Текст книги "Императрицы (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/imperatricy-sbornik-71986.jpg)
Автор книги: Петр Краснов
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 30 (всего у книги 52 страниц)
Часть вторая. Великая княгиня Екатерина Алексеевна
IРаннею весною Великий князь Петр Федорович с супругою Великой княгиней Екатериною Алексеевной и Малым двором переехали в Ораниенбаум.
В Петербурге они стесняли государыню. Шум, крики, кукольный театр, пиликанье на скрипке, подглядывание в щелки за государыней, возня с собаками, их постоянный лай и визги, щелканье бича раздражали Елизавету Петровну и докучали ей. Собак она любила, но не в комнатах, а на псарне. Дома любила тишину и сладкий отдых, она не терпела пьяных. Племянника надо было убрать подальше – в Ораниенбаум.
С удивлением смотрела Екатерина Алексеевна в окно, как приехали ломовые подводы, во дворец вошли силачи – мужики-носильщики – и стали таскать мебель для отправки в Ораниенбаумский дворец. Она не могла понять, как совмещались не виданная ею раньше роскошь – золото рам и багетов, шелк обоев, зеркала, мрамор, вазы из малахита и ляпис-лазури, колонны из орлеца и яшмы – и недостаток мебели для загородных дворцов. Шкафы, кровати и столы тащили на подводы, ломали ножки, выбивали бронзовые накладки и вставки и везли за тридцать верст в Ораниенбаум.
Ораниенбаум показался Екатерине Алексеевне концом света. Большие дороги, мощенные громадными гранитными глыбами, циклопической постройки, – «дедушка Петр» их строил – за Красным кабачком сворачивали на Ямбург и Нарву, от Петергофа шли на Ропшу и кончались тупиком в Ораниенбауме. Точно дальше уже ничего и не было. Дальше узкий песчаный проселок углублялся в лес и прихотливо вился по нему вдоль морского берега. Дорога рыбаков и лесопилов. Говорят, при дедушке Петре по ней шла конница Ласси покорять Ингерманландию.
Море ласкалось к низкому берегу, поросшему камышами. Оно не походило на море. В эти дни ранней весны было оно серо-графитового цвета вдали и буро-желтое у берега. Ледяным холодом веяло от него, и в те апрельские дни, когда приехали в Ораниенбаум, белые льдинки плыли по заливу: проходил последний ладожский лед. Совсем, – так казалось, – близко, против Ораниенбаума, над водою чернели прямые и низкие верки Кронштадтской крепости.
Вдоль берега и в глубь материка без конца и края тянулись сосновые леса. Мелкая сероватая сосна кое-где перемежалась елью и осинником, переходила в высокий мачтовый лес. По вечерам в закатном небе в красную бронзу ударяли прямые, голые стволы. По лесу было мягко и скользко ходить по старой серой хвое, усыпанной растопыренными черными сосновыми шишками. Грибные все были места и прекрасная охота.
В большом дворце было холодно. Зимою в нем не жили, высокие кафельные печи дымили и медленно разгоняли стылую сырость. От окон дуло, и перед рассветом бывало слышно, как истомно токовали в лесу тетерева и глухари.
Спальней Екатерины Алексеевны была громадная глубокая комната с большим окном в парк. Она была скудно меблирована. Стены были обшиты желтым шелком с вышитыми по нему сценами из китайской жизни. Альковная переборка с тяжелыми штофными занавесями разделяла спальню на две неравные части. В меньшей, задней, полутемной, под балдахином стояла низкая и широкая большая кровать и подле нее с одной стороны – ночной столик, с другой – низкое широкое кресло. Маленькая дверь вела в уборную. В большей, светлой части была антикамера, с зеркалами в золотых рамах стиля «рококо», с камином, с часами на нем, с диваном с круглыми вальками и с креслами в холщовых белых чехлах… Тут, боком к окну, стояло бюро Великой княгини. Высокая дверь вела из антикамеры в спальню Великого князя.
Дни тянулись длинные, ничем не занятые, и тишина лесов томила. Вечером – свечей не зажигали – белые стояли северные томные ночи, в спальню к Великой княгине входил Великий князь. Он был в камзоле и в туфлях, с волосами, убранными на ночь. Он широко, по-солдатски, шагал взад и вперед по антикамере и то задергивал, то отдергивал занавески. Екатерина Алексеевна в тонкой рубашке, пленительная молодостью и красотой, лежала с книгой в руке на постели. На ночном столике подле нее горела одинокая свеча.
