Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Настроение Лили почему-то заметили, каждый второй за обедом спросил:

– У вас что-то случилось?

Неужели все читают по ее лицу?

Лиля увидела свою дрожащую руку: ложка никак не могла зачерпнуть суп – от чужого участия ее словно охватил паралич. Пра прищурилась, перевела взгляд на сына. Макс спокойно доедал – подчищал тарелку кусочком хлеба.

Когда от обеда осталась лишь гора грязной посуды, Пра сама завела разговор. Лиля выскребала ложкой из котла остатки тушеных овощей.

– Прекратите!

Окрик привел в чувство. Лиля принялась энергично мыть котел.

– У вас что-то случилось?

Лиля поковыряла ногтем прилипшую к стенке прижарку, ноготь не жалко: море быстро восстановит все, кроме душевной боли. Подняла на Пра задумчивый взгляд.

– Спрашивайте, – разгадала та.

Все выходило иначе, не так, как задумала Лиля. По ее плану, она должна была получить ответ на свой единственный вопрос без затруднений, непринужденно. Только вопрос следовало замаскировать, чтобы Пра не заподозрила, насколько от него зависит она вся: мысли, дни, ее «сейчас» и «потом».

И она испугалась до онемения в пальцах, когда услышала собственный голос:

– Я как слепая, я не знаю, что со мной.

Это была капитуляция, полная и безоговорочная. Пра вынула ее ледяные руки из котла, вытерла своим фартуком.

– Я бы назвала это иначе. Вы прозрели. И не знаете, что с этим делать.

Прозрела?!

Лиля поймала себя на том, что стала вдруг абсолютно спокойна – внутри. Будто некая разумная часть ее существа вышла из рыдающего, размазывающего слезы по щекам, тела, туго обтянутого ситцевым платьем, и стала расчетливо наблюдать за ходом действия.

– Почему вы так говорите?

– Потому что я старше и опытнее. И еще, я – Пра и его мать. Что вы на меня так уставились?

Этой женщине с повадками мужчины можно довериться – она не выдаст, не станет истерить и читать морали. Зато расскажет необходимое. Нужно узнать все, посмотреть правде в лицо и… использовать так, как лучше для нее, Лили.

Ее по-прежнему изумляла возникшая в ней раздвоенность. Она отчетливо видела себя со стороны. Да, именно такой беззащитный взгляд лучше всего подходит для момента объяснения.

– От вас ничего не скрыть…

Пра отвязала фартук и с гадливостью швырнула его на стол. Уселась в свое любимое пляжное кресло, задымила трубкой, поглядывая в небо.

– Лиля. Что можно скрыть от женщины, которая сама ушла от мужа, сама выбрала это дикое место, и сама построила дом?

– Мне казалось, вам тут хорошо.

Пра пустила ртом колечко дыма.

– Хорошо?! Какая вы глупая. Прятаться здесь – вот это хорошо… Моя жизнь проста и целесообразна. В ней есть место привязанностям, но… – и она неопределенно развела руками, – Я ни о чем не жалею, приняла, как должное. Я. Но не мой сын. Он не успокоится.

Лиля насторожилась.

– Его влечет лишь то, что не обыденно. Вы его лица не знаете. Это все, – она махнула в сторону пляжа, – маска. Вижу, вы озадачены.

Лиля и сама, будто со стороны, увидела свое застывшее маской лицо. Ах, значит, его призыв к простоте и естественности, который она сочла за принятие им ее некрасивости, только поза?

– Вы, конечно, видели Таиах? Макс и не думал профессионально рисовать. Это ведь, кажется, она первая сказала, что у него «говорящий глаз».

– Вы – о скульптуре?

Пра расхохоталась.

– Бог мой, малуша! Я еще не выжила из ума. Конечно же, я говорю о его жене, она – копия Таиах.

Женат?!

…Яд мгновенно разлился по венам, будто ввели горячую инъекцию. Почему-то вспомнила Орлову. Да, Сашенька реагировала бы на эту чудовищную, разбивающую в хлам все воздушные замки, новость именно так: сначала ступор непонимания, потом – трясущиеся плечи, рыдания с закатившимися белыми глазами, с криками: «Воды! Воды!».

Услышала, как зубы стучат о стекло стакана, вода пролилась по подбородку на платье.

