Читать книгу "Не догоняй давно ушедший поезд. Рассказы"

Баба Маня и социальная несправедливость

Последний день лета стоял на диво жарким, солнечным. Вечер тоже был тёплым и тихим. А ближе к полуночи поднялся ураганный ветер и на деревню обрушился шквал холодного ливня.

– Ну, вот и выкопала картошку, – расстроилась баба Маня. – Всего-то ничего осталось. За два-три дня без особой натуги управились бы, если бы погода постояла. Теперь же…

Она плотнее укуталась одеялом и постаралась заснуть. Но мысли, тесня одна другую, уже зароились в её голове.

***

В пятницу они с дедом съездили в райцентр на рынок, и баба Маня никак не может оправиться от шока. Батюшки святы! Ведёрко картошки – двести пятьдесят рублей, литровая банка сметаны – двести сорок! Нет, она понимает, что дешевле продавать никто не станет, потому что невозможно торговать себе в убыток, ведь многие живут только тем, что продадут со своего хозяйства. Работы нет, да и работающие получают не деньги – их символы. А детей в школу собирать на какие шиши? Одежда и обувь по-акульи кусается.

У них в селе тоже рынок есть, вещевой. Товар сюда везут и из их райцентра, и из соседних районов. Баба Маня купила своему внучатому племяннику-второкласснику туфли к новому учебному году, почти тысячу рублей отдала. Так разве ребятёнку одни только туфли нужны? А если в семье трое – четверо детей?

Цены растут, а зарплаты и пенсии на одном месте топчутся. Но это у простых людей, конечно. У депутатов и разных там чиновников, которые государственные оклады в миллионах получают да ещё и наворуют столько же, зарплаты-то растут.

В этом году дед в придачу к районной газете выписал ещё одну, «АиФ» называется, так теперь у бабы Мани каждый четверг (газету почтальонша по этим дням приносит) – стресс. То она про ворюг из Минобороны прочитает, то про губернатора из соседней области, который вдруг паханом преступным оказался. Хотя паханом-то он был всегда, а губернатором его московские авторитеты назначили. Теперь вот или они не поделили чего-то, или пахан покруче на это место нашёлся.

В их Иркутской области тоже такое было три губернатора назад. Того, который Иркутский, даже в розыск объявили за нецелевое расходование шестидесяти двух миллионов (нецелевым расходованием у них теперь воровство называется). А чего его искать-то было, если он в это время уже сидел. Нет, не в тюрьме. В Совете Федерации. А сейчас он на Дальнем Востоке всей железной дорогой командует.

У бабы Мани бы спросили, она бы навела их на след этого ловкача и даже газетными статьями подтвердила бы правдивость своих показаний. Вообще-то, те, кто розысками подобными занимается, и сами отлично знают, где находятся лежбища крупных воров «в законе». «В законе» – это потому, что наш закон всегда на стороне воров находится и их прикрывает. «Розыск» – это название комедии, которой власть народ веселит.

А в этот четверг она узнала, что какой-то Герман – то ли Грех, то ли Грек, фамилию его баба Маня запамятовала, ну, в общем, тот Герман, что в Сбербанке главным начальником работает – имеет месячную зарплату аж в 11,7 миллионов! Ничего себе! Вот, значит, куда идут проценты по кредитам! Ох, грабят народ, грабят и гробят… Последнюю шкуру сдирают.

Так вот этому Герману обещают повышение зарплаты уже в следующем году, а нищим врачам и учителям – только в две тысяча шестнадцатом.

Когда баба Маня поделилась с учительницей иностранных языков Надеждой Ивановной своими соображениями по поводу информации, полученной из последнего номера «АиФ», та вздохнула и сказала:

– Герман, если перевести с немецкого, означает «человек-господин». А Надежда, она и есть только надежда, которая после долгих чаяний чаще всего пустой оказывается.

Бабе Мане непонятно, почему это тот «человек-господин» получает в несколько тысяч раз больше их Надежды Ивановны, которая денно ребятишек в школе обучает разным языкам, нощно корпит над планами, тетрадями да отчётами, отпуск проводит на огороде, а в итоге не знает, как свести концы с концами?

Неправильно это. Несправедливо.