– Ваше Высочество, когда я стану государем, я буду строить замки… Как в Голштинии… Везде, по горам… вдоль реки… На живописных местах, где природа располагает к уединению и размышлению, я оные построю замки и установлю в них строжайший порядок… Вставать по барабану… Все делать по сигналам… Я населю оные замки… Я населю их?.. А?.. Да!.. Капуцинами!
– Кем, Ваше Высочество?.. Я не ослышалась?.. Монахами?..
– Да, Ваше Высочество, капуцинами!.. И я буду между ними самый главный… А?.. Что?.. Забавно?..
Он остановился против жены. Несказанно прелестная, с волнистыми каштановыми волосами, переброшенными на грудь, с горячим румянцем на щеках, Екатерина Алексеевна была перед ним на белых подушках. Великий князь стоял над нею, заложив руки в карманы шелковых панталон, и смотрел куда-то в пространство. Безумие было в его узких стально-серых глазах.
– Прусская дисциплина и муштра… Drill[13]13
Муштровка.
[Закрыть] – вот основа жизни моих капуцинов… Ваше Высочество, вы, однако, не слушаете меня…
– Я слушаю вас, Ваше Высочество.
– Ваше Высочество, мне кажется… Я думаю… Вас тоже надо муштровать…
– Но почему?.. Я не солдат… И не капуцин ваших замков.
– Вы невыносимо горды…
– В чем, Ваше Высочество, усматриваете мою гордость?..
– Вы слишком прямо ходите.
– Разве для того, чтобы быть угодною вашему высочеству, я должна ходить, согнув спину, как рабы Великого Могола?..
Великий князь подошел вплотную к постели и нагнулся к лицу Екатерины Алексеевны.
– Вы очень злы!.. – прошептал он. Отошел на другую сторону, сел в кресло, разделся и лег под одеяло.
Оба лежали неподвижно. В спальне было томительно тихо. Звучно тикали часы на камине в антикамере. Они пробили одиннадцать.
– Покойной ночи, Ваше Высочество!
Великий князь ничего не ответил. Екатерина Алексеевна приподнялась, опираясь на подушки, и заглянула в лицо мужа. Тот спал крепким сном. Великая княгиня вздохнула и бронзовым колпачком погасила свечу.
Этим летом Великая княгиня очень много читала. Сначала это были романы. Захар Григорьевич Чернышев таскал ей книги из Академии наук, прусский посол Мардефельдт выписывал их для нее из-за границы. Она прочла «Tyran le blanc» Лакальпренеда, «Astre’e» Дурфе[14]14
«Белый властитель», «Астрея».
[Закрыть]. Она читала, как пастушок Селадон из-за несчастной любви к пастушке бросился в воду и как его оттуда извлекли прелестные нимфы. Подробно и неприлично описывались красоты обнаженных нимф и непонятная к ним холодность пастушка. Екатерина Алексеевна отрывалась от книги и смотрела в окно. Море было тихо. Чухонские лайбы по нему шли. Серые паруса, распертые косою райной, полоскались на легком ветру… Она читала роман госпожи Скюдери «Ibrahim ou l’illustre Bassa»[15]15
«Ибрагим, или Знаменитый Басса».
[Закрыть], романы Гомбервилля «Polexandre» и «Alcidiane»[16]16
«Поликсандр» и «Алкидиана».
[Закрыть], Шапелена «Pucelle»[17]17
«Девственница».
[Закрыть] и, наконец, «Lettres de Madame de Sevigne»[18]18
«Письма мадам де Савинье».
[Закрыть]. Аккуратные маленькие томики в переплетах желтой кожи легко лежали в руке. Кругом была тихая природа и красота Ораниенбаумского парка. На катальных деревянных горах с гулким грохотом неслись тележки – ее фрейлины там катались… Оттуда доносился веселый смех, лай собак и резкий голос Великого князя. С фрейлинами и, еще того больше, с горничными он умел быть весел и развязен. Жена его стесняла.
