Читать книгу "Не догоняй давно ушедший поезд. Рассказы"

***

Она вздохнула, будто подвела итог своим невесёлым мыслям, присела к столу.

После первой годовщины со дня смерти мужа здесь никогда не устраивались публичные поминки. Если не приезжали дети, то она поминала его одна… киселём, блинами и искренними добрыми словами, от самого сердца идущими – ни к чему её Ильичу в такие дни чужая лесть, он и при жизни лживых похвал не жаловал.

Аккуратная стопка блинчиков, блюдце со сливочным маслом, кувшинчик с киселем – вроде, всё как положено. Налила в чайную фарфоровую чашку киселя, взяла блинчик, обмакнула в растаявшее масло:

– Ну, с днём рождения, Ильич, царствие тебе небесное, хороший ты был человек, светлый! А о нас не переживай, у нас всё в порядке.

Дочь наша в Иркутске живёт. Менеджером по логистике работает в крупной фирме. Муж у неё хороший, а свекровь – просто золото. Да и со всеми остальными его родственниками у Наташи хорошие отношения. Через неделю в гости приехать обещала.

Сын продолжает районы Крайнего севера осваивать – нефть для олигархов ищет.

Нормально живём.

Вот могилку твою в прошлом году поправили, не сами поправили, правда. Мы только в «Ритуальных услугах» заказали надгробье с доставкой и оплатили это. А уж тут, на месте, твоя сестра с мужем и их дети всё сами сделали. Они ухаживают за ней, за твоей могилкой, спасибо им. Я-то хоть и недалеко от тебя живу, но в другом районе, и часто к тебе приезжать не могу. А тут ещё возраст начал все мои болезни наружу вытаскивать. Да ты и сам, чай, всё это видишь. Только не думай, пожалуйста, что я оправдываюсь или, упаси Бог, жалуюсь! Нет, нет! Это я просто рассказываю тебе о нашей жизни без тебя… С кем же ещё мне можно поговорить так откровенно, если не с тобой? Кому душу-то открыть могу я, не тебе если? Кто ж поймёт-то? Да и кому чужому надо меня понимать? А родных у меня здесь нет. Сам знаешь.

Вот у сына нашего теперь есть родня.

Племянников у тебя, Ильич, много, племянниц – и того больше. Выросли все. Умные, красивые, приветливые. Мы с ними в прошлом году познакомились, когда твоя средняя сестра из Москвы с дочкой, зятем и внуком приезжала. Отношения между нами сложились хорошие. Родственные. Ты бы видел, как счастлив был наш сын, оттого что у него сразу столько родных людей появилось! Братья, сёстры, двоюродные племянники! Даже тёти с дядями! Правда, здорово? Ведь до этого знал он только одну тётю и одного дядю, который не братом твоим был, а мужем этой тёти, сестры твоей. С ними мы встречались иногда, когда к тебе, Ильич, приезжали.

Прошлым летом почти все до кучи собралась. Нет, нашей дочери на этой встрече не было. Наверное, не дозвонились до неё, а может, номер забыли. Только нас пригласили.

Сын потом их на своей «японке» на Байкал возил.

Я? Нет, я на Байкал не ездила.

Ну, почему ты так подумал? Говорю же тебе, что у нас всё нормально. Мои отношения с твоей роднёй какими были, такими и остались. А не ездила я потому, что мне места в нашей машине не хватило.

Машина твоего зятя? Так она тоже была под завязку.

У вашего младшенького брата была иномарка? Смотри-ка, не забыл. Она и сейчас есть. Может, только теперь уже другая, не знаю. Я в них как-то не очень разбираюсь. Но младший твой брат не ездил на Байкал. Наверное, занят был.

Есть ли машина у среднего брата? Конечно, есть. Только зачем её гонять, если можно поехать просто пассажиром. С племянником. С нашим сыном, то есть.

