Читать книгу "Не догоняй давно ушедший поезд. Рассказы"

***

Добрые люди хоть из жалости и подкармливали Кондорихиных детей, но явно их недолюбливали. Всех, кроме Катюши. Эту черноглазую девчушку любили все. Росла она приветливой, послушной, немного застенчивой и всегда благодарила за угощение. Чувствовалась в девочке некая интеллигентность. Но, к великому счастью Кондорихи, кроме Катьки, никто из её детей ни одним из вышеупомянутых пороков не страдал.

В общем, Катюша, у которой Алики-азеры в отцах числились, резко отличалась от всех рыжих и неопрятных Кондориных.

Алики от отцовства не отказывались, навещали ребёнка, приносили сладости и игрушки. Они и самой Кондорихе помогали, чем могли: поправляли ветхий забор, чинили протекающую крышу, кололи дрова.

Но время шло, работы по договору были выполнены. Алики получили расчёт и поехали искать работу в другие места бескрайней Сибири, подарив дочери на прощание дорогущую куклу Барби, купленную в комиссионном магазине.

Однако недолго тешилась этим подарком Катюша. Коля оторвал Барби золотистые локоны и выковырял ржавым гвоздём глаза. Катюша, прижимая к себе изуродованную красавицу, тихонечко плакала в конце заросшего осотом и молочаем огорода. Плакать громко она боялась, чтобы не навлечь гнев матери. Кондориха не любила, когда кто-то из её детей был чем-то недоволен. Это накладывало тень на её статус счастливой матери дружного семейства.

***

Школу Катюша окончила с единственной тройкой по русскому языку и поступила в медучилище.

Среди относительно обеспеченных сокурсниц, модно одетых и раскованных в общении, скромная девушка выглядела, прямо сказать, непрезентабельно и вниманием молодых людей похвастаться не могла. Но вот это как раз меньше всего заботило Катюшу – ей нужна профессия, а не поклонники. И уж если совсем откровенно, то некогда было девушке на свидания бегать, потому что после занятий бегала она по подъездам соседних с общежитием домов и мыла лестницы.

Заработок хоть и не ахти какой оказался, но позволил Катюше приехать на первые каникулы в отчий (точнее, в материнский) дом в новеньком пуховике, в новых сапогах и с нехитрыми подарками. Подаркам были рады, а вот покупкой пуховика и сапог Кондориха была крайне недовольна: не из бар, мол, она, Катька-то, могла бы ещё и в старой куртке проходить год-другой, а сапоги суконные куплены были в прошлом году и их, вообще, ещё лет пять носить можно. Лучше бы эти деньги матери отдала, мать с большей пользой потратить сумела бы.

Летом Катюша привезла все деньги, заработанные за четыре месяца, потратив на себя самую малость: купила босоножки, два простеньких платьица и ветровку. Кондориха, поплевав на пальцы, тщательно пересчитала купюры, подозрительно покосилась на дочь и вместо похвалы проворчала:

– Остальные-то, поди, профукала?

Но покупками, на сей раз, осталась довольна. Одно платье было конфисковано в пользу подросшей Верки, а ветровка пришлась впору ей самой.

Так вот вполне разумно распределяла Кондориха материальные блага и материнскую заботу между своими детьми. Их у неё на то время было уже шестеро.

Незаметно пролетели годы студенчества. Катюша вернулась в село, заняла место ушедшей на пенсию фельдшера Инны Ивановны, но отдельного жилья ей не предоставили, и она опять жила в своей большой и «дружной» семье. Зарплатой Катюши распоряжалась, конечно же, Кондориха. Она попыталась было распорядиться и выдачей больничных листов: не давай освобождение от работы Киреихе, она меня вчера обматерила… дай больничный Сашке Ермолову, он обещал дров привезти. Но у Киреихи – фурункулёз, а Сашка Ермолов хотел прикрыть больничным листом прогулы по причине пьянства (кстати, пили они вместе с Кондорихой), и Катюша сделала всё наоборот, хоть и навлекла гнев матери на свою бедную голову – сумела-таки девушка запретить ей вмешиваться в работу медпункта.