– Лиля! Хорошо, что никого нет… – Пра держала ее затылок рукой и все прижимала стакан к губам.

Смотрела на нее, но в голове проносились странные мысли. Никогда с ней не случалось ничего подобного: она играла! Она обманула саму Пра! Удивительно… И все-таки тело было пустым.

– Ну? Что? Вам лучше?

Кивок.

– Еще воды?

– Нет.

Пра встала над ней, вновь закурила. Помолчала. Села.

– Так вы не знали, что он женат?

– Нет.

– …Эх, малуша вы, малуша…

Лиля схватила ее руку и поцеловала. Пра фыркнула.

– Хотите водки?

Мотнула головой.

– Ну, если вам нужна ампутация без наркоза, извольте, – она зажмурилась, откинулась на спинку своего кресла, – В детстве Макс был так застенчив, что прятался от женщин под столом, насилу вытаскивали… Итак. Ее зовут Маргарита, но он звал ее Аморя. Любовь и море, поэтично, не правда ли? Они познакомились лет пять назад в каком-то литературном салоне. Для него все решилось мгновенно. Для нее – нет. Она – художница, что называется, из хорошей семьи, белая кость – голубая кровь. Ее слово – и он встал за мольберт. Ну, вы знаете Макса: стал таскаться за ней всюду. Не думаю, что он – хороший любовник, но нельзя не оценить его преданности. Боюсь, как бы не остаться ему в женатых «бобылях». Пока он ее очаровывал, в меру своих способностей, конечно, прошло два года. Не хотелось ей идти за него, и не надо было. Но убедил. Как на грех, увидел в каком-то музее эту Таиах, заказал копию – убедил! Сыграли свадьбу. Привез ее сюда. Конечно, Макс есть Макс: здесь он не может быть другим, да и глупо на краю света натягивать фрак и ботинки. Наша царевна тут истомилась. Но нельзя же все дни сидеть дома? И они отправлялись гулять. Это было забавно. Она наряжалась, причесывалась, а Макс забывал обуться. Когда они шли, свистели мальчишки. Не помню, пробыла ли она здесь две недели? Уехали в Петербург, сняли дорогую квартиру: все, как хотела она. Но… – Пра замялась, скомкала концовку рассказа, – там у них окончательно разладилось. И она зажила свободно…

Лиля очень внимательно слушала.

– Почему они не развелись?

Пра выбила трубку.

– Она, как я уже сказала, из порядочного семейства. А он – из благородной семьи.

***

Слова модного в ту пору философа Ницше «то, что нас не убивает, делает нас сильнее», Лиля пережила на себе буквально.

Теперь, когда правда стала известна, следовало понять, как быть дальше. Лиля битый час сидела на своем топчане и смотрела в одну точку, туда, где на беленой стене треснула штукатурка. Поднялась. Прошла в библиотеку. Встала перед Таиах. Да, она – совершенство.

Для всех это был день как день. Гости Макса веселились на пляже, – она отсюда, из библиотеки, слышала их беззаботные крики. А для нее – перевернулся мир. Все вдруг стало тусклым, бедным и пошарпанным, будто смыли лакировку.

Огляделась – прощупала глазами обстановку комнаты, поднялась в мастерскую. И тут, боясь быть застигнутой, устроила настоящий обыск. Нашла, что искала. Несколько фотографий, заложенных в альбом с эскизами. Да, грузный, затянутый в костюм новобрачного как в тиски, Макс был не парой тонкой, как веточка ивы, невесте.

Оставалось выяснить, не ослабла ли его любовь. И на это был лишь один способ.

Лиля заметила в окно, что компания возвращается к дому, и поспешно выскочила на верхний балкон. Там она села на пол и стала думать.

С балкона слышала, как на нижней веранде обсуждали, взрываясь смехом, новый розыгрыш: к вечеру ждали гостей. Это длилось бесконечно. Потом Пра задула в свою трубу, призывая на ужин. Слышала, как кричали: «Лиля, ну где вы?», слышала разговоры за столом, о ней тревожились.

Быстро темнело. За Карадагом громыхнул гром, а спустя несколько секунд с той стороны блеснуло на полнеба. Что ж. Отличная декорация для ее спектакля.