Да хватит про машины-то. Есть они, есть. У всех есть. И у племянников тоже… не у всех пока. Но живут все хорошо.

Поездкой на Байкал твоя родня осталась очень довольной. Нашим сыном – тоже.

Сын мне привёз копчёного омуля, много сувениров, фотографий и видеозаписей.

Про то, как больно ей было смотреть эти фото и видео, никто не узнает. Даже Ильич. Не станет она рассказывать ему ни про бензопилу ту окаянную, ни почему место своё в машине тогда уступила. Зачем Ильичу боль лишняя?

А вот про племянников она перед мужем не лукавит – они, действительно, ей пришлись по душе. Все. Особенно племянницы. Все они красавицы, умницы и невероятно приятны в общении. Дай Бог, чтобы хоть молодёжь настоящей роднёй стала! Не ей роднёй, нет – она им чужая. Детям её.

В этом году? Нет, в этом году нас никто не приглашал. В этом году гостей из столицы, вроде, не предвидится. Вторая твоя сестра дачу строит под Москвой и, наверное, опять не сможет вырваться. А повидаться хотелось бы. Ведь после похорон я до прошлого лета никого из твоих сестёр и братьев не видела, не видела даже рядом живущих – кроме той, которая теперь стала старшей, хотя была третьим дитём в вашей большой семье.

Было вас девять, осталось семь. Теперь вы, старшие-то, рядом с матерью лежите.

Но мы и нынче ездили на родительский день. К твоей матери. К сестре твоей старшей. К тебе. Царствие вам всем небесное.

Она опять вздохнула и прошептала:

«Если я что и не так делала при жизни твоей и после, ты уж прости…»

31 августа 2013 г.

Иркутск – Веренка.

Следствие ведут…

Шарик рвался с цепи, он буквально заходился в собачьей истерике.

Катерина всунула босые ноги в растоптанные валенки, накинула на голову старый, бывший когда-то пуховым, платок, на плечи набросила теплую куртку и вышла на улицу.

Шарик продолжал лаять, но уже без прежнего остервенения. Пёс явно успокаивался. Катерина обошла двор. Никого. Только на калитке почему-то не было доски-задвижки. Вроде, никогда не забывала закрыться на ночь, да только и на старуху, видать, бывает проруха.

Женщина вздохнула, заперла наглухо калитку и, воротившись в избу, решила досмотреть прерванный сон – время едва перевалило за полночь, до рассвета было ещё далеко.

Под утро Шарик опять захлебнулся истерикой и Катерина, повторив ночную процедуру одевания, вновь вышла во двор. Опять никого. Но калитка почему-то так же, как и ночью, вновь оказалась не заперта. Да и Шарик на сей раз успокаиваться, похоже, не собирался.

Дом Катерины крайний, от соседей отделён водокачкой, от соседней улицы – болотом. Сейчас январь, болото замерзло и стало не только проходимым, но и пригодным для санного пути. Именно на тот угол двора, на водокачку, на зимник через болото и рвался пёс, значит, кто-то притаился по ту сторону забора. Ночь была морозная, звёздная, ясная. Полная луна заливала окрест природным неоном.

Катерина вышла за ворота и направилась к углу забора, но не успела она дойти до него, как оттуда вынырнул Витька Софронов, известный в округе мелкий воришка и большой пакостник. В правой руке он держал топор.

– Откель, садовая, бредёшь ты, голова? – с изрядной порцией насмешки в голосе продекламировала Катерина строку из поэмы Пушкина.

– От Мышкаря, – слегка растерялся Витька и на всякий случай, чтобы Катерина не заподозрила его в каких-либо коварных замыслах, добавил:

– Домой иду.

Он хорошо знал Катерину, но такого не ожидал даже от неё: разве можно себе представить, что пожилая одинокая женщина выходит ночью за ворота, видит мужика с топором, но не только не орёт лихоматом, а ещё и шутки шутит!