Из-за Катюшиного упрямства Кондориха нажила много врагов. Кто-то стал им, лишившись обещанного места санитарки в ФАПе, кто-то не получил оплаченного не одной бутылкой водки заветного больничного листа. Опозорила Катюша мать родную перед всем честным народом!

– Что поделать, в семье не без урода, – вздыхала Кондориха в кругу друзей, оставшихся ей верными, и выдавливала заветную слезу.

– Вырастила, вынянчила… ночей не спала… тряслась над ней. На фершала вон выучила. Последнее от себя отрывала. А она вот как отблагодарила!

– Да, да, – соглашались «верные» друзья, выражали сочувствие, осуждали «неблагодарную» Катьку и, как бы между прочим, интересовались, делится ли та с матерью своей зарплатой и нельзя ли выкроить из Кондорихиного бюджета на дополнительное возлияние. Если, конечно, Катька не будет возражать.

Кондориха гордо заявляла, что всем в доме командует она единолично, в том числе, и зарплатой молодой фельдшерицы. Катьку же она в бараний рог скрутит, если та хоть слово поперёк скажет! Кондорихин дом не медпункт, здесь уж Катьке командовать никто не позволит!

«Верные» друзья были неплохими психологами, и вскоре кто-нибудь из них уже бежал за «допингом», со смехом рассказывая встретившимся односельчанам о том, как ловко они провели придурковатую, но не лишённую тщеславия, Кондориху.

Так и осталась бы Катюша вечным донором для своей безалаберной мамаши и многочисленных сестёр-братьев, но судьба девушки сделала крутой поворот. Отслужив после колледжа срочную, воротился в родные пенаты её одноклассник Ромка Федотов.

***

Федотовы жили напротив Кондориных. Тамара Сергеевна работала в сельской библиотеке, а Валерий Иннокентьевич – электриком на подстанции. Старшая их дочь, замужняя Светлана, жила в райцентре, работала терапевтом в районной больнице и растила двухлетнюю Леночку, а младший сын, Роман, ни с ПМЖ, ни с семейным положением пока не определился. Да и молод он был ещё, чтобы, как говорят в Одессе, «делать себе беременные мозги» по этому поводу.

Вернувшись со службы, он гулеванил с друзьями, шалил на дискотеках и гонял на старенькой отцовской «копейке» по району в поисках приключений. Нет, пить он не пил, ни грамма – однажды попробовал на день своего пятнадцатилетия разведенный спирт, едва концы не отдал и с тех пор алкоголь на дух не переносил.

Тот день Ромке надолго запомнился.

Поздравить брата приехала Светлана с мужем Игорем. Вручили имениннику подарки, посидели за праздничным столом, взрослые выпили по фужеру какого-то французского «Бордо», ему налили яблочного сока. Потом пришли Ромкины друзья. От чаепития с праздничным пирогом они отказались и утащили именинника на дискотеку. Игорь, вышедший вместе с ними на крыльцо покурить, сунул Ромке сторублёвую купюру «девкам на пряники».

Компания решила, что пряники девки сами себе купят, да и девок-то у них ещё не было, а приобретут они лучше литр спирта и отметят Ромкино рождение по-взрослому: в доме участкового в компании с хозяином. Сказано – сделано. Вот и напраздновались до поросячьего визга участковый и пятнадцатилетние подростки.

Они-то уже были привычные к подобным возлияниям, особенно участковый, а вот для Ромки, впервые вкусившего пития сего, день рождения едва не стал днём смерти – лишь чудом не погиб паренёк. Январь. Мороз под сорок. Сибирь не Сочи, хотя и там в это время года ночевать на улице не рекомендуется. Долго плутал Ромка по неосвещённым улицам и закоулкам своего села, ставшего вдруг совсем незнакомым. Только под утро набрел он на родную калитку. До дома дойти сил ещё хватило, но войти в него их уже не оставалось – так и рухнул Ромка в сенях, хмелем сраженный.

Дом не спал. Отец с зятем не единожды объехали все места, где мог быть Ромка. Проверили даже те, где он по определению быть не мог. Звонили участковому, но трубки никто не брал. Паренёк как в воду канул.

Мать с сестрой метались, не знали, что и думать: Ромка – домашний ребёнок, никогда нигде не задерживался до такого времени.

