Читать книгу "Не догоняй давно ушедший поезд. Рассказы"

***

Весело напевая модную песенку о медведях, трущихся спиной о земную ось, Вера пыталась соорудить из своих волос модный в то время стожок. Стожок не получался, время приближалось к пяти часам, а ещё нужно сбегать к Надьке Шпинёвой за белыми туфлями и погладить платье. Сегодня выпускной вечер! До свидания, школа, и прощай, детство! Ура!

«Ладно, пойду с распущенными волосами. Что на голове – это не главное. Главное – это то, что в голове. Так всегда говорит мама», – решила Вера.

А в голове – поступление в университет. Давняя заветная мечта, до которой теперь рукой подать. Она давно решила связать свою судьбу с журналистикой. Как папа. Как Федя Немиров. Хоть мама и не одобряет её выбора, но и препоны чинить не станет. Будет в журналистике династия Золотарёвых, непременно будет!

Маме и Федя Немиров не нравится, но она же не запрещает им дружить и даже чаем его угощает с домашней выпечкой. Вот с Федей-то они и учиться будут вместе, правда, он уже на третьем курсе, а она только послезавтра документы подаст.

Федя, Федя… Рыжая бестия или тёплое солнышко? Озорной, смешной, всегда с дюжиной новых, но вполне приличных, анекдотов и массой авантюрных замыслов. Некрасив и ужасно обаятелен! Если честно признаться, Вера и сама не знает, как она к нему относится. Скучает, если долго не видит. Ревнует, если он уделяет кому-то из её подруг внимания больше, чем она, Вера, могла бы ему позволить. Да только он её разрешения и не спрашивает никогда. Друг друга знают с детского садика. И как-то незаметно их детская привязанность переросла в нечто большее, только как это «нечто» назвать, они и сами, пожалуй, ещё не знают.

Поступление Феди в университет в их отношениях ничего не изменило. Они так же бегали в кино, катались на карусели, кормили в парке голубей и черных лебедей на пруду. Ну, разве что встречи их стали чуточку реже, да друзей и подруг прибавилось. Теперь уже из студенческой среды, разумеется. Федины друзья – Верины друзья. С подругами сложнее, подруги могли ведь и соперницами оказаться. Федя весело хохотал над её опасениями, называл  Отелло в юбке, только Вера всё равно к его подругам относилась с явным недоверием.

Юность, юность… Как быстротечно время твоё!

***

Весть о том, что известный писатель Анатолий Кузнецов, уехавший в творческую командировку в Лондон, попросил там политического убежища, грянула как гром средь ясного неба. Анатолий Кузнецов! Автор «Бабьего яра» и повести «Огонь»! Газеты и журналы взорвались благородным негодованием в адрес предателя идеалов нашего советского общества. Журналисты взахлёб клеймили Кузнецова, вытаскивали на всеобщее обозрение всё его грязное бельё и многочисленных любовниц. Хотя именно последнее было самым непонятным. Почему только после побега писателя за границу открылась его двойная жизнь? Причем, сразу же. Буквально, на следующий день. Выходит, об этом знали и ранее? Получается, что такое поведение Кузнецова как советского писателя устраивало даже самых ярых поборников социалистической морали, а вот Кузнецов-отщепенец за это же самое должен быть заклят на веки вечные?

Осуждение можно было бы считать полным, единодушным. Но вот отец Веры в своём узком журналистском кругу имел неосторожность высказаться в защиту этого «иуды от литературы» и даже предположить, что всё это не так просто, что здесь явно не обошлось без КГБ и нельзя исключать того, что именно по его сценарию и был разыгран весь этот спектакль. Отец допускал даже то, что Кузнёцов завербован нашей разведкой для работы в Англии.

Конечно, шестьдесят девятый не тридцать седьмой, но язык распускать не стоило бы, тем более, ему, маститому журналисту-международнику. В общем, международником Александр Золотарёв после столь смелых предположений относительно побега Кузнецова быть перестал. Да и журналистом, в общем-то, тоже. Разве можно считать себя им, занимая место редактора жалкой районной газетёнки на севере Восточной Сибири?