Не знал Витька, что Катерина мужика-то как раз и не увидела, а увидела она только мелкого воришку и большого пакостника.

– Дом-о-о-й, – ехидно протянула женщина и прищурила на Витьку левый глаз. – А почему ты из Варшавы на Берлин через Львов движешься?

Витька географию изучал плохо, поэтому сказанного Катериной не понял:

– Не, Катерина Сергеевна, я, это, не оттуда, откуда Вы сказали. Я, правда, от Серёги Мышкаря иду.

И, махнув топором в сторону водокачки, опять назвал конечный путь своего маршрута:

– Домой.

– Понимаю, что не в Берлин, – согласно кивнула головой Катерина, – только вот почему такой крюк делаешь, мог бы водокачку и по другую сторону обойти, там и тропа шире, и путь короче. А топор-то зачем тебе?

Катерина уже откровенно издевалась над парнем – она презирала воров и тунеядцев.

Про крюк могла бы и не спрашивать, мелькнуло в Витькиной голове, сама догадалась, кажись. А вот про топор, так и быть, Витька даст показа… Тьфу, ты, пояснение.

– Я всегда с топором хожу, мало ли чего.

– Ну, и мужики пошли, прости Господи! Я вот, старуха, с пустыми руками, даже без жердины, вышла навстречу тебе, топором вооруженному, – она плюнула и махнула рукой,

– Иди, уж… Стирай да суши свои портки, а то после встречи со мной уделался, поди.

Вот зараза, про жердину ему напомнила. У Витьки зачесался кобчик, а в душе шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие.

***

Витька Катерину Сергеевну уважал, потому что до пенсии она в их сельской школе учила детей, слыла человеком справедливым и никогда не смешивала личные отношения с профессиональной деятельностью. Для неё все ученики были равны, она не делила их на любимчиков и изгоев.

Витька тоже не смешивал личное с профессиональным. Уважение, которое он лично испытывает к Катерине, ни в коей мере не должно было мешать его профессиональным налётам на её дом – нельзя путать уважение с работой. Но почему-то именно здесь, у Катерины, фортуна всегда ему изменяла.

И зачем только он послушался этого Кондорю? Ведь знал же, что этот дом лучше за три версты стороной обойти. Опять азарт поганый подвёл.

Катерина, в свою очередь, за долгие годы жизни в этом селе хорошо изучила методику действий местного воровского племени и понимала, что сегодня Витька был не один, «разведку боем» они уже провели, а вышел он ей навстречу только для того, чтобы дать возможность скрыться своему подельнику или подельникам.

Нет, совсем не бесцельно оказался Витька возле её дома. Что-то уже стащил, только чуть раньше. Ночью. Сейчас пришёл за очередным трофеем, но Катерина его застукала, так что сегодня здесь больше никто не появится. Вот рассветёт, и станет ясно, чем поживились на её подворье Витька со товарищи или со чада и домочадцы. Пустыми не ушли, потому что у всех у них руки клеем смазаны, всё к рукам этим липнет.

Знаком был Катерине и другой приём в методике воровства, его воришки применяли чаще всего при «работе» с одинокими пожилыми женщинами.

***

Тридцатипятилетнюю Таньку Лошариху, сожительницу Витьки, женщиной назвать невозможно. Вечно пьяная, в лучшем случае, под хмельком, с неизменной самокруткой, приходила Витькина баба к одиноким старушкам, отвлекала их внимание пустопорожней болтовнёй, а в это время Витька сигал через забор и тащил всё, что подвернётся под руку.

Позапрошлой зимой таким вот макаром выгребли они и у Катерины из ларя всю посыпку (фуражную муку).

Что делать? Чем свинюшку кормить? Пошла она к соседям, те выручили, одолжили мешок. Катерина этот мешок в ларь высыпать не стала, в сенях поставила, чтоб опять не стащили.