Романы скоро надоели Великой княгине. Мардефельдт привез ей «Историю Германии» отца Барра, записки Брантома и «Историю Генриха Великого» епископа Перефикса.
Великий князь играл в кукольный театр, возился с собаками, бегал с фрейлинами и по вечерам неумеренно пил вино, Великая княгиня все более зачитывалась историей Франции Генриха и задумывалась о прочтенном.
Оба строили воздушные замки. Великий князь для капуцинов, Екатерина Алексеевна – для блага России.
Вдруг поднимет она голову от книги. Упрямый подбородок смыкает красивый овал лица. Глаза устремлены куда-то вдаль. Она ничего не видит, что перед нею, она унеслась далеко, и яркие, свежие губы шепчут, точно затверживая урок на всю жизнь:
– Желаю и хочу только блага стране, в которую привел меня Господь!.. Слава страны – моя слава!
Заложив пальцем поразившее ее место в книге, Великая княгиня ходит взад и вперед по комнате. Осень… Через открытое настежь окно сладко пахнет опавшими листьями. Снизу из галереи несется тяжелый топот, грохот барабана и резкие выкрики Великого князя.
– Я хочу, чтобы мои подданные и моя страна были богаты.
«Там, там, там-та-там» – бьет барабан. Фрейлина Голицына звонко смеется внизу.
– Свобода – душа всего на свете, – шепчет, остановившись у окна, Екатерина Алексеевна. Она морщится от барабанного боя и резкого смеха девушек…
– Без свободы все мертво. Повиновение законам… Вот смысл государствования… Не хочу рабов…
– Палками!.. Палками забью скотину, – кричал, задыхаясь, Великий князь. – Левая нога – правая рука!
– Общая цель – сделать счастливыми… И тут – не своенравие… не чудачество… отнюдь не жестокость… Все сие несовместимо со свободой…
За парком море в графит ударяет, парчою переливается. Целые валы по нему сверкают. Туго надув паруса, с попутным западным ветром идут в Петербург последние корабли.
– Власть без доверия народа – ничто, – сама себе говорит Екатерина Алексеевна. – Легко достигнуть любви и славы тому, кто сего сам желает. Примите в основу ваших действий, ваших постановлений благо народа и справедливость… Справедливость прежде всего… никогда не разлучных – и получите желаемое. Если ваша душа благородна – ваши поступки не могут быть подлыми. Стать благородной – вот жизненная цель…
Екатерина Алексеевна отошла от бюро. Там у нее лежит заветная тетрадь, куда она заносит все поразившие ее мысли. Она достала ее и взялась за перо.
«Там, там, там-та-та-там» – бил внизу барабан, дико и грубо ругался Великий князь.
– Запорю, русская скотина!.. Свинья!..
В комнате Великой княгини была торжественная и будто печальная тишина.
«У меня были хорошие учителя, – писала Екатерина Алексеевна по-французски, – несчастие с уединением…»
IIГосударыня Елизавета Петровна приезжала к молодым редко, но, имея петровский глаз, все видела и женским сердцем чутко понимала, что неблагополучно в молодом хозяйстве.
– Много читаешь, мой маленький философ, – сказала она однажды, прощаясь с Великой княгиней. Она стояла на высоком крыльце Ораниенбаумского дворца и, взяв Екатерину Алексеевну за подбородок, приподняла ее голову, и в самую душу заглянули прекрасные синие государынины глаза. Государыня покачала головой и тяжело вздохнула.
– А России пожеланный наследник скоро ли будет?.. – спросила она.
Великая княгиня смутилась и ничего не ответила.
– Идите, что ль, – сказала государыня свите, а сама осталась с Великой княгиней на крыльце. Она, казалось, любовалась широким видом на парк и на море, расстилавшимся перед нею. Внизу свита садилась на коней, соловый жеребец государыни играл в руках у конюха, взвиваясь на дыбки, и заливисто ржал. Великий князь смеялся внизу.
– А по ночам он что делает? – моргая глазом на Великого князя, спросила государыня.
– Спит, Ваше Величество, – тихо сказала Екатерина Алексеевна и, точно оправдываясь, добавила шепотом: – Ваше Величество, не подумайте чего-нибудь. Я проверила себя – я наклонна и привычна к исполнению своих женских обязанностей.
– И что же?.. Он спит?..
