Читать книгу "Новые аргонавты. Хулиганская повесть о путешествии"

Три богатыря и один китаец

Оставлен за кармой был и остров Лемнос. Уж скоро замаячит в тумане дом. Герои все больше всматривались в горизонт, надеясь вот-вот увидеть знакомые очертания гор – сначала робкие, смазанные в дымке, затем четкие и отяжелевшие.

За бортом раздалось фырканье и приглушенная ругань. Кто-то с плеском ушел под воду, затем вынырнул, отплевываясь:

– Эх, добрый шлем был…

Филон перегнулся через борт, увидев там рыжую конскую морду, торчащую из воды. Морда смотрела на него ноздрями. За ней тянулся шлейф пены.

Конь хоть и богатырский, но плыть по морю сутками, не приспособлен. Чайки умирали со смеху.

Тяжелее всех вышло плыть Буранушке, верному коню Ильи Муромца. Он рассекал водную гладь первым. Уцепившись зубами за его хвост, следовал Гнедой под седлом Добрыни Никитича. Таким же макаром замыкал вереницу боевой верблюд Алеши Поповича. Над ними кружила береговая стая воронья в надежде на благополучный исход.

«А вдруг камнем, да на дно пучины морской?» – беспокоилась затесавшая невесть откуда суетливая сорока.

«Эт вряд ли, – качал крылом мудрый вожак. – Но, по любому, моргала выклевать успеем».

Богатыри стойко переносили выпавшие на их долю испытания, изредка лишь бранясь – на воронье, лошадей, дельфинов, кальмаров, волны, ветер, водоросли, отяжелевшую одежду, жен и подруг, друг на друга.

– Ясно было сказано: за тридевять земель, – ворчал Илья. – Не за три моря, голова твоя деревянная.

– А мне, богатырю русскому, по барабану! – Алеша бойко вертел головой окрест. – По морю аки посуху – лишь бы подвиг совершить.

– Тебе может и так, а у меня ревматизм застарелый, – не унимался Илья Муромец.

– А мне жена только-только доспехи начистила, отгладила портки, шлем с начесом… – добавил свои двадцать копеек добродушный Никитич.

– Зря тревожитесь. Вот скажу верблюду, мигом океян выпьет и поскачем на ворога, туды его в качель!

«Я один не пью, – возразил про себя двугорбый. – Мне компанья нужна». В этот момент ему пришлось открыть рот, и он поотстал. В образовавшуюся щель вклинилась рыба-прилипала, уцепившись за хвост гнедого. Горбатый же сзади чуть наддал, ухватив самозванку за хвостовой плавник. Так они и плыли, пока не встретили величавый Арго.

Любой путешественник знает, насколько приятно повстречать соотечественника на чужбине. Как рука к руке, сердце к сердцу тянуться земляки, оторванные судьбой от дома, брошенные ею в ту самую затридевять, окаянную, будь ей пусто!

– Гляди-ка, Петрович, не иначе Моргунов, Вицин и Никулин решили искупаться. Что-то я такой фильм не припомню, – Филон первым узревший богатырей, сразу же принялся проводить культурно-исторические параллели.

– Я уже давно ничему не удивляюсь, – Обабков сушил на вантах исподнее для процедуры инициации в герои. – Ясон, – весьма фамильярно крикнул он капитану, – помоги товарищам выбраться.

С борта спустили трап, и всадники гуськом поднялись на палубу. Отряхнуться удалось всем, кроме гнедого – прилипала, видимо, прикорнула, накрепко закусив конский волос.

Герои и богатыри долго осматривали друг друга, словно качки в фитнес зале. Расспросы отложили на «после обеда».

Угощали гостей на славу. Наши долго не закусывали, чем немало удивили коллег по цеху. Наконец, домовитый Никитич достал из колчана пару соленых огурцов: «Любава в дорогу завернула», порубал мечом на колечки и вежливо предложил «угощатися».

Петрович с видом знатока принюхался, аккуратно разместил справа по ходу движения корабля меж сохранившихся коренных зубов – и резко нажал.

– Хрустят! Во! – поднял он просмоленный палец. – Поздние. И засол правильный, без уксуса.

– С хреном ж, – Добрыне было приятно встретить истинного ценителя, – И еще кой с чем… Бабкин рецепт, фамильный. Не скажу. А выпьем, может, и расколюсь… – добавил он то ли грустно, то ли мечтательно, что в традиции русичей часто одно и то же.