День как раз субботний был, банный. Истопила она баню, вечером помылась, только в дом вошла – звонок. Вышла на улицу, открыла калитку, а там опять эта Танька беззубая, вся в слезах с соплями вперемежку. Хотела Катерина калитку закрыть и в дом поскорее вернуться, да не тут-то было – Танька ногу между калиткой и столбиком поставила. Уж и эту ногу пинала Катерина, и в наглую пьяную Танькину рожу плевала – всё бесполезно, стоит бичиха, как памятник люмпен-пролетариату, с места не сдвинешь, только скулит да подвывает.

Решила Катерина одеться теплее, она ведь после бани ещё и не обсохла толком. Танька потащилась следом за хозяйкой, но в дом входить не стала, застыла тем же памятником, только теперь уже в сенях. Хоть и торопилась Катерина переоболокаться, хоть и мало времени потрачено на это было, а всё равно опоздала, потому что, когда она вышла на улицу вдругорядь, Таньки уже и след простыл. За считанные минуты успели Витька с Танькой стащить и тот мешок, что соседи дали!

Растерявшаяся вначале, Катерина быстро пришла в себя и помчалась за ними. Недалеко живут. Отшвырнув яростным пинком пса, преградившего ей дорогу, зашла в сени.

Вот он, мешочек её приметный, вот и вязочка – поясок от старого халата. Слава Богу, не успели они её посыпку на бутылку поменять. А ещё лежит у входа в дом коврик. Её коврик! Катериниными руками вязанный! Ох, и разозлилась она! Рванула дверь, ворвалась в дом. Поверит читатель или нет, но это было сущей правдой. Видно, страшна была в ярости эта пятидесятипятилетняя женщина, потому что враз смолк гомон и сидящие за столом бичи, а было их человек пять-шесть, напряглись. Растерявшийся Витька не нашёл ничего лучшего, чем пригласить её к столу. Катерина подошла, ногой отшвырнула табурет, любезно предложенный ей Витькой, взяла со стола наполовину опустошенную бутылку и с силой запустила её в хозяина. Витька успел увернуться, бутылка ударилась о край печки и мелкими осколками разлетелась по всей комнате, а брызнувший в разные стороны спирт едко завонял ацетоном

Гостей Витькиных как ветром сдуло, и пришлось ему одному транспортировать этот злосчастный мешок на прежнее место, да ещё при этом стараться коврик Катеринин из подмышки не выронить.

А Катерина идёт сзади, обломком жердины его подгоняет. Жердина-то целая была до того, как в Катерининых руках оказалась да по Витькиной спине прогулялась. Хорошо ещё, что, на его счастье, гнилая попалась… вообще-то, они в его заборе все такие. Хорошо, что темно, никто Витькиного позора не видит. Дружки-приятели разбежались, хвосты поджав. Оставили его на растерзание этой бешеной географичке. Танька, зараза чертова, и та смылась, стерва поганая. Ох, и вломит же ей Витька за то, что не сумела мешок чисто «сработать»!

После этого случая зажила Катерина спокойно. Да, видно, стерлась из Витькиной памяти та история, если он вновь замаячил возле её дома.

***

Почти всю свою жизнь, за исключением пяти студенческих лет, Катерина прожила в таёжном леспромхозовском посёлке. Здесь она родилась, здесь выросла, окончила школу и сюда же вернулась после института. Сама вернулась да ещё и двух специалистов с собой привезла: физика Валерия Петровича, ставшего через полгода её мужем, и подругу Галину, учительницу начальных классов, вышедшую замуж за брата Катерины Илью.

Если бы не перестройка, если бы не развалилось всё и вся, так и дожили бы они все вместе до глубокой старости. Но «Воруйлес» подрубил под корень промышленное лесное хозяйство, и народ начал покидать обжитые места. Первыми уехали Галина с Ильей. Перебрались в райцентр. А вслед за ними в соседний район переехали и Катерина с Валерием.