Гости подъехали, у дома остановилась линейка. Макс выскочил обниматься…

Лиля встала и пошла в свою комнату. По пути наткнулась на Макса, случайно, конечно: он шумно, как и следовало ожидать, демонстрировал гостю свои хоромы. Гостем оказался Толстой.

Алексей опешил при виде Лили: как, и эта нелепая учительница здесь? Право, Макс абсолютно неразборчив, абсолютно.

– Добрый вечер, сударыня. Вот уж не ожидал свидеться, – начал Толстой, излучая приветливость.

Лиля сделала книксен и хотела пройти дальше, но Макс задержал:

– Лиля, мы вас искали. Что случилось?

О, Боже!

– Простите, Максимилиан Александрович, немного нездоровится… гроза…

Макс тут же полушутя – полусерьезно вызвался полечить наложением рук – это было предсказуемо.

– Вы же помните: я снимаю любую боль. Сомкните вежды… расслабьте члены…

Толстой имел счастье минут пять наблюдать, как его друг поплевывает на руки, водит пассы над головой учительницы и стряхивает «плохую энергию», тряся кистями.

– Макс, не будь вампиром, оставь девушку в покое, – Толстой успел выкурить сигарету.

– Ну? Полегчало?

– Немного… да… пожалуй.

– Немедленно идите в постель.

Она пошла дальше, шатнулась.

– Я вас еще проведаю! – крикнул вдогонку Макс.

Лиля внутренне улыбнулась. Вы так бесконечно добры, Максимилиан Александрович.

***

Он должен был прийти, и он пришел.

Она лежала на топчане, укутавшись в покрывало, отвернувшись к стене. Слушала грозу, голоса постояльцев, их шаги. К его приходу успела сосчитать в уме порядочно: до девяти тысяч трехсот семидесяти пяти. Впрочем, она не устала.

– Лиля, как вы? – он зажег свечу, присел в ногах.

Развернулась к нему медленно, будто нехотя. Все лицо было мокро от слез.

Макс всполошился. Запустил руки в ее волосы, стал массировать.

– Где у вас болит? Тут? Тут?

Отстранилась. Села – вжалась в стену.

– Лиля, да скажете вы, наконец?

Голос был глухим, как рокот далекой грозы за Карадагом.

– Я – невидимка, Макс. Я ничего не значу. Никого нет рядом.

Слезы полились снова. Он должен был обнять ее – и он обнял.

– Какую чепуху вы несете, Лиля, я даже теряюсь.

– Чепуху? – она рванулась, вскочила с кушетки, – Так вы ничего не поняли?!

Он растерянно заглядывал ей в лицо.

– Нет…

В свете свечи она казалась безумной. Метнулась к стене, нервно, будто от озноба, куталась в покрывало, обнимая себя трясущимися руками, волосы растрепаны, глаза блестят. Вот осела на пол в бессилии, спрятала лицо.

– Я не родилась такой. В детстве упала с высоты – из-за пожара. Общий сепсис. Такие не выживают. Месяцами умирала от боли, кололи морфий. Нестерпимая мука. А я была ребенком. Приходила в себя, и тут же снова теряла сознание. Думали – никогда не встану. Лежала несколько лет. И все, что могла – лишь читать и читать. Да, я начала ходить. Но что изменилось? Я – инвалид. И я навсегда осталась одна! Вы хоть отдаленно представляете себе ход мыслей инвалида? В Писании сказано, хромые войдут в рай первыми. Знаете, почему? Мне невыносима жизнь.

Волошин, ошеломленный, молчал, глядя на ее ноги.

– Лиля, но я не знал.

Она застонала. Он испугался, подскочил, но утешить прикосновением отчего-то не посмел.

– Простите! Я вашей хромоты совсем не замечаю. И в ваших стихах – вы совсем другая. Вы не представляете, что – в вас! Вам еще предстоит! Как же можно!

– Это всего лишь стихи! Не говорите мне о них! И я вовсе не милая, Макс! Скажите другое. Прошу. Пожалейте меня.

Он растерянно молчал. Ее состояние вдруг открылось ему со всей безысходностью, он и сам переживал подобные минуты отчаяния.

Лиля ждала. Потом встала, и от нее во всю стену выросла скорбная тень. Запрокинула голову, проговорила – пропела:

– Мое сердце – словно чаша горького вина, оттого, что встреча наша не полна. Лучше бы мне к вам не приезжать.