Баба Маня, милиция и люмпен-пролетариат

Домик вдовы одинокой так привлекает воров…

Люмпен-пролетариат. Этим непривычным для русского уха словом Егорыч презрительно называл местных мужиков, нигде не работающих, но вольготно живущих и постоянно хмельных. Природная смекалка подсказала бабе Мане перевод чужеродного слова на более привычное – бичи, и понимала баба Маня значение его гораздо шире Егорыча. Она включала сюда не только местных, но и приезжих, а также женщин, которые живут неправильно: пьют, о детях не заботятся и не хотят работать.

***

Баба Маня развешивала выстиранное бельё, когда на всю округу разлилась воровская песня, которая шансоном называется – Михаил Круг жаловался на Владимирский централ и северный ветер.

Проснулись, значит, соседи, хотя до обычного их подъёма ещё, вроде, как и не время, рановато ещё. Ах да, вспомнила баба Маня, это же к ним гости из города вчера пожаловали, два родственника, синими куполами расписанные. Их в селе «охотниками» кличут. Придётся людям опять по ночам оборону держать, чтоб скотинку свою, рогатую и безрогую, птицу разную, водоплавающую и яйценесущую, в цельности сохранить. Охотники, они и есть охотники, только охотятся эти приехавшие на чужое добро.

Сами-то соседи хоть и ленивые, но не вороватые, нет (Боже упаси бабу Маню напраслину на них возвести!), а вот родня у них, не приведи Господи!

О позапрошлом годе, когда эта родня так же гостевала у соседей, люди начали недосчитываться телят, овец и даже коров. Причём, такое происходило не только в их деревне, но и во всей округе. Милиция поисками «скотских» воров занималась ни шатко, ни валко, может, и до сих пор бы продолжала это делать, да случай помог: искали, как говорили люди, одно – нашли другое. В подробности-то баба Маня не вникала, это ей без надобности, видала только, как соседских гостей синюшных садили в милицейскую машину с номерами цвета их тату-колоколов. Она тогда ещё подумала, что выглядит это очень даже символично – навроде, как милиция и воры одной краской крашены.

И что с людьми-то поделалось? И пошто они жить стали не по совести?

Те-то, размалёванные, ладно, приехали и уехали – сами никого в селе не знают, и их никто не ведает. А вот свои-то, доморощенные воришки, как же они-то, бессовестные, смотрят в глаза своим односельчанам, которых по ночам обворовывают?

Этого баба Маня никак в толк взять не может.

Вот сколь уж годков-то минуло, а никак не забывается та Татьянина история.

***

Рано овдовела Татьяна, воспитательница их детского сада «Солнышко», сын её о седьмом годочке сиротой стал, дом без хозяйского догляда постепенно ветшал – не так-то просто женскими руками мужскую работу справить. Одна надежда была на подрастающего Егорку.

Только-только сын в лета входить начал – армия подоспела, Родине-матери долг отдавать надо. А какой долг-то, спрашивается? Ничего у неё взаймы не брали ни сама Татьяна, ни Егорка.

Татьяна шибко уповала на то, что пощадит военкомат её сына – сколиоз ведь у парня обнаружила комиссия. Да только зря мать надеждой себя тешила. Увезли Егорку, почитай, на край света, на Камчатку.

А как осталась Татьяна одна-одинешенька, тут-то и начал местный люмпен-пролетариат наносить ей ночные «визиты»: то выстиранное бельё с верёвки снимут, то корм для скота выгребут подчистую, то гусей утащат, а от двух овец оставили Татьяне рожки да ножки прямо за её же огородом.

Конечно, «визиты» были и раньше, начались они сразу же после смерти мужа, точнее, в день его похорон. Только тогда они не были столь дерзкими.

Бойфренд почему-то голоса не подавал, а ведь породистый пёс, кавказец. Его сосед ей продал уже взрослого. Вроде, и злой, новую хозяйку-то на пушечный выстрел к себе не подпускал, сосед чуть ли не целый месяц приучал их друг к другу, а вот воры ходят по её двору, как по собственному.

Чашу Татьяниного терпения переполнил набег на её баню. Сорвали пробой (сказал бы кто бабе Мане в ранешнее время, что баню и стайку на замке держать придётся – посмеялась бы, не поверила), вынесли приготовленное к стирке бельё, все банные принадлежности, алюминиевые тазы и даже берёзовый веник. Вот тут-то и начинается самое интересное.

До ближайшего отделения милиции, находящегося в соседнем поселке городского типа, было недалеко. Всего семь км, если прямиком через железную дорогу идти. Декабрь, мороз под сорок градусов, пронизывающий до костей ветер и никакого попутного транспорта.