Поменяв привычный промышленный район на чуждый им сельскохозяйственный, Катерина и Валерий узнали много нового. Например, таёжным жителям неведомо слово «гуртоп». Вот что это такое и с чем его едят? А это, оказывается, осовремененный вариант гоп-стопа, только без насилия и поножовщины – исключительно чистое воровство в его классическом варианте. Одним словом, крысятничество.

***

Приезжим учителям свой «визит» гуртоп нанёс в первую же ночь, и с двух мотоциклов Валерия исчезли колеса. Участковый, молодой парень, походил вокруг да около и задал один-единственный вопрос, тот самый, который для всех российских ментов был, есть и будет коронным на все времена: кого, мол, Валерий и Катерина подозревают?

А кого они могли подозревать, если ни с кем ещё даже и знакомы не были?

На том и расстались.

А через месяц участковый сам их навестил, когда купил Валерий у тех же гуртоповцев три мешка посыпки для поросёнка. Наивный физик и подумать не мог, что ворованное можно прямо вот так нести. Средь бела дня. Открыто по деревне. Он даже и спрашивать не стал, «откуда дровишки?» Тем более, что один из «продавцов» был его учеником. И не бывшим, а самым что ни на есть сегодняшним. Радовались глупые педагоги выгодной покупке: и дёшево, и с доставкой на дом!

Только вот на следующий день приехал участковый, привез этого самого «сегодняшнего» ученика, его старшего брата-подельника и конфисковал посыпку, как ворованную.

Ох, и переволновались же тогда Катерина с Валерием! Срам-то какой! Скупка краденого! А сосед их, ныне покойный Иван Лукич, которого участковый пригласил в качестве понятого, взял да и сказал Валерию, не стесняясь присутствующего тут же стража порядка:

– Дурак ты, Петрович, хучь и грамотной. Ты пошто созналси, что у этих бичей посыпку куплял? На ёй жа не написано, что она ворована. Ежели бы вчерась да ишшо при покупке тебя Андрюха с ёй накрыл, тады б, конешне… А сённи какой разговор можа быть? Гони их всех в шею! Ты думашь, Андрюха Хозяину посыпку повезёт? Ага! Доржи карман ширше! Он её шшас на свой двор оттортат.

Тогдашнего директора совхоза называли Хозяином, Барином и Боровом. Кому как больше нравилось.

– А вот эту шелупонь (сосед кивнул в сторону вчерашних «продавцов») он (теперь уже кивок в сторону участкового) на коротком поводке доржит. Можа, Андрюха и приказал её (кивок в сторону мешка с посыпкой) с мехтока спереть да тебе, дураку, загнать? И шелупонь с заработком, и Андрюхины свинья с кормом.

Уличенные в скупке краденного, до смерти напуганные, Катерина и Валерий готовы были отдать тогда даже своё, только бы поскорее закончилась эта процедура изъятия и протоколирования.

Теперь же Катерина понимает, что правду говорил покойный ныне дядя Ваня, такую правду-матку в глаза участковому резал, против которой тому и защититься было нечем. Смолчал ведь тогда участковый Андрюха, смолчал. Только зенками своими замороженными хлопал. А что мог противопоставить правде честного человека, ветерана Великой Отечественной этот напрочь лишенный чести и совести «страж порядка», если ту посыпку он и впрямь своим свиньям скормить наладился? Знал Иван Лукич, что говорил, хорошо знал свою деревню-матушку.

Катерина и Валерий так и не смогли приспособиться к нравам этой деревни и понять взаимоотношения её жителей. Привыкшие жить в леспромхозе с распахнутой настежь дверью, они чувствовали себя невероятно униженными тем, что здесь их войти в дом никогда не приглашают, даже если они приходят по делу, важному для самого хозяина. Выйдет хозяин на улицу, прикроет за собой плотно калитку и только потом выясняет, чего тебе надобно. И хоть надобно-то как раз ему, а вовсе не тебе, однако это именно ты стоишь, как оплёванный, и торопливо, стараясь поскорее уйти, объясняешь, что заставило тебя подойти к его ограде на столь неприличное расстояние.