– Оливки греческие супротив огурцов наших – так, помет овечий! А что, Никитич, на родине дожди были? – бывалый дачник не мог успокоиться. – Мои-то в открытом грунте маются… те, что не в парнике…

– В открытом им самое и оно – с духом, – Добрыня мечтательно покачал головой. – Парник – дело зряшное. Не плод родится, а фигня бездушная. Царь-батюшка, не к столу будет сказано, наслушался шепотка заморского и приказал всем построить оранхереи на подобии ихних, – кивнул он в сторону греков. – Не поверишь, слюду с окон посдирали! Срамота! Благо мы с Любавой на кордоне обитаем, к нам не сунешься. Эх! В общем, ешьте, не сумливайтесь. Соскучились, небось, в затридевети этой морской? А у нас на кордоне… Да! – речь богатыря становилась все менее связной.

Тактичные греки оставили соотечественников одних и удалились на корму подъедать оскорбленные оливки.

– Эх, сейчас бы браги домашней! С ягодкой, с хреновой стружкой… – вздохнул Филон. – У меня от красного изжога. Вот, поверишь, не принимает организм. Нет, и все. Пф!

– Ради такого случая можно и брагой побаловаться, – Илья отвинтил от рукоятки меча рубин-затычку. В нос ударило резким духом. Летящую мимо чайку сшибло камнем в воду. Рыбу-пилу одурманило прям в воде, она ткнулась под ребро кашалоту.

– С хреном? – оживились собутыльники.

– А то ж! Самая что ни на есть хреновина! От всех печалей – наиправейшее средство. – Крепковата лишок – походный вариант.

Кони дожевали сушеную ламинарию, верблюд – корзинку морских ежей. Филон перешел к делу:

– Братья-русичи, куда путь держите?

– Эт военная тайна, – Илья понизил голос, погрозив пальцем луне. Вокруг нее снова оживились созвездия. – Но вам, как родным, откроемся. Алешка! Поди, встань на стреме.

Попович нехотя поднялся:

– Алешка, туда… Алешка, сюда… Нашли шестерку. И все из-за происхождения. Был бы не Попович, а Рабинович – хрен бы послали.

– На скрипочке бы играл, – отрезал Илья. – Иди! Иди!

Заговорщики сузили кружок.

– Нас, – богатыри приосанились, – царь отправил в затридевять земель для демонстрации силы и мирных намерений. Одновременно. Во как!

– Нелегкая задачка, – развел руками Обабков. – Как же так это – одновременно? Это же парадокс. Нет?

– Сам ты пердокс! – не понял терминологию Добрыня. – Так и мы не пальцем деланы, – поковырял он в носу. – Кой-чито соображам. Мирные – это когда… Ого-го!

– Не пальцем, топором рублены, – согласился Обабков, глядя на пропорции богатырей.

– Дипломатия – тоже подвиг, – поддакнул монах. – И командировочные сладкие.

– А еще нам велено поддержку получить басурман узкоглазых. Во каких, – Добрыня оттянул в стороны уголки глаз, от чего его лицо приобрело выражение березового чурбана. – Вот только не знаем, как их отыскать. В затридевяти этой, в зад ей грушу!

– Дело непростое, – Филон вальяжно скрестил на пузе руки. – Рады бы вам помочь, но шибко устали, да и у Петровича огород не полит… Впрочем… ц-ц-ц… – выпучил он глаза на богатырей, – посодействовать способны. Связи кои-какие имеются, наработаны…

Связи встречаются разные: полезные и внебрачные. Первые двигают вверх по служебной лестнице, вторые раскрашивают ступеньки замысловатыми узорами. Знакомство же путешественников с китайцем Ли доказало существование варианта необычного, внятному определению не поддающегося. Сущность библиографа, как вечно беременная матрешка, рождала каждый раз новые ожидания, а конечный результат считать таковым было завсегда преждевременно.

– Короче! – Филон рубанул воздух, но как-то мимо, в сторону от замершей продолжения компании. – Мы вас свести сведем, но за последствия не отвечаем.

Монах, шатаясь от взбудораженного приключением духа, отправился в трюм за летописцем. Петрович было двинул за ним, но на полушаге отстал, сложившись на палубе гармонью. Кашалот у борта, атакованный рыбой-пилой, перевернулся на спину: мол, и меж лопаток, будь милой, – сам-то не дотянусь.

