Читать книгу "Не догоняй давно ушедший поезд. Рассказы"

***

Катерина бросила взгляд на окно. Серый рассвет лениво вползал в комнату. Пора вставать. Надо проверить, что в эту ночь унёс с её двора этот мелкий воришка и большой пакостник Витька Софронов. Потом она позвонит участковому, тот проведёт беседу с Витькой. Не тому участковому, который когда-то у них посыпку конфисковал для своих свиней, а Петровичу, человеку в меру порядочному и достаточно честному.

Витька сначала будет юлить, доказывать на голубом глазу, что он – это не он, но поскольку почти пойман был, то во всем признается. Вот если бы Катерина его не видела перед рассветом, тогда бы он не раскололся, тогда черта с два получили бы они его признательные показания… Ну, а коль почти попался, то будет ответ держать. У Витьки тоже есть кодекс чести, написанный тяжелой рукой участкового, и Витька его свято блюдёт. Тем более, Катерина заявления-то на него писать не станет, просто он вернёт ей украденное, получит тумака в шею или промеж лопаток, компенсирует ей моральный ущерб (вывезет снег из ограды или дров наколет) и разойдутся они, как в море корабли, до следующего столкновения. Система преступления и наказания проверенная, сколько уж лет бесперебойно работает.

Но на сей раз отлаженная система дала сбой и всё пошло не так.

***

Вначале всё было, как всегда. Участковый Петрович привёз к Катерине Витьку, его друга-подельника Петьку Кондорина и двух украденных ими несушек. Правда, несушки были уже преображены беззубой Танькой в куриные тушки и даже проданы Машке Пекшиной за две бутылки самогона.

Машка, неоднократно уличенная участковым в этом богопротивном деянии под официальным названием «незаконное предпринимательство», но ни разу не отданная под суд, почитала участкового, как Отца небесного. А может и выше. Она тотчас же беспрекословно отдала ему ночную выручку и даже «презентовала» бутылку чистейшего «первача». Конечно, выручка была большей, не у одного ведь Витьки в прошедшую ночь горели трубы, но что с неё потребовали, то и отдала.

Участковый молча взял бутылку, засунул её в бездонный, как будто специально для подобных «презентов» предназначенный, карман форменной милицейской куртки и погрозил Машке скрюченным артритом пальцем:

– Смотри, Марья, доскачешься у меня.

– В последний раз, Петрович, в последний раз! Вот те крест!

Машка заученными движениями крестила свою роскошную грудь, вроде ненароком обнаженную больше, чем это дозволено приличием. Участковый сопел и старался поскорее уйти от греха подальше. Один такой грех он уже совершил двадцать пять лет назад, за что и покарал его Господь узами брака.

Катерина расписалась в получении Машкиной выручки, одну тушку положила на полку в кладовке, другую закинула в кипящий на плите котелок: надо будет накормить Витьку с Петькой, когда они из стайки навоз вывезут да воды в баню натаскают.

Такую отработку им положил участковый Петрович – он сам определял наказание всегда соразмерно преступлению, его «приговоры» никто и никогда не «апеллировал», поскольку были они справедливыми.

Тут бы делу и конец, но вдруг через месяц районному следователю Сергееву зачем-то срочно понадобился номер Катерининого телефона, а вскоре он и сам к ней пожаловал. Да с визитом угадал в самый неподходящий момент, ровно в полдень, когда у Катерины основная работа по хозяйству начинается. Но ничего не поделаешь, пришлось менять расписание и вклинивать в него, и без того плотное, ещё и общение со следователем.

***

В отличие от флегматичного участкового Петровича, молоденький следователь Сергеев был чрезвычайно подвижным и сверхэнергичным. Быстрым шагом, почти бегом, влетел в хату, на ходу приказав едва поспевающей за ним Катерине принести куриц, украденных Виктором Софроновым в сговоре с Петром Кондориным.

– Это ещё зачем? – удивилась женщина.

– Затем, что теперь я их буду вам отдавать.

Бред какой-то, подумала Катерина, тем более, что отдавать их, как сказал следователь, надобно в присутствие понятых.