Он не узнавал ее. Куда исчезла застенчивая немногословная девочка-зверек? Сейчас на него в упор смотрела раненая любовью женщина, и перед ее страданием все слова и уговоры не значили ровно ничего. Воздух комнаты был наэлектризован, стало душно, тревожно. Он вспомнил ту ночь, когда они стояли по колено в воде, и она поцеловала его. Да, он понял еще в тот миг. Но ее неопытный восторг понравился ему.

Лиля вдруг сдавленно всхлипнула, выскочила из комнаты.

Сбежала по ступеням лестницы. Макс бросился было за ней, но его перехватили обормоты, обступили – поймали, стали тормошить:

– Макс! Ну что вы надумали? Как жаль, что из-за грозы нельзя к морю!

…Бежала по наитию, босые ноги сами выбирали дорогу. Ступни едва касались шелковистой пыли. Вот дорога стала пологой, перешла в тропинку с выпирающими из земли камнями и корнями. Но Лиля чудом – чутьем – перескакивала их в темноте: гора Янычар лишь изредка освещалась мертвенно-белыми всполохами молний. Ей не было страшно, и это отсутствие страха тоже фиксировало ее альтер-эго: вторая «Лиля» с хладнокровием математика прикидывала вероятность того, что Макс задержится дольше, чем допустимо.

Время для Лили перестало существовать, расстояние перестало иметь прежнюю протяженность: подъем на вершину Янычара случился почти мгновенно. В области солнечного сплетения будто вспыхнула звезда, и этой звезде не терпелось взмыть – тело обрело невесомость. Ее внутренние часы замерли – замер и вселенский маятник.

Когда она оказалась наверху, «звезда» в ней разрослась и – вырвалась, понеслась в опасно сверкающее небо. Гроза переползла через изрезанный хребет с профилем Макса, смотрящего за горизонт, и быстро накрыла всю бухту серой ватой, готовой вспыхнуть пожаром. Молнии длинными копьями пронзали тучи – будто неслось, гремя золотыми щитами, македонское войско. Внезапный порыв ветра сорвал с Лили покрывало, понес его к краю, но там оно воспарило над пропастью и пролетело над ее головой – назад, к жидким кустарникам у тропы на подъеме.

Захотелось кричать во все горло – слиться с громом, разбежаться и прыгнуть в тучи, встающие вровень с горой. Лиля шаг за шагом приближалась к кромке скалы с волшебным воздушным потоком: теперь он стал мощным, свистяще-поющим, не желающим ее смерти – отталкивающим от себя. Сердце бешено колотилось, стихия сопротивлялась – помогала тянуть время. Но за спиной – только громыхание, огни Коктебеля заволокла пелена.

Шаг за шагом она приближалась к обрыву, уже невозможно было различить окоема – только ветер упруго рвался навстречу, жгуче мял ее тело, норовя сорвать белую сорочку.

Неужели она ошиблась? Неужели он остался внизу, в своем смешном доме, который ничего не стоит поднять и швырнуть наземь, как игрушку? Если она умрет сейчас, то обернется языческим духом и отомстит за нелюбовь таким неслыханным штормом, что волна смоет и утащит за собой обломки его дома-фрегата! И Таиах не помогут ни Тор, ни Тот, ни все ветхозаветные боги Египта!

Лиля представила, как светящаяся голова Таиах опускается в зеленый морской вертеп, и захохотала. Волны бушевали и разбивались о каменные выступы под скалой. Еще шаг…

А пусть! Пусть она станет частью пучины, коктебельским заклятьем! Но никогда, никогда она не сможет вернуться в петербуржскую стынь, в промозглый гранитный город на Ниве!

Лиля нащупала ногой край скалы и раскинула руки как птица: конец. Что ж. По крайней мере, такая смерть красива.

…Ее отшвырнуло назад. Упала – в его руки. Успел…

Дышал мелко и часто, был горячий, и дыхание у него было горячим. Она сразу обмякла, опала, осела на сухую еще траву, легла, острые ломкие стебли кололи спину. Макс смотрел – сверху, в его почерневших зрачках отражались отблески молний. И вдруг он накрыл ее своим телом. И пошел дождь.