Шла Татьяна, глотая злые слёзы обиды на ворюг окаянных, на жизнь свою распоганую и на двух сотрудников милиции, живших в их же деревне, работающих в райотделе.

Вот к одному-то из них она, обнаружив ранним утром сорванный пробой и накрыв картонными коробками хорошо пропечатанные возле бани следы ночных визитёров, тут же и побежала. Так он даже и слушать не захотел, сказал, что он опер, что её дело его не касается, и отфутболил Татьяну к участковому, живущему то ли в том самом почти городском поселке, то ли в самом районном центре. К другому оперу Татьяна и обращаться не стала, предвидя тот же ответ, а прямиком отправилась на поиски участкового в упомянутое выше отделение милиции. Сотовой связи тогда в их районе не было, не было и стационарной телефонии.

В отделении сначала долго вспоминали, за кем числится участок, на котором проживает потерпевшая, потом так же долго строили версии по месту нахождения участкового в данное время и, наконец, ближе к заходу солнца приняли с превеликим неудовольствием заявление Татьяны. Принять-то приняли, но настоятельно потребовали предоставить ФИО подозреваемого. А кого могла она назвать, если у них в деревне этих вороватых ФИОв пруд пруди?

Пока Татьяна общалась с милицией, аборигены совершили очередной набег на её подворье, о чем свидетельствовало исчезновение фляги под воду и алюминиевой снеговой лопаты.

***

Потекли долгие дни ожидания. Ни участкового, ни того жирного борова, который взял-таки тогда у неё заявление, она за весь месяц ни разу не видела.

А в январе, аккурат под самоё Крещение Господне, пришёл ответ на её заявление: «Отказать в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием состава преступления».

Наверное, потому отказали, что Татьяна это самое ФИО им не предоставила – преступление-то имело место быть, это ФИО отсутствовало.

Татьяна вздохнула, убрала с оберегаемых следов злодеев картонные коробки и решила сама открыть охоту на люмпенов.

***

Две первые ночи бдения в холодной бане возле электрообогревателя прошли безрезультатно – люмпены затаились. На третью, когда окоченевшая Татьяна уже решила плюнуть на свою затею и пойти спать в жарко натопленную избу, Бойфренд брякнул цепью и послышались негромкие мужские голоса.

Перемахнув через забор, две фигуры двинулись к бане, попутно сорвав с верёвки домотканый половичок и прихватив стоящее на тропинке ведро. В темноте-то не разглядели, что оно старое и ржавое.

Татьяна поняла, что пришло время её выхода, и, накинув на себя заранее приготовленную белую простыню, с жутким воем выскочила из бани.

Но люмпенов, похоже, совсем не смутило неожиданное появление «нечистой силы». Возможно, они были атеистами, а скорее всего, и не таких ещё нечистей видывали в пьяном угаре, поэтому вместо того, чтобы покрыть себя троекратным крестным знамением, они покрыли её трёхэтажным матом и бросились наутёк через огород. Вслед за ними понеслась и Татьяна, улюлюкая и победно размахивая простынёй. Бег её, в отличие от бега не совсем трезвых люмпенов, был резвее.

Один из преследуемых все же успел сигануть через изгородь, а второй присел за стайкой и прикинулся пеньком. На нем-то, на этом остатке гнилого древа, и решила перевести дух «нечистая сила». Подошла, взяла разящий перегаром и совсем не сопротивляющийся её действиям «пенёк» за воротник куртки, повернула его лицом к освещенной ограде и получила доказательство правильности своих подозрений. Тайной оставались теперь только ФИО успевшего удрать второго люмпена да лояльное отношение неподкупного Бойфренда к ночным визитёрам.

Плюнув «пеньку» на куртку (в лицо не получилось – подвели окоченевшие губы), глубоко удовлетворённая Татьяна пошла греться в хату и писать второе заявление.

Утром на стол дежурного милиционера оно и легло, её новое заявление, похожее на подробный рапорт о происшествии с приложением ФИО, так необходимого для стражей порядка.

А через месяц, дождавшись повторного отказа в возбуждении уголовного дела, она отправила в районную газету эпистолю о полном бездействии этих самых стражей.

И с этого момента началась долгая, изнурительная тяжба Татьяны с внутренними органами.