Это было что-то вроде щадящей ссылки, куда его направила партия, потому что в тот «узкий журналистский круг» вхожи были не только товарищ Яков Циммерман, ответственный секретарь крупного литературного издания, но и его бдительная жена.

Мама не могла оставить отца одного в такой трудный период его жизни и уехала вместе с ним. Так было решено на их семейном совете.

Вера как раз перешла на второй курс того самого факультета, который когда-то в одно и то же время окончили её родители и Циммерман со своей женой. Правда, друзьями они никогда не были, потому что на фоне таланта Золотарёва ещё рельефнее выступала бездарность Циммермана, а жена Якова не могла простить Александру, что он какую-то невзрачную провинциалку предпочёл ей, коренной москвичке и первой красавице всего курса.

Вера не раз видела эту эффектную даму с ледяным взглядом больших серо-голубых глаз Снежной Королевы. Дама постоянно выступала с высоких трибун в дни народного ликования по поводу Первого и Девятого мая, Октябрьской революции и была частой гостьей их журфака. Партия обязана заботиться о тех, кто завтра будет на передовой линии идеологической борьбы! Снежная Королева говорила правильные слова о задачах, стоящих перед журналистикой, о непримиримой борьбе двух идеологий и о конечной победе мирового социалистического содружества.

Жена Циммермана была тоже ответственным человеком, она была партработником.

***

Мама всё реже и реже стала приезжать в Москву. Она ничего не говорила о своем здоровье, но чувствовалось, что переезд надорвал его чрезвычайно. Вера ездила к родителям только на зимние каникулы, после январской сессии. Летом же отправлялась со стройотрядом то на виноградники в Молдавию, то в Набережные Челны возводить гигант автопрома КамАЗ. Но письма родителям писала часто и очень скучала по ним.

А на последнем курсе в её жизни появился Кирилл. Нет, не появился, он ворвался в её жизнь ураганом! И закружила Веру первая любовь, и поняла она: то, что было с Федей, – это детство. А оно закончилось. Да и Феди рядом не было, к тому времени он уже стал журналистом «с именем», колесил от Байкала до Амура и писал о стройке века – о БАМе.

Повстречались Кирилл и Вера в читальном зале Ленинки, и потянуло их друг к другу неудержимо.

Кирилл заканчивал МГИМО, да и Вере до получения диплома оставалось всего два месяца.

Бушевала весна. Бушевали чувства. Как же счастливы были влюблённые! После лекций они встречались на Площади Трёх Вокзалов, ехали к Вере на Бережковскую Набережную, бродили по бетонному обрамлению Москва-реки. О чём говорили? Да обо всём. О прочитанных книгах. О просмотренных фильмах. Строили планы на будущее. Общее, разумеется. Вера ждала ребёнка, и Кирилл после защиты диплома собирался представить девушку своим родителям как будущую жену.

Вера очень волновалась перед смотринами. И не зря. Она и предположить не могла, что родителями Кирилла могут быть… Яков Циммерман и Снежная Королева. Мир оказался очень тесным, и в мире Циммерманов не нашлось места ни Вере, ни их родному внуку.

Но это произойдёт чуточку позже. А сначала Вера с Кириллом подадут заявление в ЗАГС, потом он уедет в Ленинград к якобы больной бабушке, а когда вернётся, Веры в Москве не будет. Снежной Королеве удастся убедить девушку в том, что рождение ребёнка – это крест на карьере Кирилла, что они ещё слишком молоды и, вообще, их чувства нуждаются в проверке разлукой.

Может, по-другому сложилось бы всё, да только вот отец Веры, вырванный из привычного окружения, вылетевший на полном скаку из седла, начал хандрить, впал в депрессию, стал попивать горькую и в конце концов покончил с собой, оставив предсмертную записку с одним коротким словом «Простите…» И Вера, оставив для Кирилла письмо, уедет на похороны.

Может, по-другому сложилось бы всё, да только письмо Веры, разорванное в клочья матерью Кирилла, полетит в мусоропровод.