Китаец в трюме при свете огарка строчил тайнописью в штаб-квартиру. Слюнявя вострую палочку, он старательно пещрил засохшую бычью лепешку мудреными пиктограммами. В этот раз в качестве кодового ключа выбрал древний трактат об искусстве любви с иллюстрациями.

Незаметно подкравшись, Филон настолько углубился в созерцание, что шумно засопел, чем себя и выдал.

– Вы сегодня уже кушали рис? – Ли, как ни в чем не бывало, поприветствовал непрошеного гостя на ломаном, но ясном в разумении языке.

– Да иди ты со своим рисом! Вот здесь мне не все понятно: кто кого?

– Ничего удивительного, – Ли прикрыл ладошкой самое главное. – Ваша цивилизация еще столь молода…

– Молода да удала! Мы ею орехи колем! – вспылил Филон, но призадумавшись, остыл: – Колись, басурман, Христа ради. Не то не усну.

– Это он себя сам, – китаец ласково погладил закавыку.

– Чудно, – выдохнул монах. – Верно сказано: век живи, век учись. Дашь потом почитать?

– Паспорт покажи. Мы – люди законопослушные.

– Дома впопыхах забыл. Единый вот только…

– Сойдет, – китаец был рад избавиться от докучливого подростка. – Заходи перед отбоем.

Склянки пробили восемь. Монах вспомнил цель визита.

– Ты, это, выдь на палубу. Друзья у нас там тебя дожидаются.

Ли, отгородившись спиной, спрятал депешу в сундук, запер и, прихватив трактат подмышку, проследовал за монахом.

– Ой ты гой яси, добрый молодец, – вернувшийся из дозора Алеша, раскинув руки, возлежал в шезлонге. Развязный молодой человек хорошим воспитанием никогда не отличался. – Гляньте, кто к нам пожаловал!

Ничуть не смущаясь, Ли присел на краешек стула (из дворца Эета):

– Звали?

– Оно конечно, коли вы тот, за кого себя выдаете, – рассудительный Илья недаром числился в дружине старшим.

К слову сказать, за его плечами был внушительный послужной список и блестящая характеристика с последнего места работы. Да-да, дорогой читатель, именно с последнего. Ибо цари приходят и уходят, а богатыри остаются.

– Я тот, каким вы меня представляете, – и китаец был не лыком шит.

– Принимается, – Муромец пододвинул гостю кубок. – За знакомство!

После хреновины гадючьи настойки показались китайцу лимонадом:

– Итак?

Богатырь, спугнув задремавшую ворону, сдвинув к переносице брови:

– Царь-батюшка желает вашему государю привет передать, и кое-что на словах. Дорогу укажешь?

О закрытости китайских императоров написано немало. Хоронились они, прежде всего, от подданных, не говоря уж о посторонних. Впоследствии их примеру последовали многие мудрые правители.

– Укажешь?! – Алеша угрожающе склонился над тщедушным летописцем.

– Добром просим, – поддержал Добрыня.

Ли, не спросясь, опрокинул без тоста, забавно крякнул и подытожил содержательную беседу:

– Значится так, ребята. Меня и преследовали, и прессовали и в околоток бросали. Бросил и я сотни наложниц, а одна ушла сама. Маршрут я вам не дам, за здорово живешь. Дома не поймут, друзья смеяться станут, а то и ноги отрубят. Но варианты есть, ежели голова на плечах…

Добрыня широченными ладонями стиснул виски, повертел – вроде на месте. Богатыри взяли тайм-аут, и отошли в сторонку посовещаться. К ним присоединился из-за плеча Обабков.

– Мужики, вы на него не напирайте – не буфет. Тем паче за ним команда героев – сплошь иностранцы. Учитесь договариваться, а не картонными мечами размахивать.

– Это как? – растерялся Никитич. – Мы уловкам не обучены: махнул раз – улица, махнул два – переулочек. Подсоби.

Бросающаяся в глаза мягкотелость Петровича не единожды вынуждала интеллигента быть втянутым в какую-нибудь передрягу. Вот и в трамвае «передайте на билетик» адресовалось именно к нему.

– Если кур кормить исключительно рисом, они будут нести вареные яйца, – Обабков достал фланелевую тряпицу, протер очки. – Ну, хорошо. Только завтра. Поздно и развезло.