Районную газету с немудрёным названием «Сельская новь» Татьяна давно уже не выписывала, и причины тому были весьма вескими. Татьяну не устраивало, что печатное издание на весь район распространяет орфографические, синтаксические и стилистические ошибки. Чего стоил только заголовок статьи на первой полосе одного из номеров:

«На танцплощадке и в кафе танцуют дети ПОД «ШАФЕ». Каково? В одном слове – три ошибки!

Но были и ошибки политические, скорее, не ошибки, а просчёты.

Фамилия Манчук, хоть и принадлежит мужчине, но в газете во всех падежах имела одно и то же нулевое окончание – кто же отважится склонять ДЕЙСТВУЮЩЕГО МЭРА!. Но без конца и края эта же газета склоняла по всем падежам Манцевич Нелли Сергеевну, кандидата в мэры очередные. Зато после выборов местный трибун сразу «пограмотел» и стал склонять Манчука, а Нелли Сергеевну оставил в покое. Неужто и орфография стала орудием политики, которым пользуются через такие вот серенькие изданьица?

Это, во-первых.

Во-вторых, содержание. Оказалось, что «новью» в газете являются только переходящие из номера в номер рекламы и объявления да ещё тьма-тьмущая поздравлений кого-то с чем-то. Всё это, разумеется, платно. В общем, бывшая районная газета превратилась в коммерческую и ныне пестрит словами «продаю», «покупаю», «приглашаю», «поздравляю». Поскольку Татьяне продавать было нечего, а покупать особо не за что, она выписывала СМИ областные и федеральные, цена подписки на которые была не намного выше стоимости безграмотной и пустой по содержанию «Сельской нови».

Но письмо женщина отправила именно туда – была уверена, что районная администрация непременно должна заинтересоваться работой милиции.

Заинтересовалась. Только не администрация, а сама милиция, которая опровергла бездействие своих сотрудников, потому что Татьяна обращалась с заявлениями без ключевой фразы: «Прошу привлечь к уголовной ответственности…». Ну, подсказали бы ей, попросила бы она этой самой «уголовной ответственности» для люмпенов этих запойных.

За это время тот жирный боров, который со скрипом принял первое заявление, получил очередную звездочку, пошел на повышение и занял какую-то должность теперь уже в райотделе, а дежурный, принявший второе, рапорт которое, уволился и вообще неизвестно где находится.

Своё третье заявление Татьяна, наученная горьким опытом, потребовала зарегистрировать. Это обострило и без того далёкие от приятных отношения между не угомонившейся потерпевшей и сверх деятельными правоохранительными органами.

На новом уровне тяжбы произошло важное событие – наконец-то, состоялось знакомство Татьяны и участкового.

***

Участковый оказался симпатичным, замотанным службой молоденьким лейтенантом. Он напомнил Татьяне первые годы её педдеятельности, когда на них, тоже молодых, не очень опытных, но очень ответственных специалистов, мудрые старшие их коллеги навешивали все общественные нагрузки, не упуская при случае добавить ещё и всех собак. Паренёк попросил Татьяну подробно описать происшествие, уверил женщину в том, что быстро разберётся со всем этим, поскольку личность одного из воришек ею уже установлена, и убежал, так как и других дел на нём (или у него) выше крыши. Татьяна успокоилась, но как показали события, последовавшие за визитом участкового, сделать это явно поторопилась

На первом этапе следствия потерпевшей было предложено при тусклом свете дальнего фонаря, единственного на всю их улицу, опознать Витьку Софронова, который полтора месяца назад пенёк на её огороде изображал. Опознала сразу. Во-первых, на нём была шапка её сына, ею самой вязанная и год назад пропавшая без вести. Во-вторых, согбенная фигура опять напоминала тот самый пенёк за сараем. В-третьих, перед ней стояло две фигуры, одна из которых была в милицейской форме и принадлежала самому участковому – тут не ошибёшься.

Всё это участковый зафиксировал в протоколе как следственный эксперимент и увёз Витьку Софронова в милицию.

Наконец-то, Татьяна могла спать спокойно. Только опять рано расслабилась.

Ни свет ни заря её разбудил всё тот же Витька Софронов, успевший за несколько часов не только «откинуться», но и отметить это событие. Он валялся у неё в ногах, просил простить его, а заодно и того беса, который его, Витьку, попутал, обещал вернуть украденное, только пусть она заберёт заявление, потому что ему в тюрьму садиться ох как не хочется – и так там полжизни провел.

Забрать заявления Татьяна пообещала, но лишь после того, как Витька принесёт ей всё по списку и сделает это в присутствии участкового и с его согласия. На том и расстались.