…Очнулась с первым лучом. Он спал рядом, уложив голову на вытянутую руку – уставший Пан. Солнце поднималось, покрывая все позолотой. Рыжий Макс на мгновение стал золотым идолом, а потом, когда огромный алый диск выкатил из-за гор, к позолоте добавился пурпур. Было тихо, как в Эдеме. Только пение птиц и плеск волн.

Поднялась на локте. Горизонт чист. Море смешало бирюзовые и алые краски, отливало парчой и едва шевелило своим дремлющим телом. Выжженные холмы обтянул желтый ситец. Ночной сон, с видениями черных степных изваяний, хмурых крепостей и химерных животных, улетучился – и освободилась, стряхнула тяжесть, душа. День начинался с чистого листа: прошлое смыло дождем и впитало в сухую землю.

…Когда Волошин, горланя на все побережье, принес к дому заливисто смеющуюся Лилю, укутанную в покрывало, обормоты проснулись моментально – все решили, что это какая-то новая выдумка, розыгрыш. Толстой тут же был разбужен – со всеми мерами, способными испугать сонного человека до полусмерти. Лиля и Макс подыгрывали жаждущим развлечений постояльцам, а Толстой чуть и вправду не поверил, что девица была готова прыгнуть со скалы, решив стать русалкой. Граф получил посвящение в рыцари Ордена обормотов, впрочем, новый титул его не прельщал. Макс был в ударе…

И лишь Гумилев посмотрел на всю эту вакханалию хмуро и презрительно, и вернулся в дом. Пра молча курила свою трубку, лицо ее было непроницаемо и бесстрастно.

***

Макс держался блестяще.

Весь день Лиля безудержно веселилась, а поводов оказалось предостаточно: Волошин был неистощим на выдумки, одно за другим находились развлечения, гости кричали, скакали и радовались – о, как обожают тех, кто умеет развлекать…

Толстой, сохраняя солидность, долго не решался разоблачиться до купального костюма – он был при полном параде, в хороших полотняных брюках и летнем пиджаке. В отдалении, держась особняком от обормотов, чинно прохаживались по берегу «благопристойные» отдыхающие с соседних дач: дамы в закрытых платьях, кавалеры в строгих костюмах. Их было искренне жаль…

– Алихан! – орал Волошин, – Снимай штаны! Что ты там окапываешься, как морская свинка! Сливайся с природой, обормот ты или не обормот, леший тебя подери!

И Толстой, в конце концов, сдался, в сторонке принялся раздеваться, затыкать уши ватой, смоченной маслом, торопясь и ворча, что на приличных курортах пляжи оборудованы купальнями, спасательными канатами, солнцезащитными палатками, да и дамы плещутся отдельно от мужчин, а тут – срам…

Лиля смеялась, глядя, как внушительный Толстой в облегающем пляжном трико осторожным увальнем входит в вечернюю воду. Вот он упал, сбитый волнами, поплыл. Она сидела на камнях, вытянувшись в прибрежную пену, ноги щекотала вода. Ветер теребил «хитон», подол намок, облепил колени, от припекающего днем солнца Лиля соорудила себе тюрбан – выглядело эффектно. Украдкой поглядывала на Макса, но ни разу не пересеклась с ним глазами.

Подошел Гумилев.

– Вы позволите?

Кивнула. Сел рядом. Сразу стало тягостно.

Обормоты прыгали на волнах, кричали и взвизгивали, когда особенно высокая и крутая волна поднимала их и плавно переставляла на другое место галечного дна.

Волошин посмотрел на Лилю и Гумилева и вдруг перестал дурачиться, резко поплыл от берега, загребая большими руками.

– Волошин! Куда же вы! Вернитесь!

Пляж всполошился: волны действительно казались опасными после ночного шторма. Лиля вскочила, всматривалась в удаляющегося пловца.

– Ведь его унесет в море! Волошин!

А он все плыл и плыл.

– Пора доить дельфинов, – глупо пошутил Гумилев.

Он тоже встал. Посмотрел в сторону Макса, сказал уверенно:

– Не волнуйтесь, сейчас он поймает обратное течение и его быстро принесет к берегу.

Заставила себя сесть. Гумилев неотрывно смотрел вдаль, туда, где парили альбатросы, выискивая рыбу. Нужно было что-то говорить.

– Вас давно не было видно, где вы пропадали?

Николай вынул из кармана сложенную трубочкой тетрадь.