Понятых Катерина искать не стала – незачем смешить народ честной, а ретивому следователю доложила, что никого из соседей нет дома, да и тушка-то осталась только одна.

Следователь Сергеев быстро сориентировался.

– Так, собирайтесь, сейчас поедем в контору, в бухгалтерии найдём понятых, – тоном, не терпящим никаких возражений, приказал он растерявшейся от его беспардонности Катерине.

– Но тушка-то одна, – напомнила Катерина.

– Да и к чему вся эта комедия?

Женщина всё ещё пыталась вразумить его.

На миг задумавшись, следователь тут же нашел выход – он всегда мыслил неординарно:

– У тебя, бабка, ещё куры есть?

– Есть. Пять куриц и петушок.

– Неси топор. Сейчас вторую тушку делать будем.

Катерина обомлела. Она теряла сознание при виде крови и всегда уходила подальше от своего дома, когда резали скот на её дворе. Заметив, что женщина сильно побледнела и начала сползать со стула, следователь Сергеев быстро зачерпнул из ведра ковш воды, резким движением плеснул воду ей в лицо и отменил смертный приговор:

– Ладно, пусть твоя кура живёт.

Мы сейчас по дороге завернём в магазин и там тушку приобретём. Деньги-то у тебя есть?

Через полчаса энергичный следователь Сергеев ввел в ступор всю бухгалтерию СПК «Окинский», когда, не вдаваясь в подробности, предложил подписать протокол о том, что он вернул гражданке такой-то принадлежащих ей и украденных такими-то гражданами куриц. На одной из тушек, которые он небрежно швырнул прямо на бухгалтерский реестр входящих и исходящих документов, стоял штамп вышеупомянутого СПК и был приклеен ценник, согласно которому эта тушка являлась куриным окорочком, причём копченым, и стоила столько-то руб., столько-то коп.

Но и это было ещё не всё.

В специально предоставленном следователю Сергееву кабинете, он долго допрашивал Катерину и составлял уже два протокола. Почему два? Потому что вместе с ним приехала молоденькая следовательша, судя по ромбику, выпускница института МВД, и вела тут же допрос дагестанца Алика Оглы, который украл в СПК почти целый тюк прессованного сена.

Но девушка, наверное, перебивалась в своем милицейском вузе с двойки на тройку, поэтому не могла оформить не только протокол допроса, но даже «шапку» на документ. Кроме того, словарный запас дипломированного специалиста явно уступал лексикону дагестанца, и это осложняло допрос: не могла следовательша осмыслить такое количество слов, пусть даже и русских, которые употреблял этот Оглы! А орфография и синтаксис в этом вузе, вероятно, не преподавались вообще.

Девушка была красивой, находилась на стажировке, и Сергеев лез из кожи вон, чтобы произвести на неё впечатление.

Внутренние органы сидели по одну сторону стола, Катерина и Алик Оглы – по другую.

Следователь Сергеев одновременно задавал вопросы и потерпевшей Катерине, и дагестанцу, позарившемуся на кооперативное сено, писал свой протокол и корректировал тот, что составляла недобросовестная выпускница-троечница, да при этом ещё успевал адресовать шутки-прибаутки и второй девушке в милицейской форме, непонятно для чего здесь находящейся. Он пропускал мимо ушей ответы Катерины и спрашивал по несколько раз об одном и том же. Иногда уже даже и не про куриц, а про подельников, с которыми кавказский Оглы воровал сено.

«Господи, – с тоской думала женщина, – корова не кормлена, не поена. Ревёт, наверное, на всю округу. А если они не довезут меня до дому, то когда я доплетусь на своих больных ногах? Да и водокачку закроют к тому времени, надо будет ещё за ключом идти к водораздатчику. Знать бы, что так всё обернётся, вчера бы водой запаслась. А ещё лучше, не поехала бы в контору – и дело с концом».

В конце допроса Катерина, одуревшая от шестичасового общения с районным следственным отделом, подписала два протокола. Подписала не глядя. Следователь Сергеев подсунул ей эти бумаги тоже не глядя: он очень спешил.

В одном протоколе было написано, что у потерпевшей Романовой Екатерины Сергеевны некое Оглы, лицо кавказской национальности, вместе с Витькой и Петькой умыкнуло кур.

