скажи: хочу наливку. Кстати, какую предпочитаете?

– Рябиновую, – Петрович покраснел, внеся ясность в меню: – на коньяке.

Оргулис сосредоточился и вдруг резким движением вырвал из бороды волос. На неструганном столе (служил еще и верстаком) появилась знакомая бутылочка с невзрачной этикеткой.

– Надеюсь, яблочки у тебя есть? – морок важно достал из карманов халата две граненные рюмки, подышал, обтер и разместил недалеко друг от друга.

– Нынче пустоцвет. Ничего, что огурцы только? Зато – свои! У меня огурец… Лучшей ихнего банана! Мед.

Обабков сбегал в сарай и принес огурец. Желтовато-зеленый, болезненный плод по форме походил на глисту, которой внезапно наступили на живот.

– Зато свой, – неуверенно повторил дачник, глядя на сомнительную закусь.

За первой рябиновкой последовала вторая, затем третья, а после, уж, и не счесть.

– Признаться, при первой нашей встрече я подумал, что ты глюк, – Петрович фамильярничал, не замечая.

– А я про тебя. С твоим дерзким подельником. Два глюка. Причем один – на удивление гадкий.

– Да скажи, уж, просто сволочь. Неча пудриться. Терпеть не могу, когда слова румянят. А он не колбаса, чтобы всем нравится. И орден у него имеется. Правда, чужой. Украл. Взял и украл. Сам хвастал. А вот Тузик колбасу любит. Тузик, скажи: хочу колбасу. Можно?

– Валяй.

Тузик, услышав «валяй», залился громким лаем. Из-под навеса потянулись звенья «краковской». Обезумивший от счастья пес ловил пахучую дармовщину, рвал на части, глотал, кашлял и вновь рвал.

– И как же ты с таким перерожденцем дружбу водишь? Филон, кажись?

– Филон? Какой Филон? А, ты о монахе? – Обабков оторвался от созерцания кулинарного чуда. – Тебе не понять.

Петрович оперся локтями на стол:

– Люблю я его как друга. Тебе не понять. Ты, видать, не любил.

– Разъясни, – морок оперся о стул напротив.

– Любят, товарищ Оргулис, не за что-то, а просто так. К тому же награду спер не корысти ради, а для понта. И не перерожденец он вовсе, а истинно верующий. Только – по-своему, изнутри. И потом, – Обабков зевнул, перекрестил рот, – с ним не скучно. Скучнее скуки только… только дохлый еж, объевшийся снотворного за чтением женского романа под зеленым абажуром. И геройства все от скуки. От скуки и от баб. Вот повзрослеешь, поймешь.

– Да мне три тыщи лет! – обиделся морок.

– Ха! А ума так и не нажил. Зачем, спрашивается, в лампу полез?

– Честно? – Оргулис, не спросясь, вынул из хозяйской пачки «Ротманс» и прикурил от лампы.

– Настаиваю! Тузик!

Благодарный барбос ощерился и забил хвостом.

– Надоело кочки строить. Тупое занятие, доложу. Сродни мотанию проволоки. Зубы рвать и то интереснее. Бабы, опять же, таких не любят. Замуж выходят, но не любят. «Как за каменой стеной, – про нас говорят, – надежно, но…» – джин с силой раздавил окурок, – и вот я здесь. Тебе построить-перестроить нечего не требуется? Избенка-то выглядит аляповато… Денег мне не надо, могу за харчи. А?

Утро как утро. Утром вряд ли кто удивиться, узрев за окном утро. Вот ежели бы привиделась ночь, то, действительно, стоило бы задуматься: «а правильно ли ты живешь, человечище?» Вопрос, несмотря на кажущуюся простоту, коварный, с подковыркой. Граждане с членскими билетами заученно оттараторят соответствующий отрывок из Устава и, выполнив гимнастические упражнения, спрячут под стол гири и перейдут к водным процедурам. Им не свойственны сомнения, колебания, угрызения и прочая чепуха, отравляющая жизнь беспартийным разгильдяям всех мастей и сословий. Любой факт, не отображенный в катехизисе/цитатнике, признается ими за природную опечатку.

Иное дело несознательные, плохо организованные ситуаены, у которых вместо мандата торчит из пиджачного кармана бутоньерка или нарядный платочек. Эти, с позволения сказать, индивидуумы не верят даже продавщице из молочного.

– Сегодня у Вас действительно свежий сыр? – пытают они розовощекую.

Эмоции греющегося на солнышке дождевого червя воспринимаются со снисходительностью, граничащей с едва скрываемым цинизмом.

Для них самокопательство превратилось в самоцель – результат отвергается априори как наивный до глубины детской улыбки.

Календарь уперся не хуже барана (и не какого-нибудь, а именно – в руне сплошь золотом), что день вновь воскресный, и пирог морковный и флаг, а чай напротив – цейлонский. Не хватало собеседника. Квота на женское присутствие была выбрана на декаду вперед, и Петрович отправился разыскивать Филона.