– Спит, Ваше Величество.
Государыня пожевала губами, сложила их сердечком и быстро спустилась к лошади. Великая княгиня провожала ее. Государыня, сев в седло, гибко нагнулась, поцеловала племянницу и сказала:
– Ну, милая, все сие переменить придется… Я полагала весна, лето… Небось как соловьи-то пели! Ораниенбаум – красота несказанная… Воздух какой!.. Где же еще любовью-то заниматься?.. Выходит по-иному. Учить и сему придется. Прощай, Катиша, и не огорчайся. Все придет в свое время.
Колыхаясь полным станом, государыня поскакала галопом по широкой аллее.
И только приехала в Петербург, сейчас же вызвала к себе Бестужева. Взволнованная, раскрасневшаяся, возбужденная долгой ездой, в запыленном мужском кафтане, с хлыстом в руке, она встретила канцлера с решительным видом.
– Послушай, Алексей Петрович, и запиши, что буду говорить. Ну, милый мой… Была я у наших молодых. Не то ожидала найти… Ерунда одна, и так дальше продолжаться никак не может… Все игры… Шутки, совсем Великого князя недостойные… Так вот что: немедля прикажи – пьяниц лакеев убрать – не для Великого князя общество хамов. А им обоим пиши… Как бишь назвать бы поаккуратнее… Пиши – инструкцию.
Бестужев знал хорошо государынин нрав. У нее потехе отдавалось время, а делу – час, да за то – какой это был час!.. Земля горела под ее ногами. Она то садилась, то вставала и ходила по комнате, мысль неслась, и по-петровски сочен и чеканен был язык ее приказов и записок. Но и он удивился. Им инструкцию?.. Какую им инструкцию?.. Им никакого дела другого не было дано, как приготовить «России пожеланного наследника»… А для этого какая могла быть инструкция?.. Выдумает Ее Величество! Он взял лист бумаги, обмакнул в чернильницу перо и приготовился писать.
– Его высочеству надлежит ежечасно помнить, – ходя по комнате, диктовала императрица, – кто он… Не являть ничего смешного, ниже притворного и тем паче подлого в словах и минах…
Императрица остановилась посередине комнаты и хлопнула себя по бедрам.
– Господи!.. В кого он таков уродился?.. Сестрица Анна была образец благонравия… Разве что Голштинский?.. Золото!.. Пиши дальше: удерживаться от шалостей над служащими, от неистовых издевок над бедными лакеями, от всякой с ними фамильярности… Постой!.. Забота!.. Нашел с кем играться?.. В галерее при мне горничную за мягкие мяса щипал… Возможно ли?.. Мальчишка!.. Пиши: не позволять ему притаскивание в комнаты всяких непристойных вещей – палок, ружей, барабанов… Дворцовые покои не лагерь солдатский и не кордегардия… Я, милый мой, сам, поди, знаешь, как солдат обожаю, но того не позволю, чтобы барабаны по постелям валялись. Пиши дальше: наблюдать, чтобы Их Высочества показывали истинное усердие к православной греческой вере не токмо для вида, но и наиглавнейше внутренно и действительно… Он в церкви стоять не умеет, все вертится да оглядывается. Она стоит хорошо, а что внутренно, в душу ее не заглянешь?.. Теперь главное, что меня так заботит. Ох, сумею ли выразить… Ты, ежели что найдешь нужным, поправь, но не смягчай… Так вот, пиши: понеже Ее Императорское Высочество достойною супругою дражайшего нашего племянника избрана и оная в нынешнее достоинство Императорского Высочества не в каком ином виде и надеянии возвышена, как токмо дабы своим благоразумием, разумом и добродетелями Его Императорское Высочество к искренней любви побуждать…
Государыня перестала диктовать и, подойдя к Бестужеву, смотрела через его плечо, что он написал.
– Добродетелями?.. То-то закавыка!.. Какие там добродетели!.. Его к тому добродетелями не побудишь… Ему – горничные, щипки да смешки, вот какие добродетели у него на уме. А как иначе выскажешь? Нет, уж пиши. Пусть сама догадается!.. Добродетелями сердце его привлещи и тем Империи пожеланный наследник и отрасль нашего всевысочайшего Императорского Дома получена быть могла. А сего без основания взаимной, истинной любви и брачной откровенности, а именно без совершенного нраву его угождения, ожидать нельзя… Вот, Алексей Петрович, казалось, какие пустяки, а выходит и совсем трудное дело. Я Ее Высочество спрашиваю, ну что же ночью?.. «Спит», – говорит… Спит!! Надо нраву его угождение показать!.. А у него, чертушки, нрав – от неистовой!