– Писал. Хотите прочесть?

Лиля протянула руку за тетрадкой. Открыла: мелкий, неразборчивый почерк столбцами, почти без помарок.

– Так писать просто неприлично, – улыбнулась она.

– Вы не разбираете?

Ну почему он напоминает ей серого журавля в брачном танце?

Николай взял тетрадь, опустился на камни, стал читать, не глядя на написанное:

– На полярных морях и на южных, по изгибам зеленых зыбей, меж базальтовых скал и жемчужных шелестят паруса кораблей…

Лиля слушала, и ее унесло куда-то на Галапагоссы, в страну настоящих мужских опасностей, романтических встреч и головокружительных приключений.

– Это выше всяких похвал, – серьезно произнесла она, когда отзвучали последние строчки, – Спасибо. Я побывала в другом измерении, там, где моя душа…

– Я писал для вас, – коротко сообщил он и встал, выискивая глазами Волошина, – Вот видите, он возвращается, как я и говорил…

Он протянул ей руку, она порывисто вскочила, всмотрелась. Да, Макс плыл назад.

На берег вышел Толстой, обернулся огромным махровым полотенцем, подошел, обтирая полнеющее сдобное тело, глядя хитрыми кошачьими глазами.

– Прохладно, однако. Но хорошо! Интересничаем? Где этот разбойник? – он обернулся к морю, голова Макса была уже вполне различима, – Эй! Кит!

Лиля тут же забыла о них обоих.

Почему он уплыл? О чем думал? Что будет дальше?

***

Через весь задний двор тянулась веревка, на ней сохли, схваченные прищепками, просоленные трико в синюю и красную полоску, пышные длинные панталоны с оборками и лентами, короткие платья с юбочками, тонкой шерсти сорочки без рукавов, клеенчатые чепцы и всех размеров морские туфли с веревочной подошвой. Ветер пузырил трико и панталоны, и воздушные «ноги» перебирали в пустоте.

Купальщики ужинали. Макс шутил, рассказывал местные байки. С каждой минутой Лиля чувствовала нарастающее нетерпение: долго он будет изображать, будто ничего не случилось?

Когда он проснулся утром, поцеловал ее молча, его глаза согревали, казалось – он принадлежит ей без остатка. Нашлось улетевшее покрывало – оно успело просохнуть, болтаясь на кусте дикого шиповника. Макс заботливо укутал Лилю, обнял…

Они быстро сошли вниз, к поселку. На дороге она больно наступила на острый камешек, поранилась. Тогда он поднял ее на руки и понес, как невесту. Лиля, смущенная и счастливая, прильнула к нему, губы уткнулись куда-то в шею. С той минуты вкус его кожи мерещился, стоило забыться.

А потом – ни на миг не остались наедине: сначала Макс придумал «живые картины» с Нептуном и дикарями, потом ловили бабочек самодельными сачками, потом, когда море заиграло волнами, помчались качаться на них – очень насыщенный день.

И вот – упали сумерки. Что же дальше?

…После ужина все постояльцы собрались на веранде – утомленные, пресыщенные. Гумилев читал свою новую поэму, уже знакомую Лиле, послушали хорошо, благодарно. И разошлись спать: все валились с ног.

Лиля, глубоко разочарованная, тоже удалилась в свою «каюту», легла на топчан, не раздеваясь, вспоминая в темноте его неожиданно ненасытные губы. Спать не могла.

…Наверное, прошел час.

Прикрытая дверь слегка скрипнула, и на пороге, за кисейной занавеской, встал он. Она тотчас вскочила, кинулась. Он прижал палец к губам и поманил из дома, прошептал в ухо:

– Скорей! Море светится, ты не должна пропустить!

Тихо, как тени, они спустились по лестнице, пробежали двор – по деревянным дорожкам, вышли за ограду и побежали к пляжу.

***

– О чем вы думали сегодня?

Смотрит пытливо, как художник на натурщицу.

– Что будет завтра?

Улыбается, гладит по голове, проводит пальцами по лицу, глазам.

– Вы…

Нет, не дал договорить.

Кажется, свидание длилось несколько минут, а небо уже побледнело. Заторопились в дом.

…Проснулась поздно. Пропустила и «иерихонскую» трубу Пра, и топотливую суету обормотов, их фырканье у умывальников, утренние разговоры, хлопанье дверьми. Вышла из комнаты, каким-то наитием поняла, где он сейчас.