А согласно содержанию второго, она сама, по предварительному сговору с дагестанцем Аликом Оглы, умыкнула у СПК сено.

За окном меж тем окончательно стемнело.

До дома Катерина добиралась на своих двоих, неся в целлофановом пакете злополучные тушки и не зная, что с ними теперь делать. С этого дня она перестанет есть курятину. Просто перестанет есть – и всё. Но придёт время, когда она курятину возненавидит!

***

Через неделю к дому Катерины опять подъехала уже знакомая машина с синими номерами, из которой опять выпорхнул следователь Сергеев. Катерина, увидевшая его в окно, тут же принесла из сеней те самые злосчастные тушки, положила их на стол и только потом вышла встречать того, кто был ей во сто крат хуже татарина.

Но теперь не тушки интересовали его, а топор, который Катерина видела в ту ночь в руках Витьки Софронова.

– Он вам угрожал топором? – скорее утвердил, чем спросил Сергеев.

– Каким топором? Кто угрожал? Да Господь с вами, господин хороший! – опешила Катерина.

Она понимала, что грозит Витьке, если она подтвердит предположение этого более чем странного человека.

– А кто вам сказал, что у Софронова вообще что-то в руках было?

– Вопросы здесь задаю я, – отрезал следователь.

– Вопросы задавать подобным тоном будете в своем кабинете, а здесь, между прочим, – Катерина вспылила и стукнула кулаком по столу, – я хозяйка! И будьте так любезны, объясните, что происходит, в конце концов! Я обращалась в милицию с заявлением?

– Нет.

– Тогда чего вы ко мне прицепились?

Следователь стал вежливым и объяснил, что про топор знает от самого Витьки.

Оказывается, выпив самогону, Витька, Петька и Танька возжелали ещё и закусить. Где взять? Посовещавшись, решили, что Катеринин Шарик – это как раз то, что нужно. Откормленный и здоровый. Но тут-то Катерина их, что называется, и застукала.

Теперь следователь Сергеев должен выяснить, не врёт ли Витька про собаку. Может, никакого Шарика у Катерины нет и никогда не было, а топором этим он хотел убить её самоё!

Наличие Шарика подтвердилось. Следователь определил, что собака из породы сибирских лаек. Всё это записывалось в протокол.

Какой возраст? Лет пять-шесть. Откуда он у Катерины? Сразу и не припомнить, кто ей щенка подарил. Давно было. Кажется, Емельяновы. Они тогда по соседству жили.

Где они теперь живут? В центре села.

Сергеев тут же поехал к Емельяновым выяснять, у них ли был рождён Шарик, действительно, ли дарили они его Катерине и кто это может подтвердить.

Врать творчески, вдохновенно, да ещё и с юмором в семье Емельяновых умели. Они сразу поняли, с кем имеют дело, быстро составили родословную Шарика, намешав при этом его покойным прародителям всевозможные кровя благородные и навешав с полпуда медалей, вообще никогда в природе не существовавших.

Реабилитировали Емельяновы и Катерину, подтвердив, что столь ценного щенка она не воровала, что его они сами подарили ей в знак глубокого уважения, и всей семьёй, с трудом сдерживая смех, подписали в указанном месте протокол.

Ну, думает Катерина, теперь этот идиот от меня отстанет.

Однако через день следователь опять тут как тут:

– Я не выяснил, какого пола ваш Шарик, мальчик или девочка? Нужно записать и поставить вашу подпись.

***

Катерина до сих пор не может понять, почему этот бред даже до суда дошёл. Участковый Петрович что-то о кадровых перестановках говорил, только где – кадровые перестановки, а где – пакостник Витька!

Какой там приговор был бы вынесен Витьке за покушение на жизнь Шарика, будь пёс, действительно, благородных кровей, Катерина не знает. Но пьяный Витька после суда всё порывался целовать ей руки за то, что она на суде назвала своего Шарика обычной дворнягой, и, только благодаря этому, он, Витька отделался лёгким испугом. Вроде, как и не врёт этот мелкий воришка и большой пакостник.