Под утро в сенях раздался грохот. Выбежавшим на грохот предстал то ли заснувший, то ли потерявший сознание пьяный именинник. К счастью, всё обошлось рвотой да потерей кожаных перчаток, накануне сестрой подаренных.

Вот с тех пор и отворотило Ромку от спиртного. Друзья относились к этому с пониманием, пить не принуждали, в компании наливали ему сок и насмешек по этому поводу себе никто не позволял. Ну, не хочет человек – пусть не пьёт, нам больше достанется, деньги-то он сдаёт на равных.

***

Кондориха враждовала с Тамарой Сергеевной и не упускала случая позлословить в её адрес. Она-то, Кондориха, шестерых родила, и все здоровые, а соседка только двоих, да и те больные: дочка слепая, уже очки носит, а сын, так и вообще не пойми кто – ему спирт в горло не проходит. Её-то, Кондорихины, дети пьют его, что воду. Даже неразведенный. И в очках никто из них нуждаться не будет, потому что в отличие от Светки, они за книгами, слава Богу, не ослепнут. Правда, Катька у неё не задалась. Так с Катьки что взять, если она не от мира сего, а от азеров этих кавказских.

Вообще-то, Кондориха враждовала со всеми соседями, точнее, с соседками. Враждовала тайно, поэтому о непримиримом отношении её к их семейному благополучию никто из соседок даже и не догадывался.

Но ни для кого не было тайной то, что Кондориха очень уважала соседей-мужчин и сокрушалась, что не она им в жены досталась.

Только вот, к её великому разочарованию, самих соседей-мужчин это последнее обстоятельство почему-то совсем не огорчало, и никто из них не поспешал в жаркие Кондорихины объятия. Такое дружное равнодушие к ней со стороны соседей, конечно же, только усиливало ненависть к их жёнам (тайную, разумеется) и толкало на всякие пакости. Вывод вполне логичен: в тайной ненависти Кондорихи и творимых ею пакостях виноваты мужики.

И надо же такому случиться, что сын этой презренной Тамары Сергеевны и ничего не понимающего в женской привлекательности Валерия женился на её Катьке!

Ромкины родители приняли сей факт весьма положительно: скромная, добрая девушка пришлась ко двору. Сыграли свадьбу, а в подарок молодым купили в райцентре по сходной цене небольшой домик.

Кондориха тоже расстаралась и подарила дочери и зятю трёхмесячного Мишаню. Пусть воспитывают. У Кондорихи вон Верка, которая на трассе дальнобойщиков обслуживает, дитё родила, Валька, кажись, на сносях. Скоро Федька и Петька срок свой за грабёж со взломом «отчалят», домой возвернутся новый зарабатывать. Не впервой, чай.

Посадили-то их ни за что, считала Кондориха. Подумаешь, вырвали пробой да медали какие-то с орденами по карманам рассовали. Дети, что с них взять. Одному восемнадцать, другому двадцать, кажись. Точно она не помнит. А деду-то эти цацки зачем? Не дитё, чай, ими тешиться да бренчать.

Остатние зубы ему выбили да ребро сломали? Сам виноват. Нечего было так рано домой возвращаться, Федьку с Петькой уголовниками называть да предыдущими сроками глаза им колоть. По «малолетке» тогда они шли и не к нему они в тот раз лазили, а в магазин.

В общем, не до Мишани было Кондорихе, когда её Катька замуж вышла, она в это время очередной любовью упивалась.

«Любовь» звалась Анатолием, проживала в соседнем селе на пенсию престарелой матери, приезжала к Кондорихе на стареньком, оставшемся ещё от покойного отца, мотоцикле и катала на нем свою пятидесятилетнюю «возлюбленную». «Возлюбленная» при этом развевала по ветру срочно покрашенные хной волосы и заглушала своим озорным заливистым смехом рёв мотора, негодующего по поводу её безнравственного поведения.

Ох, и весёлая же эта плодовитая Кондориха, ей всё нипочём! Бесшабашная, одним словом.

***

К счастью Катюши и Ромки, Мишаня был седьмым ребёнком Кондорихи, последним. Его они воспитали. Но воспитывать многочисленных Катюшиных племянников Ромка наотрез отказался.