Макс работал в мастерской – она поднялась по лесенке из библиотеки, и увидела его стоящим в задумчивости у мольберта. Подошла, засмотрелась на холст: в акварельном рисунке узнала золотое утро на Янычаре. Он заговорил с ней, не обернувшись.

– Лиля. У вас призвание. И я все время ломаю голову, как же вам помочь…

Что? О чем он? Чего он еще хочет? Ведь она перед ним вся, без утайки.

– Зачем вы так говорите. Мне не хочется – так.

Макс оживился, развернулся.

– Напрасно! Знаете, что такое призвание? Вдумайтесь. Вы призваны. Вас призывают. Это неотступно. Лиля! Да родись вы в каком-нибудь древнем Китае, стали бы крупным должностным лицом! Знаете, какие экзамены сдавались на пост? Каллиграфия и стихосложение!

– Но я не древний китаец, Макс. Я здесь и сейчас, и я люблю вас.

Сказала и пожалела об этом: в его глазах снова мелькнула растерянность, но он тут же совладал с собой, заулыбался широко, ребячливо, с сумасшедшинкой.

– Ох, Лиля, будь вы каким-нибудь Сян Цзы, все сложилось бы сразу. Необычное так манко. Люди, все без исключения, страшно любопытны, любят разгадывать ребусы. Впрочем, что-то обязательно случится, у вас такая рука… – он взял ее за руку, – Я никогда не обманываюсь в своих предсказаниях. Есть счастливчики, их хоть в воду бросай – выплывут с золотой рыбкой в зубах. Вы из них.

…Покинула мастерскую в смятении: так с любимыми не говорят, так – сквозь – на них не смотрят…

Макс остался, чтобы окончить пейзаж.

Прошла через библиотеку. Кинула на Таиах ненавидящий взгляд – та ответила чистым прозрачным взором. Вышла на балкон. Побережье в лучах полуденного солнца было ослепительно белым, море спокойным – таким, как тысячелетия назад, и абрис волошинской головы смотрел в бесконечную даль уже, вероятно, не одно столетие. Лиля представила, что летние дни пролетят и, хочешь – не хочешь, а придется возвращаться туда, откуда она прибыла: от солнца – в гнилой туман и тоску Петербурга. Все кончится, кончится неизбежно! Капитан этого корабля высадит ее в ближайшем порту…

Хлестнула себя по щеке: думай, думай!

Он не любит ее – это ясно. Но что с того! Их отношениям всего – две ночи. Он любит ее стихи, значит, есть шанс. Как он сказал? Будь она китайцем? Господи, если б ей чуточку красоты Таиах, если б немного таинственности.

В голове возник образ египтянки. Поразительно: случайное сходство каменного изваяния и живой женщины решило судьбу брачного союза Макса. Пра говорила, что его влечет лишь необычное, необыденное. Значит, нужно привязать его к себе фантастическими нитями, окутать волшебной сетью, усыпить таким сном, чтобы не хотел просыпаться. И тогда их узы окрепнут, станут нерушимы!

Это была блестящая догадка. Но как блеснувшую идею превратить в четкий план, Лиля пока не представляла.

***

Прошло несколько одинаковых дней.

Толстому прискучил пляж. Таскаться за Волошиным по выжженным пустым холмам тоже прискучило. Он уже жалел, что приехал сюда, соблазнился на рассказы о первозданной природе, о земле медитаций. Да, Максу тут жилось вольготно и привольно. Из парижского господина в черном сюртуке на шелковой подкладке и смокинге он превратился в коренастого мужика, то ли рыбака, то ли грузчика: корявые руки и ноги казались корнями дерева. А вот ему, Толстому, не хватало комфорта. И компания, честно сказать, не соответствовала.

Особенную неприязнь он испытывал к выскочке Гумилеву, как же выводил из себя его напыщенный вид, надменное, вытянутое лицо, взгляд рыбьих глаз! Да он был бы просто смешон, если б не его физическая сила, Алексей чувствовал, что жилистый Гумилев в драке – опасный противник. Невзлюбил Алексей и Лилю: хромоногая учительница, это убогое бесполезное создание, этот промах Господа, здесь обрела голос, держалась на равных, и все – с попустительства хозяина дома. Интересно, как-то она себя поведет в Петербурге, подавая в редакции чай?