Остаток вечера прошел за общим застольем. Было весело. Богатыри с героями танцевали вприсядку сиртаки, самоед с Филоном – «семь сорок».

Ли с Петровичем о чем-то шептались… Но эта совсем другая история, а нам необходимо готовиться к процедуре посвящения любимых (надеюсь) персонажей в герои.

Пирамиды, великий автор и вообще

Филон и Петрович сидели на покачивающейся корме у самого борта Арго. Монах сплевывал в море шелуху Бог знает где добытых семечек. Его друг мотал головой в такт слышимой ему одному мелодии. Судя по всему, это был марш в исполнении толпы пьяных барабанщиков. Арго скользил по морской глади, смущая мачтой летящих чаек. Если прежде легендарный корабль постоянно ворчал и сетовал, то нынче все больше грустил молча, лишь выразительно скрипя переборками на ночном рейде, мешая спать команде. Хотите верьте, хотите нет, но окружающие нас якобы неодушевленные предметы умеют не только чувствовать, но и предсказывать судьбу. Иначе как еще объяснить столь резкую перемену в настроении судна?

– Уверен, он, – монах постучал о резные перила, – тоскует по причине завершения миссии. Обернут сей славный облик в мягкую обложку легенд, пересыпят нафталином и отправят в пыльный уголок истории. Кому ж охота?

– А всему виной плавность и утонченность линий. Видно, строил влюбленный корабел, – вздохнул Петрович.—Красота недолговечна, прах…

– К чему ты клонишь? – Филон встал на защиту прекрасного.– К простоте убожества? Весь мир – кочки Оргулиса? Сортир свой вспомни на огороде.

Обабков порылся в карманах, выудил просыпанную с папирос заначку и попытался закурить.

– Я не призываю, боже упаси, я просто констатирую факт, —спасенные при падении в пучину спички отсырели, рвали коробок, а вспыхнув, тут же гасли.—Да и не причем здесь кочки. Они – крохотные пирамидки, в которых, быть может, погребен талант зодчего. Или – крик его души. Кто знает…

Петровича потянуло на философию, и риторика его стала сладкой.

Команда давно отдыхала, попросить «огоньку» было не у кого. Скиталец с раздражением сунул коробок в карман колючих шерстяных штанов и продолжил:

– Видишь: иногда кажется, что есть все, что все под рукой, но вдруг – бац! и возникает копеечная проблема, планы летят в тартарары, а вместе с ними и радужное настроение, и ты готов сорваться на первого встречного… Жопа одним словом… А тебе чего?! Давно не виделись!

Оргулис вырос из ночного тумана внезапно, как собственно всегда за ним и водилось.

– Подслушал. Случайно. Вот, прикурите, – морок протянул сухую спичку.– А чем, собственно, мои кочки не угодили, товарищ священнослужитель?

– Никакой я тебе не товарищ! – взъерепенился Филон.—А сооружения твои лишены всяческого изящества. И вредные притом – собачьи могилки напоминают. Фу, гадость! – он демонстративно сплюнул за борт подсолнуховой шелухой (молодец! судовой порядок выучил —прим. авторов)

– Это верно, – неожиданно согласился морок.– Мне и самому не они нравятся… А вы не задумывались, что формы, в которые мы облекаем творения, отображают наш внутренний мир, темперамент, если хотите? Даже внешний вид, фигура способны многое поведать? Возьмите, например, среднестатистического кондитера: круглолиц, плечи покатые, колпак, животик… Словом – жизнерадостный пухлячок. Этакий пупс! Движения плавные, предсказуемые. У него, наверняка, и характер мягкий, сдобный так сказать, подслащенный глазурью. Иной же, топором тесанный, рельефен, с него долго не стекает. Такой в реакциях порывист, язвителен. «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал» – лучше не скажешь. Эм… о чем это я?..

– Ты утверждаешь, – Петрович виновато развел ладони, – что содержание первично? Что не форма заказывает музыку?

– Безусловно! – завихрился Оргулис, снова ухватив нить, а затем истончился, растекся и снова собрался в привычную уже паровую ряху. – Вот видите: контуры разные, однако это все я, – в словах его, впрочем, не было уверенности. Одним словом: буддист.

– А как же пирамиды, египетские и прочие? – возразил монах.– Строили люди разные, а форма – одна.

– И назначение, – встрял Петрович.

– Ну что, съел?