Больше они никогда не встретятся.

После похорон отца Вера не сможет оставить больную мать одну, а возвращаться в Москву та наотрез откажется. Девушка займёт место отца в районной газете и будет писать Кириллу. Каждую неделю. Два года. Пока не придет письмо от его матери, из которого Вера узнает, что Кирилл женился и работает в советском посольстве в Германии.

Потом будет встреча с Федей Немировым и десять лет спокойной семейной жизни. Настолько спокойной, что харизматичный, деятельный Федя, несмотря на то, что очень любил Веру, не выдержит и уйдёт к другой, нелюбимой.

Только в самом конце восьмидесятых Вера, похоронив маму в этом суровом таёжном краю, поклонившись двум дорогим ей могилам, вернётся в свою московскую квартиру.

***

Она смотрела на жалкую старушку, по чьей вине потеряла и отца, и Кирилла, и единственного, так и не родившегося ребёнка.

Она равнодушно выслушала её рассказ о том, как в начале 90-х этот «жид пархатый», Яков Циммерман, уехал на свою историческую родину с молодой женой.

Её оставило безучастной даже повествование о Кирилле. Он тогда поверил матери, которая, заламывая руки и едва сдерживая рыдания, рассказала ему о коварстве его возлюбленной, бросившей его и умчавшейся невесть куда и неизвестно с кем. И только спустя пять лет сын узнает всю правду. Он до сих пор так и не простил матери Вериного аборта и той чудовищной лжи. А ведь она для его же блага радела!

Потом был долгий рассказ и о черных риэлторах, отнявших у неё квартиру, и о друзьях, оплативших черной неблагодарностью то добро, которое она им делала…

Вера не испытывала ни ненависти к бывшей Королеве, ни злорадного торжества. Ей хотелось только одного: больше никогда не встречать эту женщину. Снежная Королева растаяла и оказалась, на самом деле, грязной лужей.

А ещё она подумала, что наш огромный мир, действительно, очень тесен…

2013 год

Интеллигент

Он выделялся из всех во вновь набранной группе.

Нет, ничего особенного ни в его внешности, ни в одежде не было. Светленький паренек среднего роста, обычные недорогие джинсы явно с Китайского рынка, кроссовки, футболка и спортивная мастерка. Правда, в прическе и в одежде не было той небрежности, которой подростки демонстрируют свою независимость. В общем, и выделяться этому пареньку, вроде, нечем было, но он выделялся. Выделялся открытым и по-детски доверчивым взглядом необыкновенно синих глаз.

Многие ПТУ в наше время стали подобием школы выживания в детской зоне. Сюда попадают ребята, чьи родители или не имеют средств для обучения своих чад в более престижных учебных заведениях, или, вообще, не желают заниматься чадами своими. Приходят сюда, в основном, из неблагополучных или неполных семей. Есть и круглые сироты. Вот такой пестрый контингент собирается.

Ну, и отношения складываются соответственные. Сразу же происходит деление на «крутых», живших по каким-то, им самим не очень понятным «понятиям», и «лохов». Всё, как у взрослых.

А вот этот паренёк, пришедший после одиннадцатого класса, заставил задуматься даже самого второкурсника Черепанова, «смотрящего», признанного «авторитета» Черепа. Кто же он, этот «интеллигентный мальчик», как назвала его директриса? Череп случайно услышал это.

Но долго думать Череп не любил, он, вообще, не любил думать, поэтому решил: «Ладно, пусть будет пока Интеллигентом, а там разберемся, лох он или правильный пацан. Сам проявится со временем. В общем, поживем – увидим».

Интеллигент «проявляться» не торопился. Он хорошо учился, был со всеми доброжелателен, не курил «травки», он, вообще, не курил, не выражался матом и в свободное время читал какие-то книги или что-то писал в толстую общую тетрадь.

Это насторожило Черепа, и он отдал своим «шестеркам» приказ проверить содержание толстой тетради.