«Сертифицированные» пенсионеры

На лавочке сидели две немолодые женщины и вели неторопливую беседу. О холодной нынче весне. О том, что сегодня днем с огнем не сыскать человека, желающего быть пастухом частного скота. И это в селе, где три четверти здоровых мужиков числятся в центре занятости и получают пособие по безработице! О ценах, которые растут гораздо быстрее, чем их пенсии. О том, что у многодетных Гараниных семья приросла ещё одним потенциальным пенсионером.

Особенно волновала подруг последняя тема.

– Прибежал вчера Васька и просит денег занять, чтобы за Людкой в роддом съездить, забрать её с дитем, – Анна привстала с лавочки, застегнула куртку и снова села.

– Интересно, а чего это он по нашей улице-то одалживаться бегает? Или на его улице уже никто ссуды не дает? – поинтересовалась Вера.

– Ага, там-то в магазин чаще ходят, чем мы с тобой, и видят в списке должников его фамилию. Я когда за сахаром ходила, тоже посмотрела, так чуть не обомлела. Батюшки! Одиннадцать тысяч!

– А зачем в долг дают на этакую суммищу-то? – удивилась Вера.

– «Зачем», «зачем», – передразнила её Анна. – План-то хозяин с девок требует, вот и отпускают они в долг таким васькам. А деньги потом через почту выбивают, когда те пособия да пенсии на детей получают.

– А сколько Васька с Людкой пенсионеров нарожали?

– Кажись, шестого уже привезли вчера.

– Может, хоть этот нормальный?

Анна тяжело вздохнула и пожала плечами.

Вере очень хотелось, чтобы хоть кто-то в этой семье был нормальным, но надежды на это никто не давал: ни сам Васька, нигде не работающий, но постоянно подшофе находящийся, ни Людка, не отстающая от своей половины ни на полшага.

Года четыре назад сельский кооператив выделил им отремонтированное жильё. Через год это жильё превратилось в свинарник ленивого хозяина: грязь, вонь, помойки в ограде и за её пределами, выломанный штакетник, вместо выбитых стёкол – грязная целлофановая пленка.

И куча детей, с вечно раскрытыми ртами и ничего не выражающим тупым взглядом по-стариковски блеклых глаз. По достижении школьного возраста эти дети признаются медико-педагогической комиссией не обучаемыми и отправляются на пенсию. Сначала их было двое, теперь уже шестой родился. «Сертифицированные» дети, жертвы материнского капитала и всевозможных выплат.

Рождение ребёнка в неблагополучных семьях превратилось в «бэби-бизнес». Сертификаты материнского капитала выставляются на торги, их продают по сорок и восемьдесят тысяч, но деньги быстро уходят. Для поддержания «бэби-бизнеса» требуется «бэби-бум» – выпуск очередной «продукции». Хотя бы для пособия по родам. Тем более, выпуск этой «продукции» никаких затрат не предполагает. Рождаемость поставлена на поток, конвейер работает бесперебойно.

– Слышь, – прервала молчание Анна, – а что за гулянка была у Мироновых в вашем краю? Что там они праздновали, почитай, неделю? Даже у нас было слышно их веселье. Неужто Ленка опять родила?

– Да нет, Ленка рожает обычно осенью. А праздновали они второго пенсионера, Илюшку. Ленка из-за родов в сентябре его на комиссию не свозила, так вот перед Пасхой ездила с ним. Теперь к их Таньке ещё один прибавился. Старшие-то двое, которые не «путинские», нормальные, в школу ходят. А этих двух сама знаешь, видела, когда ко мне наведывалась. Ларка, которая сентябрьская, вроде, ничего, только худющая, не дай Бог!

– Так разве можно это праздновать? Это же трагедия для семьи, если дитё больное!

Теперь уже Вера тяжело вздохнула и пожала плечами:

– Это для нормальной семьи – трагедия, а для бичей – возможность жить беззаботно и безработно.

– Неужто в правительстве про это не знают?

– Наивная ты, Аннушка, хоть и жизнь прожила. Всё там и спланировано: одни чиновники сертификаты дают, другие скупают их по бросовой цене. Это отмыванием денег называется, подруга моя. Обман, по-нашему. Чиновничье мошенничество. А заодно и народ отупляют да от работы отучают этими подачками.