– Кому же, Ваше Величество, оную инструкцию передать повелите?..
– Двоюродной сестре моей, Марии Симоновне Чоглоковой, рожденной Гендриковой… Кому же больше?
– Молода, Ваше Величество.
– Точно, что молода. Всего на четыре года старше Ее Высочества, семнадцати лет, как и Ее Высочество, замуж выдана, а уже сколько детей! Вот это позавидовать можно. Почти каждый год ребеночек… И сама красива из себя, строга в поведении, образец добродетели… Он, конечно, шалопай, волокита, так и то в его положение войти нужно, когда жена его постоянно в таком положении. Так вот, пусть Чоглокова всегда за Великою княгинею следует, устраняет возбуждающую фамильярность с придворными кавалерами, пажами и лакеями.
– Лакеями, Ваше Величество?.. Нужно ли оное писать?..
– Приходится, Алексей Петрович, не скажу, чтобы что-нибудь было, а только Ее Высочество слишком добра к простонародью. Помнишь, в Петербурге был у нее лакей, Андрей Чернышев, в Летнем доме? Великий князь и княгиня его все «сынком» называли. Граф Петр Антонович Девьер доносил мне, что он подглядел, как оный Андрей не так, чтобы с должным почитанием с Великой княгиней говорил, и она-де ему улыбалась.
– Как же, Ваше Величество. Всех трех братьев Чернышевых тогда «с пристрастием» допрашивали в Рыбачьей слободе, однако ничего не дознали. Симон Тодорский Ее Высочество на исповеди спрашивал и тоже нашел чистой и безвинной.
– Да знаю, все знаю, а все-таки пусть Мария Симоновна наблюдает и не допускает смелости кого бы то ни было Ее Высочеству на ухо шептать, письма, цедульки или книги тайно отдавать… Слишком много читает она. Женское ли дело? Инструкцию сию прикажи перебелить и за своей подписью передай Марии Симоновне с моим рескриптом о назначении ее гофмейстериной к Ее Высочеству.
Государыня вздохнула и тяжело опустилась в кресло.
– Старею я, Алексей Петрович… Вот и полнеть что-то не в меру начала… Как сестрица Анна… Не к добру все сие. И тяготит меня, как папеньку, забота…
Она помолчала и с печалью договорила:
– Не чертушке же Россиею править!..
IIIВесною 1749 года Екатерина Алексеевна с Великим князем ездила в Перово к Алексею Григорьевичу Разумовскому. Там были долгие и утомительные охоты на току и на тяге. Великая княгиня, нигде и ни в чем не желавшая отставать от государыни, на току, подкрадываясь по болоту к тетеревам, промокла, простудилась, занемогла, скрыла болезнь, больная ходила в сырой вечер на тягу вальдшнепов и окончательно слегла.
Государыня трогательно за нею ухаживала, Мария Симоновна не отходила от постели больной, здесь, во время болезни, Великая княгиня забыла менторский тон своей гофмейстерины, ее подглядывания и подслушивания, ее колкие замечания, простила ей все, и между ними началась тихая и нежная женская дружба и любовь. Они поняли друг друга.
Как только Екатерина Алексеевна поправилась, заболела государыня. У нее начались мучительные припадки спазм. Государыню на руках перенесли из Перова в Москву, и государыня дала обет, когда поправится, совершить богомолье в Троице-Сергиеву лавру.
Молодой двор в богомолье не участвовал. Их Высочества переехали на Троицкую дорогу в имение Чоглоковых – Раево, близ Тайнинского.