Проверили. Доложили Черепу, что пишет Интеллигент одни цифры и чертит стрелки. Букв совсем нет, во всяком случае, им знакомых. Кроме, «х» и «у».

Пришлось Черепу опять думать. Может, там зашифрованное что-то? Надо узнать, кто стоит за этим странным Интеллигентом.

Узнали. Никто. У Интеллигента была только тётка, медсестра райбольницы, да и та тяжелобольная. Гипертоничка. Родители два года назад попали в автоаварию, отец погиб сразу, а мать, пролежавшая в коме месяц, умерла, так из неё и не выйдя.

Ещё узнали, что он победитель каких-то олимпиад, но это Черепа не интересовало вообще.

– Может, с ним на «точке» побазарить? – сплюнув сквозь зубы, предложило доверенное лицо Черепа Циркуль. Это погоняло приклеил к нему сам «смотрящий» за то, что тот при ходьбе почти не сгибал ног в коленях.

«Точкой» называлось место, где трясли из лохов стипендию, вели разборки и «кололи» непонятных «интеллигентов» на предмет их мировоззрения.

Череп согласился, и Интеллигенту «забили стрелку». Как ни странно, его не пришлось вылавливать и тащить силой. Он пришел сам. Один.

«Базар» начал Циркуль. Он, осознавая всю важность текущего момента и желая оправдать доверие «смотрящего», произнес, подражая пахану из сериала «Зона»:

– Братва знать желает, кто ты по жизни? Лох или живешь по понятиям?

Интеллигент важности текущего момента не осознавал, сериала «Зона» не смотрел, поэтому спокойно спросил:

– А что такое «жить по понятиям»?

«Братки» озадаченно переглянулись, потом посмотрели на Черепа. Ответа на вопрос никто не знал. Даже Череп.

Интеллигент с интересом понаблюдал за ними, потом вежливо попрощался и неторопливо зашагал в сторону общежития.

После короткого совещания был вынесен приговор: порвать суку на куски! Сейчас же! За то, что не испытывает к ним никакого уважения! Не боится! Но что-то остановило «пахана», и он отложил исполнение приговора на следующий день.

А на следующий день в обед к училищу подкатил навороченный джип, из которого вальяжно вышел молодой парень и попросил подвернувшегося под руку Черепа позвать Сергея Пряхина. Небрежно так попросил. Точнее, приказал.

И Череп побежал! Он даже не переадресовал приказа своим верным «шестеркам», постоянно при нем находившимся! Череп сам нашел Интеллигента и привел его, по-собачьи преданно заглядывая в глаза вальяжному парню. Тот улыбнулся, но не ему.

Интеллигент тоже улыбнулся в ответ и пожал протянутую для приветствия руку владельца крутого авто, потом принес ту самую толстую тетрадь, они сели в машину и долго читали эти цифры, стрелки, буквы «х» и «у».

Решение братвы Череп отменил. Да ну его, этого Интеллигента! Если он не боится «правильных пацанов», значит, «крышу» имеет. Свяжись с таким, ещё, чего доброго, свой авторитет потеряешь! Более того, он приказал своим «правильным пацанам» вообще его не трогать.

Сам же Интеллигент так и не понял, для чего его приглашали за сарай с углем эти милые ребята? Он, конечно, знал о том, что существуют «крутые» и «лохи» и что одни подавляют других, но это его пока не касалось. Он жил в своем мире, в мире математических формул, и никаких высоких покровителей не имел. У него, вообще, никого не было, кроме больной тети да Великой теоремы Ферма, доказать которую он должен во что бы то ни стало.

А тот молодой парень на крутой тачке – это просто сосед Пряхиных, который учился на первом курсе мехфака сельхозакадемии, и Интеллигент делал ему контрольную работу.

***

Окончив ПТУ, Сергей Пряхин станет работать по приобретенной специальности, осенью поступит в университет на матфак (заочное обучение), зимой блестяще сдаст первую сессию, а весной пойдёт служить Родине.

Больше у него уже ничего не будет. Даже Великой теоремы Ферма. Он навсегда останется в Чечне, этот светленький паренёк с доверчивым взглядом необыкновенно синих глаз, так и не узнав, по каким «понятиям» живут те, кто послал его на смерть.