– Пирамиды, – усмехнулся морок, – как и мои кочки – заказ.

– Ой ли?

– Не будь наивным: художник по большей части зависим, и свободным бывает лишь в деталях. Да и то – вскользь. Простите за банальность, но первостепенно не что, а как.

Теперь Оргулис как-то вовсе уплотнился, ссутулился и стал похож на безумного голландца4949
  Имеется в виду Винсент Виллем Ван Гог.


[Закрыть]. Невольно Обабков глянул на его ухо: не обрезано ли?

Где-то на глубине шумно вздохнул кашалот – три луны назад он поссорился с подругой, как ему думалось – из-за сущего пустяка. Объясняя коротко: когда родители жены обитают в Северном ледовитом… долго придется плыть, чтобы попросить прощения у любимой за неубранный со дна криль…

Петрович в последний раз глубоко затянулся. Окурок описал огненную дугу и, шипя, поцеловал взасос ненавистную сырость. Филон выправил на коленях складки долгополой рубахи и не нашелся, что возразить.

Собственно, спорить было уже не с кем: кроме вовсе приунывшего гражданина Обабкова на палубе квартировалась лишь одинокая бродяжка-ночь…

В пути аргонавты основательно издержались. Шутка ли, проплыть тысячи миль, одолеть сотни преград, обольстить дюжины неприступных красавиц. Быки еще эти медноногие… И пусть современные экономисты назовут сие инвестициями в конечный результат, от этого меньше кушать не хочется. Рацион героев разбавила опостылевшая камбала, гребцам же доставалась по большей части ламинария и вырванная из цепких объятий осьминогов рифовая мелюзга. Мириться с ежедневным «четвергом» еще куда ни шло, но острая нехватка тонизирующих напитков точила нервы и сушила мозг.

Прижимистый Ифтис стоял насмерть, защищая резервный фонд5050
  Стабилизационный был давно растрачен.


[Закрыть] от алчущих «напиться и забыться» мореходов. Первое время он пытался отвлечь страждущих зрелищем борьбы нанайских мальчиков. Однако вскоре интрига раскрылась, ибо победителем выходил один и тот же самоед.

– Не хотим больше зрелищ! – роптала команда.– Жрать давай, лишенец!

«Жрать, жрать, – ворчал интендант.– Лишь бы брюхо набить. Или – морду. Жаль, вина не осталось – пьяненькие куда покладистее».

Дабы не доводить ситуацию до точки невозврата, герои решили отрядить десант в ближайшую портовую точку общепита. На роль снабженцев, как вы наверняка догадались, назначили Филона с Петровичем. Ифтис, скрепя сердцем, выдал им пару монет общим достоинство в одну драхму и длиннющий перечень требуемых продуктов. Особо ценные выделил синим (вино красное, вино белое, вино розовое полусладкое). Поразмыслив, Ифтис обвел кружочком позицию «горох». «Хорошо набухает», – похвалил себя Ифтис за сообразительность.

– И сдачу принести в три обола! – крикнул он вслед командировочным.—Пересчитаю!

– Дал Бог мичмана, – Петрович никак не мог взять в толк, как на такую ничтожную сумму можно отоварить всю накладную, да еще со сдачей.

– Всю нельзя… – глубокомысленно согласился товарищ.—Чай мы не Моисей, чтобы семью хлебцами…

По лицу монаха было видно, что искушенный совдеповского засола авантюрист обдумывает некий хитроумный план.

Бухточка к долгим размышлениям не располагала: таверна типа бордель, поэтическая закусочная увитая плющом и с десяток полуразвалившихся хибар, пропахших рыбой и нищетой.

Вынужденным снабженцам приглянулось заведение богемное, к нематериальному располагающее. Дверь в нем отсутствовала, поэтому стучаться не пришлось. В сумрачном зале едва угадывались скучающие по локтям и стаканам столики.

– И драхму странник положил в его протянутую руку, – поздоровался Филон с невидимым хозяином.

Из темноты вынырнул ветхий бармен.

– Голубчик, – монах был сама непринужденность, —душа не то чтобы требует, но едва ль откажется… Безо льда и оливок. Уф, жарко тут у вас.

Запотевший кувшин не заставил долго ждать.

– Принеси и себе стакан, – распорядился гуляка-философ.

Вино кислило и отдавало плохо вымытой бочкой из-под сельдей. Роль салфеток исполняли исписанные листки бумаги.