Долго искать не пришлось – монах восседал на знакомом перевернутом ведре, считал автобусы и вразумлял запыленных пассажиров:

– Креста на вас нет! Ну куда вы все претесь? Злата алчете? А игольное ушко на что? Ась?

Мужики неловко топтались, бабы теребили платочки, детвора в испуге пряталась за мамкин подол.

– Дома сарай раздувает недоенным выменем, а вы хвостом метете. Срам один. Срам на вас!

Автобус задерживался, Филон горячился, народ стыдился, но не расходился. Настал момент выгодно сбыть фальшивые индульгенции.

– У меня банька стынет, – встрял некстати Петрович.

Монах свел к переносице кустистые брови:

– Грех это. Коль стынет. Не по-людски. Аль мы нехристи какие?

Приковав якорной цепью ведро к автобусной остановке, Филон подхватил сумму переметную и погрозил скрюченным пальцам толпе:

– Образумьтесь, пока не поздно. Вертайтесь взад и ждите глас. И трудитесь, трудитесь, мать вашу.

Сухонькая старушенция с воплем порвала билет и припала к ногам благодетеля.

– Прости, Владыко. Бес попутал. Да пропади она пропадом, Хургада несчастная! Век бы ее не видать!

Филон сменил гнев на милость, перекрестил склоненную голову:

– Смирись, дочь моя. Иди с миром. А проституток на чужбине и без тебя хватает.

Друзья вскорости достигли пределов участка. Тузик салютовал монаху радостным повизгиванием и верчением репьистого хвоста.

– Милости просим, – раздалось из-под навеса. – Банька заждалась.

Мужчина с голым торсом и березовым веником в руке широко улыбался. Войлочная шапка с рукотворной вышивкой «Олинклудыд» настораживала. Пластиковые шлепанцы выдавали принадлежность к бескрайнему морю мигрантов. Из прочей одежды фигурировали сатиновые трусы – неизменный атрибут физкультурников-пятидесятников (или довоенных?)

– Истопником обзавелся? – завистливо поинтересовался Филон.– На какие шиши?

– Мышь церковная преставилась, наследство оставила. Знакомься: Оргулис.

– Католичка, видать. А погонялово это я уже где-то слышал, – монах скорчил любезное лицо. – Физалис.

– Опять?! – взревел экс-морок.– Вы когда-нибудь научитесь вести себя сану подобающе?

«И голос знаком… Кто ж ты есть, черт тебя дери?..»

Истопник достал из недр трусов временную регистрацию:

ФИО: Оргулис Нуво, гражданство: сомнительное, семейное положение: холост (со слов), срок пребывания в РФ: условный, особые приметы: без примет, род занятий: строитель, прописка: дачный участок №256 садового товарищества «Стрела».

– Исчерпывающе, – Филон повернулся к Петровичу.—Ты где его откопал, такого борзого?

Посвящать друга в тайну перевоплощения архитектора кочек, гражданин Обабков не собирался: «Во-первых, не поверит. Во-вторых, давняя взаимная неприязнь обоих чудотворцев грозила всевозможными нежелательными последствиями».

– Сам нарисовался. Работу ищет. И себя – заодно.

Тема самореализации, столь близкая любому мало-мальски образованному индивидууму, отвлекла и примирила.

Отчаянно напарившись с различными эфирными маслами (Петрович обожал полынь, Филон лаванду, Оргулис – эвкалипт), разночинная троица уселась на открытой веранде, предоставив комарам безграничную свободу выбора.

Тяжело отдуваясь, притащился инфарктный подмосковный вечер.

– … нет, нету в наше узкое время места для подвига. А жаль, – Петрович подцепил щербатой вилкою прошлогодний масленок. – От того и фигуры у мужиков испортились, а у барышень – настроение.

– Дык, и войны давно не было, – монах со знанием дела разделывал тараньку. Глупая рыба таращила глаза и беззвучно материлась. Она продела долгий путь с берегов Азовского моря и не могла взять в толк, к чему. – А какой на хрен подвиг без обстрела?

– Не скажите, – мигрант чертил на салфетке.– Был бы герой, повод всегда найдется, – беспорядочные поначалу линии складывались в архитектуру сказочного теремка. – Вот помню…

Обабков незаметно наступил Оргулису на ногу.

– Что ты можешь помнить? – Филон победоносно выдрал плавательный пузырь. – Времена «Золотой орды»? – пламя горящей спички обжигало, морщило лоснящийся двудольный рыбий орган.– Ну, к чему все? Чингиз, Батый… Дома им не сиделось. А все гордыня! Тщеславие, под стать писательскому. Грех это.