Ты только представь, что будет лет этак через двадцать? Те, кто сегодня работает, станут уже пенсионерами, а кто их места рабочие займет?

Женщины не знали ответа на этот совсем не риторический вопрос, но обе подумали, что лет этак через двадцать безработицы точно не будет. Будет великое множество пустующих рабочих мест и целая орда сегодняшних «сертифицированных» пенсионеров, походя размножающихся.

Они-то, Вера и Анна, слава Богу, не доживут до этого, а вот своих детей и внуков, да и всех нормальных людей жалко. Ох, жалко…

Не стал бестселлером роман

Раньше Ирина Петровна писала рассказы и повести, фельетоны и стихи. Всё это весьма охотно печатали популярные советские литературные издания: «Юность», «Новый мир» и «Молодая гвардия».

Но началась перестройка, потом её сменило нечто-то, совсем Ирине Петровне непонятное, и она прекратила свою «писательскую» деятельность – не до деятельности этой стало, выжить бы да детей на ноги поставить.

Дети «встали на ноги» и пошли своей дорогой.

Что ж, всё правильно, выросшие птенцы должны покидать родительское гнездо и вить, каждый своё. Мы имеем право родить детей, а вот права распоряжаться их жизнью нам не дано. И это тоже правильно. Так и должно быть.

Ирина Петровна осталась одна, но зато теперь у неё появилась уйма свободного времени, следовательно, и возможность вернуться к своему писательскому хобби. Вернуться через двадцать лет.

Месяц назад она отпраздновала свой юбилей и понимала, что времени, вообще-то, осталось не так уж и много, чтобы распылять его на мелочи, поэтому взялась за роман. Тема, на её взгляд, была актуальной: проблема падения нравов стоит в наше время как никогда остро. Материала было более чем достаточно, потому что решила Ирина Петровна сравнить «век нынешний и век минувший».

Роман был написан на одном дыхании и сдан в издательство.

А вот тут начинается новое повествование на ту же самую актуальную тему.

***

Долгожданный звонок. Ирину Петровну пригласили на беседу.

Редактор Лариса Сергеевна, красивая элегантная женщина среднего возраста, сразу же приступила к делу:

– Ваш роман, Ирина Петровна, – очень интересная вещь. Безупречен в плане стилистики, прекрасная композиция, живой язык повествования. Особенно хороши внутренние монологи, через которые выявляются характеры персонажей. Но…

Ирина Петровна насторожилась и покосилась на знакомую папку, что лежала возле настольной лампы.

Лариса Сергеевна придвинула папку с рукописью поближе к себе и продолжила:

– Но будет ли его читать современный читатель в том виде, в каком он попал ко мне на стол?

– ?

– Я имею в виду отсутствие эротических сцен. Вы, образно выражаясь, подводите героев к постели и тут же удаляетесь, плотно прикрыв за собой двери спальни.

– Подглядывать, вообще-то, некрасиво, а подглядывать за тем, что происходит в спальне между мужчиной и женщиной, может только любопытный ребенок да маньяк или импотент, – Ирина Петровна пыталась оправдать отсутствие эротических сцен, но делала это так робко и неуверенно, будто извинялась за то, что не подглядывала за происходящим в спальне.

Она плохо разбиралась в вопросах эротики и не видела разницы между нею и порнографией. Особенно после того, как купила этот «Триколор». На вопрос молоденькой продавщицы, все ли каналы желает смотреть покупатель, ответила согласием, доплатила ещё полтысячи и вечером, довольная покупкой, уселась перед телевизором. Проинформировать покупателя о том, что эти дополнительно оплаченные каналы – каналы эротические, продавщица как-то «позабыла».

И надо же было такому случиться, что, «пролистав» пультом список предлагаемых «Триколором» каналов, Ирина Петровна остановила свой выбор именно на одном из них, «Русская ночь» называется. Она-то думала, что, судя по названию, он предназначен для тех, кто бессонницей мается, для таких, как она, Ирина Петровна. Сразу-то и не поняла, что на экране-то происходит, очки надела, подошла поближе. Её чуть инфаркт не хватил – совершенно голая парочка занимается этой самой «эротикой», а девица так ещё прямо в глаза Ирине Петровне смотрит. Нагло так смотрит, будто сказать хочет, как в передаче «Сам себе режиссер»:

– А вам слабо?