– Стихи? – угадал Филон.– Твои?

– Балуюсь иногда, – сознался бармен.– А Ясон ваш погибнет, – вдруг ни с того ни с сего выпалил он.

– Типун тебе на язык, – опешил монах.– Он выглядит живее всех живых.

– Погибнет, погибнет. И конец его будет жалок.

– А ты почем знаешь? Колдун, поди? – Филон потянулся за спасительным распятием под рубахой.

– Вроде того, – бармен грустно улыбнулся. – Писатель. Гомером зовут. Не морщи ум, не читал, вижу.

«Вот те на!» – Обабков от удивления расплескал вино. Пусть нетвердая, но все ж четверочка по литературе у него имелась.

– «Илиаду» ты, то есть, вы написали?

– Неужто-таки читал? – обрадовался бармен.

– Проходили, – Левушка покраснел.—Только не помню, в каком классе.

– Рад, не скрою. И готов освежить вашу память.

Авторам редко удается выигрышно подать свое произведение. Гомер читал откровенно плохо: часто сбивался, а иногда и просто бубнил, мысленно пережевывая слова. Хорошо школьнику: что написано, то и есть. Автору же всегда желается совершенства… Отметим, что, тем не менее, именно в таком, домашнем варианте баллады о подвигах звучали правдивее, а герои выглядели человечней.

И вот уже гражданин Обабков ощущал себя одним из них, равным среди равных. Ему верилось, что на корабле его ждут друзья, простые парни – бывшие десантники, а вернее – морпехи, и как только он вернется, они станут вместе пить водку, костерить начальство, обсуждать женщин знакомых и незнакомых… Кусками морщинистой штукатурки валились к ногам годы бессмысленного сидения в конторе, фарфорового семейного счастья, потайного ожидания чего-то значимого, непредсказуемого.

«Эх! Вся жизнь исписана в черновик! – горевал в подпитии Обабков. – Ну да ничего, есть еще порох…»

Когда Гомер прервался, чтобы передохнуть, Петрович набрался храбрости и спросил:

– Вас заставила написать все это жажда приключений? Тяга к подвигам?

Помолодевший внезапно автор, не стесняясь, ответил:

– Да нет. Просто я хотел понравиться одной женщине. Красивая… А характер! Царством управлять.

Практичный Филон размышлял в несколько ином направлении:

– Убей Бог, не пойму, как эдакое возвышенное сочетается с работой бармена в затрапезной, простите, харчевне, на хрен-как-его-называют острове.

Великий автор вновь постарел. Плечи его ссутулились, голова опустилась на грудь:

– Видите ли, жизнь гораздо прозаичней, чем кажется со стороны. Срок выплат моего авторского гонорара давно истек, а рубашки иногда нужно менять. Ведь гений живет в веках, не так ли?.. Но, не будем о грустном. Мне было бы чрезвычайно любопытно прочитать новую версию о подвигах старых и нынешних героев. Тем более что я уже познакомился с некоторыми из них.

«Он назвал меня героем! – поперхнулся счастьем Обабков». «Надеюсь, не литературным, – додумал за него Филон».

– Мы вам вышлем один экземпляр. В переводе с китайского на греческий или как, – неуверенно заверил монах. – И спасибо от всего сердца! – попрощался он с великим и необычным барменом.– Сдачи не надо.

Возвращаться на корабль с пустыми руками друзьям было страшновато: темпераментные южане могли запросто покалечить. Монах окинул взглядом неказистые застройки приморского городка: «Эти много не подадут. Остается бордель».

Придирчивый читатель может обвинить нас в слишком частом, навязчивом даже упоминании обители греха. Но где как не там, в окружении хорошеньких (и не очень) девиц, куются большие деньги и спускаются целые состояния, спрошу я тебя, мой трепетный читатель? Идем же! Вытерпи еще раз это нехитрое искушение. Тем более, что…

…в гнезде разврата о разврате напоминала лишь небольшая скульптурная группа сразу за дверью, выполненная явно дилетантом, но с неисчерпаемой фантазией и своеобразным чувством юмора. Каждый вновь входящий сначала долго хихикал и только затем обращал внимание на присутствующих дам. Вместе с напитком ему вручали памятку, где помимо прочего в самом низу размещался грубый рисунок сей скульптуры и предупреждение: «Исполнено профессионалом. Не пытайтесь повторить самостоятельно!»