Пузырь неприлично всхлипнул и лопнул. Филон продолжил в тон ему:

– Иной из наших, возомнив себя обер-уполномоченным Самого, – монах ткнул перстом куда-то в самый верх, где даже самолеты не летают, – сотрясает с амвона аки Зевс языческий. Не приемлю! Не при-е-млю, хоть убейте мя батогом.

Убивать Филона никто не собирался. Напротив: гражданину Обабкову – потомственному очкарику и диссиденту – выступление монаха понравилось. Он и сам недолюбливал крикунов и шарлатанов. Что до Оргулиса, так всяческое упоминание о громовержце и прочих его мучителях, болезненно отзывалось во вновь обретенных чреслах.

Но давайте вернемся к теме дискуссии.

Пришло время чая с коньком. На широкий стол взгромоздился дымящийся еловыми шишками самовар-медалист. Петрович порезал лимон, ссыпал в плетенную вазочку сушки с маком и вручил присутствующим по одной конфете. Сладость попала на дачный участок прямиком из местного сельпо и потому кроме ценника на пакете иных читабельных признаков не имела.

– Должно быть «барбариски», – Филон с трудом отклеил обертку от пальцев, – или ириски.

– Если судить по стоимости за килограмм, может статься, что и «коровка», – Обабков явно набивал цену.

– Финики это, финики, – Оргулис осторожно надкусил, пытаясь оттыкать косточку.

Тузик, снявший пробу еще накануне, в диспуте не участвовал, ибо проглотил ворованное в спешке, не размениваясь на детали.

– Сладость не в названии, но в содержимом. Гордость, гордыня, тщеславие, глупость, наконец, как ни назови, лишь бы в них рядился поступок. Именно поступок, а не топтание войлочными тапочками возле миски с борщом, – гражданин Обабков, или это уже был не Обабков, и даже не Петрович – повелитель огуречной рассады, рукою твердую разлил по рюмкам коньяк, или это уже был не коньяк, и даже не коньячный спирт, а выдержанная веками амброзия – напиток богов и героев.

При слове «миска» Тузик встрепенулся, поднял трубой левое ухо и вгляделся в темную линию горизонта. Где-то далеко, за бескрайними лесами ему почудилась добыча. Настоящая, подлинная, как довоенные газеты, что хранились у бабки через участок под обоями с клопами. Тузик почувствовал, как у него растут клыки, похожие на кривые сабли монгол, подагрический зад наливается спелым яблоком и отрастает ошпаренный бок. Он услышал звук, словно бильярдные шары слоновой кости стукались друг о друга, толпясь перед заветной лузой. Так могли греметь только яйца героя.

Филон же впервые пронес рюмку мимо рта и, осознав содеянное, не удивился, ибо монаха осенило, что до настоящего момента он вовсе и не жил, но прозябал, а самое яркое впечатление – от поездки в Нижний Новгород в купе с душем и японским виски.

– Друзья! – взял слово гр-н Нуво. —Хочу предложить тост за вас. Я долгие годы занимался ерундой. Хм, разбрасывал и собирал камни. Строил иллюзорные по сути точки опоры для точки пятой, будто она и есть вершина наших устремлений. Однако, достигнув в промысле определенного совершенства, я пришел к неутешительному выводу, что задница – всего лишь верхняя точка, сиречь апогей благоразумия. Да, может для кого-то она и представляет законченный образчик счастья. Но не для нас! Оставим же это отнюдь не бесполезное творение рук божественных для целей иных, отличных от помыслов незаурядных и, не побоюсь этого слова, героических. Ваше стремительное вторжение в мое частное пространство – уверен, с намерениями благими – не взирая на дружескую критику, переходящую в откровенную хулу, привнесло в душу мою надежду на возможное исцеление как физическое, так и духовное, – Оргулис постучал три раза по коленке и сплюнул, силясь не попасть в монаха. – Огромное вам, человеческое спасибо! Ну-тес, будем!

И вновь Филону показалось, что где-то он уже это слышал, и не раз. Перед его мысленным взором пронеслись сотни оголтелых чаек, хмурые лики отсеченных голов, аппетитные формы волооких женщин. Он ощутил себя в компании суровых атлетов и, вроде даже кричал: «Один за всех и все за одного». Филон с недоверием посмотрел на руки: явственно проступали следы трудовых мозолей. Подобные встречаются у рудокопов и гребцов…

«Пути Господни неисповедимы – это и ежу понятно, но каким образом китаец умудрился перетащить столько косметики через множество гос. границ?» – мучился вопросом Петрович, не находя ответа.

Он сидел так, уткнув локти в столешницу, еще короткое время, а затем смахнул пепел с колен и поплелся в свой мятый угол, чтобы уснуть и видеть во сне идущего сквозь волну Арго, плеск весел, гогот лихой команды…

Тьма поглотила горизонт. Исчезли, словно никогда не существовали на свете – огурцы, крыши домов, засидевшиеся на веранде товарищи. Стихли слова. Наступила ночь.