Этой ночью Толстому не спалось, в комнатушке было душно, а Толстой не выносил маленьких помещений. К тому же пересохло во рту – за ужином с тоски порядочно выпил вина. Он встал и поплелся, полусонный, к ведру с водой, ведро оставляли для общего пользования на нижней веранде. Когда зачерпнул ковшом – услышал шепот.

Разговаривали двое. Голос Макса он узнал сразу. А вот голос женщины никак не мог опознать, хоть, от нечего делать, подробно изучил всех проживающих тут дам. Заинтригованный, Толстой решил подглядеть, на цыпочках пробежал по дому, поднялся на верхний балкон, благо, Волошин всегда держал двери открытыми. Воркующая парочка сейчас находилась как раз под ним. Алексей аккуратно перегнулся через перила…

…Конечно, Макс был чудак, но все же это чудачество превзошло всякую меру. Толстой и рад был бы не поверить своим глазам. Но женщиной, с которой Волошин развлекался, оказалась самая невзрачная из всех здешних обитательниц – учительница! Какая, однако, извращенная куртуазия! То ли Амур ополоумел от жары, то ли…

Алексей пригляделся. В амурных делах он был тонкий знаток. И узреть по некоторым признакам, что женщина заинтересована куда более мужчины, труда не составило.

Но Макс ничего не делает просто так! Не означает ли этот мезальянс с учительницей, что готовится грандиозная буза? Лишь этим Алексей мог объяснить увиденное. И как иначе? Во-первых, Волошин мог прихлестнуть за любой из разморенных солнцем постоялиц, во-вторых, он был известный враль.

Убедившись еще раз, что зрение его не обмануло, Толстой, повеселевший и довольный собой, вернулся в свою комнатку. Однако, какая порочная девица! Вот уж, воистину, тихий омут кишит чертями!

***

Подумать только, Макс предавался эротическим утехам с этой хромоногой!

Толстой впервые со дня приезда был бодр и энергичен. Лиле хотелось уединения, но как назло, граф привязался к ней с разговорами, вкрадчиво, сладко щурясь, смотрел в глаза, подавал полотенце, прикладывался к руке, но не целовал, а будто обнюхивал.

А у Лили было горькое, смутное настроение, хотелось уединиться с тетрадкой, и если уж с кем говорить – так только с Максом. Пра больше не беспокоила ее поденной работой – нашла замену. Да и двусмысленность возникших отношений с Волошиным не располагала больше к беседам с его матерью.

– Не составите ли компанию? – предложил Толстой после обеда, и тут же цепко схватил ее под руку.

Лиле ничего не оставалось, как подчиниться. Толстой внушал ей брезгливость, но и любопытство натуралиста: как человек, «делающий себя сам», граф Алексей Толстой был интересным экземпляром.

Они пошли вдоль побережья в сторону мыса Хамелеон. Лиля намеренно сильно захромала, и Толстой сам отпустил ее.

– Долго ли вы намереваетесь тут оставаться? – светски начал Толстой.

– Максимилиан Александрович предложил провести тут все лето. Это хорошо для моего здоровья.

– А вы нездоровы? – поинтересовался граф.

– В Петербурге часто простужаюсь.

Толстой хмыкнул.

– Должен признаться, вы похорошели в здешнем климате. Загар вам к лицу. И эта раскованность. Что с вами случилось, Лизавета Ивановна?

…Толстой во время прогулки сделал вывод, что девица болезненно скрытна, себе на уме, но слабодушна и начисто лишена какой-либо оригинальности. Впрочем, именно так он, Алексей, ее и оценил месяц назад, основываясь на анализе почерка. Значит, сомнений нет: учительница точно будет принесена в жертву ради какой-то чертовски пикантной шутки. Ах, Макс, проказник! И, главное, не поделился подробностями.

Лиля не знала, как отделаться от клейкого собеседника, Алексей за полчаса вымотал ее болтовней. Насилу вытерпела и не сбежала. Когда интерес графа иссяк, они пошли назад. Гумилев сидел на пляже и демонстрировал отдыхающим огромного буро-серого тарантула, пойманного собственноручно. Вялого на жаре паука обложили кругом камней, как ареной – спартанца.