Неужели элегантная, с хорошими манерами Лариса Сергеевна хочет увидеть чистую, добрую Дашу голой и наглой, такой же, как та девица из «Ночной жизни»? Нет, не может хотеть этого интеллигентная Лариса Сергеевна!

Но оказалось, что хочет и даже заготовила несколько возможных вариантов подобного безобразия! Теперь героиня, чистая душой и телом Даша, на глазах превращалась в похотливую извращенку и вызывала отвращение.

Ирина Петровна впала в ступор.

Господи! А если роман, нафаршированный «вариантами» Ларисы Сергеевны, выйдет в свет, как она, Ирина Петровна, будет смотреть в глаза своим детям и всем знакомым?

(Кстати, «варианты» стоили весьма прилично.)

– Зачем здесь эта эротика? События происходят в то время, когда у нас и «секса не было»? В конце концов, должно же и сегодня быть что-то чистое в отношениях между парнем и девушкой? – обида за свою Дашу, которую хотят выставить на позор, переполнила Ирину Петровну и придала ей уверенности в своей правоте.

– Я Вас понимаю, – устало произнесла Лариса Сергеевна. – Вы думаете, мне этого хочется? Да нет же, конечно, нет! Но этого хочет читатель.

– Странно, я всегда считала, что это литература ведёт читателя, а не наоборот, и она должна будить в нем разум, а не похоть. Получается, что теперь читатель диктует ей свои требования и превращает её в продажную, простите, ночную бабочку? Так что ли? – Ирина Петровна пытливо посмотрела на Ларису Сергеевну. Не получив ответа, грустно улыбнулась:

– Может, мне в угоду этому сексуально озабоченному читателю ещё и половой акт изобразить на трех страницах? Потом Дашу на панель отправить, Игоря – паханом на зону, совесть свою – на помойку?! А себя-то куда я потом дену?

Хотя о себе можно и не беспокоиться – меня после выхода в свет такого «бестселлера» мои же дети в дурдом сдадут. Причём, на полном для этого основании.

Лариса Сергеевна тяжело вздохнула:

– Я-то с Вами, Ирина Петровна, согласна. А вот рынок – нет.

– Опять рынок? Да мы на этот ненасытный рынок и так уже всё снесли: и что можно, и чего нельзя. Даже совесть. Почему нашими душами должен править Господин Великий Доллар? Упал железный занавес, и селевым потоком хлынула к нам иноземная мораль, смывая на своем пути понятия чести, достоинства, элементарного стыда, наконец. Все отдано на заклание ему, Доллару. Даже литература. Дети вырастают на боевиках, на «агентах 007»! Для них герой – «крутой» пахан, героиня – проститутка.

Нет ничего страшнее импортной нравственности!

Ирина Петровна протянула руку к лежавшей перед Ларисой Сергеевной папке:

– Работу по коррекции материала я оплачу, но менять в написанном произведении ничего не стану и прививать моим Даше и Игорю чужие пороки не позволю ни при каких обстоятельствах.

Пусть ребята останутся только в рукописи, но такими, какими я их знала в жизни.

Лариса Сергеевна положила обе руки на папку:

– А это ничего, что в таком случае некому будет оценить Ваш талант?

– А это ничего, что я плевать хотела на оценку того читателя, которому нужны только ГМО в виде порно?

Я жизнь пишу, жизнь, а не её модификацию! Понимаете?

О провинциальных Золушках и о доярках из Хацапетовки, говорящих на французском языке не хуже парижан и в мгновение ока покоряющих Москву исключительно благодаря своей целеустремленности, пусть врут другие.

Ирина Петровна опять протянула руку к рукописи, но Лариса Сергеевна сама взяла папку, поднялась с кресла и решительно направилась к двери.

– Что ж, пойдем к главному редактору, будем отстаивать Вашему детищу право на жизнь, – в её мягком, мелодичном голосе неожиданно зазвенел металл. – Оно того стоит!