А Череп попадет в окружение настоящего Пахана из районной администрации, сделает головокружительную карьеру от рядового «быка» до «бригадира», купит высшее образование, т. е., диплом, перейдёт из подруппы «пацан конкретный» в категорию «бизнесмен уважаемый» и скоро будет баллотироваться на выборах в областную Думу. О том, что он будет там делать, Череп не думал, он, вообще, не любил думать – думать за него будет сам Пахан.

Ты уж прости…

Она сняла со сковородки последний блинчик, сложила треугольником и накрыла им стакан с киселём. Стакан поставила в центр стола. Так она делает каждое утро 31-го июля. Сегодняшнее не было исключением, просто оно по счёту стало уже шестнадцатым. Сегодня её Ильичу исполнился бы шестьдесят один год. Не исполнится. Ильич навсегда останется сорокапятилетним. Он умер в марте пятнадцать лет назад.

В марте она делает то же самое, только в центр стола ставит два одинаково накрытых блинчиками стакана с киселём. Второй – это поминовение её прошлой жизни, вторым она поминает себя, прежнюю. Всё правильно, потому что после похорон она возвратилась в опустевший дом с такой же опустевшей душой и остывшим сердцем. В ней постоянно звучит какой-то голос. Это её голос, подсознательный… обреченный:

 
Я прежних песен больше не спою,
Как дождь в песок, мои уходят силы.
Останусь я на зыбком том краю
Для мужа свежевырытой могилы…
 

Только вот оставаться на том зыбком краю она не имела права, как не имела права и силы свои бездумно расходовать: на её руках оставался одиннадцатилетний сын, у которого кроме матери и старшей сестры никого не было. Но дочь-студентка была далеко, ей и своих проблем хватало, так что горе страшной потери переживали порознь: дочь – в большом городе, они – в глухой деревеньке.

***

Говорят, время лечит. Нет, время только притупляет боль, примиряет с утратой. Она тоже примирилась.

Дочь вышла замуж и навещает мать теперь уже с мужем. Правда, очень редко. Мать не обижается. Раньше, правда, как-то горько становилось, когда видела, как приезжают дети её знакомых – часто и не на два-три дня.

Но это было раньше. Теперь уже нет, не горько. Привыкла, наверное, или потому что сама почти никуда не ходит и не видит чужой радости. Затворницей стала. Среди людей своё одиночество ещё острее чувствует, хотя для всех окружающих она по-прежнему общительный человек, любящий хорошую музыку и классическую литературу, незлобивую шутку и острое словцо, уверенная в себе, самодостаточная женщина. Незачем им, окружающим-то, знать, что это всё не так, что всё это – только оболочка, а она, настоящая, так и «осталась… на зыбком на краю…»

Справилась, одолела все беды. Сына на ноги поставила. Выучила, в Армию проводила, встретила из Армии. Одна. Всё одна. Помощи ждать неоткуда – родни у неё в Сибири нет, с этим ничего не поделаешь. У сына тоже родни тогда ещё не было.

Порой охватывало отчаяние! Денег нет – опять им, бюджетникам, «заморозили» зарплату. Цены растут, как на дрожжах… Дефолт… Нужны дрова… Правда, помогала старшая дочь, да только той и своих проблем хватало.

Если бы у них осталась хотя бы та старая бензопила, проблема дров решилась бы куда проще: купила бы она бензина, наняла бы бичей, а те и напилили бы, и раскололи. Сложить поленницу она как-нибудь и сама бы сумела. Да вот только у той пилы неожиданно объявился новый хозяин и забрал её на третий день после похорон Ильича, ковал, так сказать, железо, пока горячо. Это потом узнает она, что по поверью нельзя ничего отдавать из дома до сорокового дня, а тогда она безропотно, не вникая в суть, отдала вещь, столь ей необходимую. Не поняла, что забирают пилу вовсе не для того, чтобы починить или отрегулировать, как она думала – забирают пилу как вещь, ей не принадлежащую.