Не только сосед-бирюк не позволяет вам пройти дальше его калитки, но и ваш коллега учитель. Да и ваш вчерашний ученик почему-то отводит вас подальше от своих ворот. Тот самый ученик, ставший студентом-заочником, и которому вы с мужем помогаете делать контрольные работы к очередной сессии в институте. А вот в ваш дом он входит, как в свой собственный.

Потом присмотрелись Катерина с Валерием к аборигенам и ещё раз подивились: оказывается, аборигены-то не только с приезжими за калиткой разговор ведут, но и друг с другом там же общаются. И это, прожив бок о бок не по одному десятку лет!

Боятся оказаться обворованными или сами скрывают украденное от чужих глаз?

Хотя чего уж про калитку речь вести, коль твой бывший ученик, заняв пост директора родной школы, даже с Днём учителя тебя, вышедшую на пенсию, ни разу не поздравил!

А вот ученики леспромхозовские, хоть и разлетелись по свету белому, помнят своих учителей, со всеми праздниками поздравляют, дарят им музыкальные открытки и виртуальные подарки.

Пусть простится Катерине её прямота, но она всё же скажет, что далековато колхознику до рабочего. Не тот у него менталитет, не тот уровень культуры. И высшее образование тут бессильно.

***

Чужим было новое место и Катерине, и Валерию. Только куда им было деваться в те лихие годы? А когда дети выросли да разъехались, пролегла между Катериной и Валерием полоса отчуждения. Вроде, всё по-прежнему, ан нет, тоскливо им стало друг подле друга, не справились они с синдромом опустевшего гнезда.

Вскоре брат Валерия предложил ему работу в своей фирме, Валерий уехал, долго ждал, что Катерина к нему приедет, что бросит она это неблагодарное, безденежное учительство и наладится их жизнь. Да только зря ждал. Не приехала Катерина.

А Валерию в один из его приездов она сказала просто и прямо:

– Не мучай ты не себя, ни меня. Женись. Ты молодой, тебе до пенсии, и то далеко. А наше… Наше себя изжило, видать. Хочу одна пожить.

И продолжала упрямо «сеять разумное…» в совершенно не благодатную почву этого, так и не ставшего ей родным, сельскохозяйственного района.

Тщетным был её труд: сорняки с разветвленными корневищами оказывались сильнее и под предводительством всемогущей, везде произрастающей конопли давили робкие всходы её посевов.

Дети навещают и отца, и мать. Да и сам Валерий с Кирой, с новой женой, как-то приезжал. Кира Катерине понравилась. Хорошая женщина. Приветливая. Катерину в гости приглашала. И Катерина её приняла хорошо. Ни в чем Кира перед ней не виновата, она их семью не разбивала, семья как-то сама по себе распалась. Незаметно. Тихо и мирно. А что сошлись Кира с Валерием на старости лет, так это хорошо. Катерине теперь не надо переживать, как он там, неухоженный, не обстиранный, а может и голодный?

Молодым такие их отношения кажутся нелепыми и смешными. Катерина же считает их самыми человеческими. Как она может не волноваться за отца своих детей, за человека, с которым жизнь прожила? Хорошо прожила, между прочим! Он ведь, как и Кира, тоже ни в чём не виноват перед ней.

Когда подошёл пенсионный возраст, Катерина не стала больше работать, потому что была твёрдо убеждена – из школы нужно уходить вовремя, нельзя дожидаться, когда тебя маразм настигнет. Учитель не должен превращаться в посмешище.

Теперь она держит небольшое хозяйство, выращивает на огороде овощи, а под окнами – цветы. И к чужим калиткам подходить больше не нужно.

Всё бы ничего, да вот только нет-нет, а наведаются на её подворье крысы в человечьей шкуре. Как сегодня, например.