Жаль, что испуг был лёгким. Жаль, что приговор был мягким. Участковый Петрович заставил бы его переколоть Катерине машину дров и в поленницу сложить, потому что участковый Петрович любил животных независимо от их породы, а Витька ведь тогда и впрямь на жизнь Шарика покушался.

Только отправили после этой истории участкового Петровича на пенсию, как не справляющегося со своими обязанностями. Но все знают, что место это чьему-то родственнику посулили, вот и сделали из мухи слона. Сфабриковали, черт знает что, а суд ещё раз дал понять людям, что убийство простого, «беспородного» существа (будь то собака, будь то человек) – это не убийство «породистого» чиновника или жулика. Наказание дается в соответствии с родом-племенем.

Есть родня в высоких кругах – воруй неограниченно и твори беззаконие, ибо ты есть поРОДистая тварь. А безродным можно только тявкать вволю (это называется гласностью), выть, на пустую чашку глядя, да быть козлами отпущения прегрешений тех тварей, которые поРОДистые.

Нет, что ни говори, а правильным участковым был Петрович. Он не позволял вершить неправый суд над жителями своего участка. Если, конечно, речь не шла о тяжком преступлении, он сам вершил его, этот суд. На этом суде Петрович был и обвинителем, и защитником. Может, кто-то и скажет, а не много ли он на себя брал, этот участковый? Катерина не знает, много или в самый раз, только вот приговоры, вынесенные Петровичем, никто и никогда не апеллировал. А это значит одно: они были справедливыми!

Плодовитая Кондориха

Жила Кондориха весело, хоть и было у неё семеро по лавкам, а самой – уже под пятьдесят. Правда, старшие с лавки уже слезли, пошли сами себе хлеб добывать. Кто – ремеслом, кто – воровством, а кое-кто приобрёл самую древнюю профессию. Дети тоже были бесшабашными. В маму.

Дети отцов своих вообще не знали-не ведали. Да вряд ли и сама мама могла утверждать наверняка, кто из её чад от кого зачат был. Справедливости ради надо отметить, что самый старший, Коля, рожден от мужа законного.

Вскоре законный муж скончался по причине страсти к горячительным напиткам, а брат его единоутробный, приехавший на похороны, так утешился с убитой горем вдовушкой, что и жить с нею остался, напрочь позабыв про свою семью.

Родилась дочка. Тоже Кондорина, но почему-то похожа была на гастарбайтера азера Алика. Всех кавказцев у нас называют азерами и Аликами кличут, все они на одно лицо, так что какой из них отец дщери сей, только их Аллаху ведомо. Да и то вряд ли.

Напился Кондорин Второй, побил невестку бывшую и жену нынешнюю, послал своё новое семейство по всем известному адресу и вернулся к семейству старому.

Но не такой человек, эта Кондориха, чтобы скорби да унынью предаваться или, еще чего доброго, работу искать. Незачем ей такими глупостями заниматься! Детей сердобольные соседки прокормят и из одежонки подкинут кой-чего, а её саму уже мужики не оставят голодной, трезвой и не обласканной.

Вскоре семейство увеличилось ещё на одного ребенка.

Живет Кондориха припеваючи. А чего горевать-то?

Старшего в школу не взяли, какую-то олигарх-хрению в тяжёлой форме обнаружили.

Поначалу Кондориха никак в толк не могла взять, какой такой хренией хворает Колька и не заразно ли для неё, Кондорихи? Переживала даже. Но потом, когда фельдшерица одним словом назвала ей этот мудреный диагноз, Кондориха успокоилась. Всего-то и делов, что дурак он, Колька. Так это ерунда. Вон у них в деревне их сколько, дураков-то! Этой хрении и в самой Москве пруд пруди. Говорят, их там в Думу без конкурса принимают, в первую очередь.

Вырастет Колька, может, ещё и мэром станет. А чем он хуже того, который у них в райцентре сидит? Тем, что пить ещё не горазд? Так рано ему пить-то, всего седьмой год от Покрова минул, подрастёт – научится, а врать, воровать и выходить сухим из воды – так это он уже и сейчас умеет. Чем не мэр?