***

Участкового не было недели две. Софронова тоже. А потом Татьяне принесли бумажку, где ей было предписано явиться на очную ставку с подозреваемым Витькой.

Очную ставку, не состоявшуюся по причине отсутствия последнего, участковый заменил допросом потерпевшей, в ходе которого Татьяна должна была доказать, что у неё, действительно, были тазы, бельё и берёзовый веник, потому что Витька, во всём поначалу сознавшийся, протрезвев и получив консультацию своего работодателя-покровителя (точнее, покрывателя), стал всё категорически отрицать.

«Не было там ничего этого, – ознакомившись со списком украденного, вызывающе, с наглой ухмылкой заявил он участковому в приватной беседе, – не было! И меня там тоже не было! Брешет она!»

(Облом этой Татьяне! Он, Витька, пойдёт в отказ, а не на нары, потому как право на свою личную неприкосновенность добросовестно отрабатывает на подсобном хозяйстве самого опера!)

Теперь участковый, чтобы принять правильное решение, должен, по совету того же самого местного опера, проверить Витькину версию. Может, действительно, Татьяна вовсе не потерпевшая, а клеветница, желающая опорочить честного человека? Придвинув к себе список украденного, участковый упомянул зачем-то статью за дачу ложных показаний и потребовал доказать, «что оное, указанное в списке, действительно, у неё имело место быть».

Пришлось Татьяне призвать в свидетели бабу Маню, Егорыча и соседку Никитичну. Егорыч подтвердил, что видел тазы и веник накануне их исчезновения – он чинил там злектропроводку. Баба Маня ему помогала дельными советами (а как же без её руководства-то?). Никитична же постоянно мылась в Татьяниной бане, потому что её собственная по причине старости пришла в негодность.

– А, скажи-ка, милок, откуда это Витьке-то известно, ЧТО в бане было, а чего не было? – вперив в участкового свой цепкий взгляд, ехидно спросила баба Маня.

Участковый ушел от ответа.

Но хоть и проигнорировал он вполне резонный вопрос, показания свидетелей Егорыча, бабы Мани и Никитичны всё же записал. Пусть и с явной неохотой. Сделать это потребовала Никитична, которая знала в совершенстве, как должно проводиться расследование – её покойный муж когда-то работал в милицейской кочегарке, а сама она мыла в опорном пункте полы.

Правда, после составления казённой бумаги участковый долго допытывался, действительно ли алюминиевыми были те злосчастные тазы? Пришлось Баба Мане принести из дома свою посудину и объяснить ему разницу между цинковым ведром, эмалированной кастрюлей и алюминиевым половником. Участковый оказался парнем понятливым и перестал сомневаться в Татьяниной честности.

Какой уж потом был разговор (или сговор) между представителем внутренних органов и Витькой, баба Маня не ведает, но ей досконально известно, что для работы по этому делу они создали оперативную группу, включив в неё ещё и новую Витькину подругу, прибывшую три месяца назад из мест, не столь отдалённых. Состав получился, как в любимом сериале бабы Мани «Следствие ведут знатоки».

Витька работал оперативнее участкового и всего за один день раскрыл преступление. Ай да, Витька! Ай да, сукин сын! Сумел-таки найти вора! Прямо из-под земли достал! Ведь именно он узнал, что тазы, бельё и веник украл Саня-бич, замёрзший по пьяни в своем нетопленом домишке то ли в начале ноября, то ли в конце, но всё же успевший сдать украденное «металлическому» заготовителю. А поскольку сам Саня почил во бозе, то и имя заготовителя также почило вместе с тазами и прочим.

И сколь ни пытались баба Маня, Татьяна, Егорыч и Никитична обратить внимание «знатоков» на то, что Саня-бич успел почить на месяц раньше тазов, «опергруппа» эту неувязку откровенно проигнорировала и закрыла «дело».

Татьяна поплакала, потом плюнула на милицию, которая оказалась ничуть не честнее Витьки, и отправила в областную газету фельетон, сюжетом которого явилась эта история. Правда, баба Маня советовала отправить жалобу в ГУВД, главному их начальнику, но Татьяна уже не верила в то, что кто-то в милицейской форме может оказаться порядочным человеком, а переубедить её в обратном, аргументов у бабы Мани – увы! – не было.

Ох, не зря воровская тату-символика и номера милицейских машин одной краской крашены. Ох, не зря…