Не имея заранее четкого плана действий, Филон начал с расхожего сценария. То бишь, заказал большой графин и мигом его опустошил.

– Выпью, разойдусь, – успокоил монах товарища.

Правда, сходу этот маневр у него не вытанцовывался. Пришлось несколько повторить.

Гражданин Обабков, будучи под впечатлением от предыдущей встречи, поддержать коллегу должным образом не мог, но отчаянно старался. Где-то между вторым и третьим заходом им овладели воспоминания о юности глубиною до школьной неудобной скамьи и фингала от будущего секретаря облисполкома, до комсомола бывшего сущим гопником.

– … и читал я стихи проституткам… и с бандитами жарил спирт, – пробубнил под нос осоловевший Петрович.

– Эврика! – возопил монах.– Дай я тебя расцелую!

Привыкшие ко многому барышни отнеслись к такому проявлению чувственности равнодушно, чего нельзя было сказать о хозяйке заведения.

– Приносить с собой можно, но приводить – нельзя! – строго напомнила распорядительница.

Однако, с этого момента смутить, а тем более сбить с толку монаха сумел бы разве что сбежавший из депо паровоз. Филон влез на четвереньках на подиум, бесцеремонно (миль пардон!) распихал девиц, взъерошил остатки шевелюры и принялся декламировать вирши от «помню» и до «не очень». Достоверность содержания его интересовала мало, главное – темп и харизма. Зацепить и удержать! Примерно так искусный рыболов блеснит прожорливую щуку.

В его интерпретации стихи звучали по-новому интригующе. Не колеблясь и не переводя дыхание, распалившийся импровизатор объединял в одном четверостишие строки разных поэтов, эпох и мировоззрений: символисты мирно соседствовали с народниками, лорд Байрон покоился в объятиях Беллы Ахмадулиной. В основном же шел околоточно-революционный бред из досочиненных на ходу обрывков:

Глупый пингвин робко прячет

Тело жирное в утесах!5151
  Первые две строки: М. Горький, «Песня о Буревестнике».


[Закрыть]

То как зверь пингвин заплачет,

То плюет как из насоса!

Красный конь по полю скачет.

Командир наш с папиросой!

Баба пусть в избе не плачет.

Победили кровососа!

Ур-р-ра!

«Ур-р-ра!» – бодро вторили не занятые клиентом дамы.

Такого бордель еще не видал. Притихшие барышни внимали, открыв рты и теребя надушенные платочки. Пыльное чучело амурчика со сломанным крылом отбросило лук и старательно записывало, карябая стрелой на молчаливой лютне.

Уловив настроение целевой аудитории, Филон дал крен в сторону душещипательной лирики. И не ошибся. «Письмо к матери» пришлось читать на бис до изнеможения (молодец, Серега, не подкачал! —прим. авторов). Романтическое творчество Бродского скорее напугало, но заставило задуматься: «Может, я действительно дура?». Размашистые поэты «Серебряного века» тронули очерствевшее сердце владелицы борделя – в прошлом скандальной актрисы.

Звон рынды недвусмысленно напомнил о необходимости возвращаться. Филон развел руками: мол, не все в моей власти. Наскоро утер подолом рясы слезинки каждой барышне по отдельности, задержавшись лишь у мадам. Бенефис определили на предстоящую зиму, когда судоходство замирает и работы в веселом доме немного. Аванс («Отказ и слушать не хочу, – настаивала хозяйка») погрузили на дежурную арбу, и телега спешно покатила к пристани, подгоняемая девичьим всхлипами и озверевшими от жары слепнями.

– Всякий раз убеждаюсь, что истинный талант себя прокормит, – Филон уже успокоился и вновь обрел способность к обобщениям.

– Если прежде не помрет с голоду, – окончательно и бесповоротно изжить в душе робкого, постоянно сомневающегося Левушку гражданин Обабков был не в силах.

Команда встретила снабженцев восторженно: герои стучали мечами по щитам, гребцы веслами друг о друга. И только мнительный Ифтис не улыбался, беззвучно шевелил губами, подсчитывая стоимость товара.

– Сдачу принесли?

– На, мироед! – Петрович демонстративно брякнул на бочку медную монету достоинством в одну драхму и гравированную ракушку, имевшую активное хождение на острове Пасхи.

– Взрослеешь, сынок, – монах одобрительно потрепал товарища за щеки.– Взрослеешь…