Когда же Кольке за то, что он дурак, ещё и деньги платить стали, Кондориха вовсе духом воспрянула – пошла рожать одного за другим. Так вот семерых и подарила государству Российскому. Ещё и больше могла бы, да после двух внематочных родилку опечатали. Все дети носили одну фамилию – имели право, считала дважды Кондорина, мать их…

Но крепко кручинилась она, что полноправным дураком получился один Колька, остальные так себе, всего-навсего полудурки, и, в отличие от Кольки, права на пенсию не имеют. Только на пособия.

Правда, поскольку она многодетная мать-одиночка, пособия получает суммой поболее, чем эти честные мужние дуры. Соцзащита льготы разные даёт, деньги платит. Да и сельсовет со школой, где обучаются её дети, оказывают всяческую помощь го… гу… Сразу и не выговорить Кондорихе, как она называется, помощь эта. Но название не важно, главное – оказывают. Обязаны потому что. Попробовали бы не оказать! Кондориха свои права о-го-го как знает! Она мать-героиня, семерых родила!

***

А между тем Коле-пенсионеру десять годков минуло. В мэры баллотироваться ему, конечно, пока рановато, но привыкать к питию – самое время. Да и курить пора начинать.

Это ничего, что читать-писать не умеет, зато считает лучше участкового, который к двум курицам, украденным Колей у соседки бабы Нюры, ещё одну решил приписать. Было, говорит, у бабы Нюры пять курочек, осталось две. Вопрос: сколько курочек украл Коля? Ответ: три.

Не тут-то было! Коля вынес из сарая припрятанные тушки, победно на стража порядка поглядывает. Мол, накося выкуси, две курицы было, третьей-то нет! Презирает, значит, его Коля за плохое знание устного счёта.

Если бы участковый умел считать, ни за что не узнал бы, кто уменьшил численность птичьего подворья бабы Нюры. Но Коля был справедлив, и не позволял приписывать ему лишнее.

Что же касается третьей курицы, так она без ведома хозяйки и никем не санкционировано на яйца уселась в дальнем углу Колиного огорода. Цыплят высиживает. Правда, это только курица думает, что сидит на яйцах. Коля-то знает, что сидит она просто так, потому что яйца те он неделю назад съел.

Чтобы не быть голословным, повёл «олигарх-хрен» участкового в конец своего огорода, где и впрямь сидела та самая кура-дура, которая за насиженное место своим будущим потомством расплатилась.

А к совершенным летам сын превзошел самые смелые ожидания Кондорихи: здоровый детина вымахал, косая сажень в плечах. Курил потенциальный мэр уже не только сигареты, пить мог всё и умел витиевато материться. Такой изысканной ненормативной лексикой даже сама Кондориха не владела, хотя и считалась в их деревне непревзойдённым спецом по этой части. Настоящий олигарх-хрен!

Кур он теперь не воровал, несолидно как-то. Теперь его добычей становились овцы, козы, крупный рогатый скот и всё недвижимое, что плохо лежало: тазы и бачки в банях односельчан, урожай на их огородах и разный рабочий инвентарь. Хоть и попадался Коля, да вот умудрялся оставаться без наказания, потому что дружил с внутренними органами и именовался стукачом. А что бит был нещадно и многажды его же друганами-подельниками, так это ничего, это, так сказать, контрибуция за вольное житие свое. Каждый раз Коля клялся, что никаких дел с ментами больше иметь не будет, «давал зуб» и трёхлитровую банку бражки, которую выменивал на кроссовки, свитера и прочую украденную походя мелочь. Друганы-подельники ему верили, выпивали бражку и всем гуртопом отправлялись на очередное «дело».

Талантливым дураком Коля вырос. Талантливейшим!

Только разочаровал он мать свою, сильно разочаровал: не пожелал заниматься МЭРскими делами, потому как хлопотно это – весь район обворовывать. Ему пока и одной его деревни хватает. А если мало будет, так можно ещё парочку близлежащих прихватить. Весь район – это уже перебор, однако. Может и не справиться.

Да и к политике этот хренов олигарх не проявлял никакого интереса.