Может, действительно, принадлежала она тому новому хозяину, а покойному мужу дана была во временное пользование, только почему-то вспомнил хозяин об этом лет этак через пять-шесть и как нельзя кстати. В самое удобное время. Ладно бы чужой кто поступил так, а то ведь…

Эх, люди, люди!

Нет, она его не судит. Бог ему судья! Просто тогда она вдруг отчетливо поняла, что родни нет не только у неё, но и у её сына. Во всяком случае, сейчас, когда он «пОмочи може возжелати».

Не «возжелает»! Она не позволит! Спите спокойно!

Через год вырастила бычка и свинью, сдала мясо заготовителю, и тот привёз ей новую пилу «Урал». На оставшиеся деньги сына в школу обрядила – одет и обут он всегда был не хуже других.

А новая пила «Урал» сколь уж лет в кладовке без дела стоит: сын после службы в Армии купил «Штиль» – маленькую, лёгкую, удобную. Жаль, Ильич не дожил до сегодняшних дней. Жаль, не было в их время этих «Штилей», поэтому приходилось Ильичу по лесу этакую тяжесть на плече таскать, «Урал» или «Дружбу».

Выживали тогда они с сыном исключительно за счет хозяйства. Держали корову, свиней и овец. Телёнка продадут – сена купят. Двух свиней сдадут – в школу соберутся. Питались, правда, нормально. Молоко, творог, сметана – своё, картошка, капуста и прочая огородная мелочь – тоже не из магазина. Хлеб она сама стряпала. Можно было, конечно, излишки молочной продукции и продавать, только торговать она не умела. Вышла как-то на рынок со сметаной и творогом, присмотрелась, как торговки покупателей зазывают, произнесла сдавленным голосом: «Кому творожок? Кому сметанка?» – и сразу же рот ладонью зажала. Оглядываться начала – не услышал бы кто.

Картошку, правда, продавала. Оптом. По самой низкой цене. А всё остальное: свёклу, морковь, капусту и ту же самую молочку – раздавала соседям просто так. Даром. Брали охотно, даже зазывать не нужно было.

Зимой она пряла овечью шерсть, вязала детям и себе носки, варежки и свитера – получалось дёшево и сердито. Вязала и на «бартер»: носки – комбикорм.

Всё бы ничего, только вот от домашней работы продыху не знали ни она сама, ни малый сын её да с деньгами туговато приходилось – не платили ей заработанного.

В двухтысячном стало чуток легче: начали регулярно выплачивать пенсии и раз в месяц, когда она их получала (свою, по выслуге лет, и сынову, по потере кормильца), они устраивали «пир» – покупали колбасу, яйца, жарили яичницу, а иногда могли себе позволить потратиться даже на фрукты, сладости и порошок какао в красивых баночках. Разведёт она на завтрак этот порошок свежим молоком, сын выпьет его с домашними булочками – сыт до обеда. Очень удобно. В общем, слава Богу, не голодали.

Гораздо большей бедой, нежели хроническое безденежье и тяжелый крестьянский труд, считала она то, что не на кого было её сыну опереться ни в отрочестве, ни в юности. Советчика не было. С матерью-то подросток не поделится тем, чем мог бы поделиться с отцом или с родным дядькой. Мать, она ведь женщина.

Но, как говорится, Бог не без милости, казак не без доли. Теперь вот и сын на своих ногах стоит. Работящий. На отца похож. Всё хорошо, только видит она сына редко – в геологоразведке он работает, всё по Северам бескрайним колесит.

Летом ненадолго заскочит, в гараже наведёт порядок, на иномарке своей покатается, матери дров наготовит, поправит заборы, нынче вон завалинки новые вокруг дома соорудил, чтобы она, значит, зимой не мёрзла, продуктов ей с оптовки навезёт на всю зиму – и опять в путь-дорожку, вечную мерзлоту исследовать.

Хозяйства она уже два года не держит, заготовкой сена сын уже не обременён.

Что ж, выросли дети, своей жизнью живут. Так и быть должно.