Раевский дом – не дворец и не помещичья усадьба. Это была просто дача, низко, почти без фундамента, стоявшая на земле. Всего три ступеньки отделяли широкую веранду от сада. Веранда была заплетена турецкими бобами, повителью и хмелем и в солнечные дни золотой, в пасмурные дни зеленый сумрак в ней стоял. Простой деревянный пол был покрыт коврами, стояли вдоль стен растения в кадках и легкая дачная мебель. С веранды дверь вела в зал, где и совсем было сумрачно. Там была низкая мягкая мебель, широкие кресла резного дуба по парижским рисункам, крытые зеленым крепким штофом, круглые столы, на которых всегда валялось чье-нибудь рукоделье, ломберные столы, по углам на подставках были высокие бронзовые канделябры со свечами и в углу – новинка – орехового дерева клавикорды. Пять дверей вели из залы по комнатам и в коридор. Комнаты были маленькие, низенькие, тесно заставленные пузатыми приземистыми комодами с выдвижными ящиками, туалетными столами с наклонным выдвижным зеркалом, кроватями, с высокими душными пуховиками. В комнатах было темновато, и в них всегда прохладная сырость стояла: ветви кустов сада прямо в окна лезли. У мужчин пахло в комнатах собаками и табаком, у дам – парижскими духами и ладанной монашкой. Было тесно. На даче разместились Великая княгиня с мужем, девица Кошелева, княжны Голицыны, княжны Гагарины, Мария Симоновна Чоглокова с мужем и детьми, с мамками и няньками, Лев Нарышкин, Петр Иванович Репнин и Бестужев-Рюмин. Да почти каждый день наезжал из своего имения Петровского, бывшего по ту сторону Москвы, Кирилл Григорьевич Разумовский, недавно женившийся на Екатерине Ивановне Нарышкиной.
На даче, в тесноте маленького, уютного помещения, в красоте московского лета воцарилось веселое безделье. После ораниенбаумского уединения Екатерина Алексеевна оказалась всегда на людях, в шумной беседе, на веселых общих прогулках, когда много было смеха, шуток, остроумных замечаний и песен. Кругом была только молодежь. Старшим – Чоглоковым едва минуло по тридцати лет. Обилие красивых молодых женщин, всегда прекрасно одетых, с неуловимым кокетством игравших в жмурки, в серсо или мяч, сытая, праздная жизнь среди красивой природы создали на раевской даче атмосферу влюбленности, и скоро Екатерина Алексеевна почувствовала, что центром этой влюбленности была сама она. И это ей было приятно и развлекало ее. Самый некрасивый, но и самый влюбчивый и опытный в делах Амура Петр Чоглоков столь недвусмысленно стал ухаживать за Великой княгиней, что той пришлось поставить на место мужа своей гофмейстерины и пригрозить ему жалобой его жене. Он скоро утешился со скромной, робкой и застенчивой фрейлиной, девицей Кошелевой.
Кирилл Разумовский являлся каждый день то с громадным букетом роз, то с корзиной невиданных фруктов, то с коробкой конфет. В богатом кафтане, в пудреном парике, румяный, круглолицый, он застенчиво подносил подарок Великой княгине и уже до самого вечера не отходил от нее. Он получил воспитание за границей, никто бы не признал в нем простого козацкого сына. Он млел перед Великой княгиней, не смея открыть ей свои чувства, боясь ее острого слова, боясь больше того ее равнодушия.
Кругом страстными шепотами любовь шепталась. По вечерам, в глубине сада, в беседке вздохов, таинственные зажигались огни, и молодая компания затевала перекличку, чтобы узнать, какая пара там уединилась.
Строгая матрона Мария Симоновна не устояла в этом вихре любви и таяла под влюбленными взглядами Петра Ивановича Репнина. Она забыла тон строгой менторши и свою безупречную репутацию и избрала своей «конфиденткой» Великую княгиню.
Казалось бы, в этой атмосфере вздохов, пойманных поцелуев, шаловливых намеков должна была бы родиться настоящая любовь и между Великим князем, и его женой и государынина «инструкция» могла бы быть в полной мере выполнена так, чтобы «России пожеланный наследник» мог появиться на свет.
Но в этом раевском любовном огне холодными оставались только они. Великий князь по-прежнему шалуном-мальчишкой бегал, суетился, ухаживал за всеми фрейлинами, щипал горничных, строил гримасы Чоглоковой, подглядывал за любовными парочками, смеялся над ними, одно время даже вздумал ревновать жену к Чоглокову, но сам к жене по-прежнему был холоден, язвителен, строг и недоброжелателен.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.