Интерес он проявлял к противоположному полу – знать, жениться время пришло. Не мудрствуя лукаво, взял в жены первую попавшуюся. По себе дерево срубил, только жаль, что пенсии она не получает. Хотя и должна бы получать, потому что ничем Коли не хуже: пьет не меньше его, так же курит, а матерится ещё витиеватее. Этому всему Колина супруга научилась в интернате, куда её опека поместила, когда мать лишили родительских прав. Плюс к этим своим несомненным достоинствам она приобрела там ещё навыки чтения, письма и устного счёта. Вот они-то, навыки эти самые, как раз и не позволили ей находиться на одной ступени с Колей, являлись, по мнению Кондорихи, существенным недостатком. Не дотягивала невестка до её сына, обеспеченного государством гарантированной пенсией. Мезальянс получился, материальное неравенство, потому что и работать грамотная выпускница интерната никак не желала. На этой почве возникали локальные конфликты, перерастающие в сражения.

Звали её Викторией. И право носить имя своё она не раз доказывала в тяжелых, нередко кровопролитных, боях со свекровью, с многочисленными золовками, со своим богоданным и даже со всем гуртопом. Несмотря на превосходящие силы противника, Вика всегда одерживала победу, потому что билась наша героиня, не щадя живота своего, за святое дело – отстаивала своё место под солнцем, а именно: пиво, сигареты и полную свободу действий.

К тому времени, когда Вика повстречалась с Колей, она уже успела стать дважды матерью. Одно дитё совсем ещё юная мамаша подкинула некогда лишенной материнства бабушке этого младенца, а вторым «осчастливила» весёлое семейство Кондорихи.

Кондориха почему-то не обрадовалась привалившему ей счастью и отправила ко всем чертям Вику, её ребёнка, а иже с ними и своего сына, потому что сама ещё любви и мужского внимания желала. Пришлось молодой семье поселиться в заброшенном бараке.

Через год у них появилась на свет Божий дочь. Уже совместная.

Счастливые родители получили сертификат на материнский капитал, продали его за сорок тысяч, раздали долги, подарили друг другу золотые обручальные кольца, дорогие мобильные телефоны, вызвали из райцентра такси и поехали на соседнюю улицу к Кондорихе пить мировую. Неделю пир стоял горой, но деньги быстро закончились.

Продали по бросовой цене дорогие мобильные телефоны – всё равно звонить некому, да и не умеют они ими пользоваться. Вначале опохмелились, а потом ещё три дня пировали. Хотели продать и кольца, но колец на пальцах обнаружить не удалось – то ли по пьянке потеряли, то ли уже продали, да не помнят. А может, и спёр кто-то из собутыльников. Народу-то много перебывало за это время в доме, много нашлось любителей выпить на халяву.

Огорчились чрезвычайно родственники и их многочисленные друзья, под подозрение попавшие, поругались, немного подрались. Но с перепоя всё это делали как-то вяло, без вдохновения и, кажется, даже не совсем искренне.

Прошёл год. У Коли с Викой сын родился, только вот не дали им сорок тысяч вторично. А они ведь надеялись на это! Долгов-то опять поднакопилось изрядненько. Да ладно, обойдутся и без сертификата этого грёбаного. Выкрутятся. Чай, не впервой.

Так и живет молодая семья в заброшенном бараке на Колину пенсию да на детские пособия. Пьют, дерутся, иногда бегают друг за другом с ножичками. С ножичками – это, вроде, как для разнообразия, для адреналина, нервы пощекотать. И хотя, случалось, щекотали этими ножичками не только нервы, но ведь всё это было исключительно для разнообразия.

Хорошо живут. Весело. Не такие они люди, эти Коля и Вика, чтобы скорби да унынью предаваться или, ещё чего доброго, работу искать – незачем им такими глупостями заниматься. Детей сердобольные соседки прокормят и из одежонки подкинут кой-чего. А там и пенсия кому-нибудь из их чадушек поспеет – не может же быть, чтобы никто из двоих папиной «денежной» болезни не унаследовал. На всякий случай, для подстраховки, третьего решили завести, с гарантией чтоб было, с ней оно как-то надёжнее. Детская пенсия – хорошее подспорье для весёлой жизни.