Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 4

***

Когда возвращаешься с юга, еще долго живешь в «летней коже». Юг стройнит, юг бодрит, юг делает тебя другим человеком. А уж если он дарит новую любовь, тогда уж точно: прежнего тебя нет.

Лиля возвращалась в Петербург именно в таком состоянии: в новой коже, с новыми надеждами. Надежды стоили того, чтобы вступить в рискованную игру.

Город показался чужим. Ехала на извозчике от вокзала, и рассматривала улицы, будто это были видовые открытки. Поймала себя на мысли, что присматривается глазами завоевателя, это рассмешило. Вот такой, загорелой, смешливой – переступила она порог своей квартиры.

Мать встретила все в той же туго стянувшей голову белой повязке, сразу стала жаловаться на мигрени, на цены, на жару и на дожди одновременно. Но настроение у Лили не упало. Мать выспрашивала про отдых и смотрела с подозрением.

Коридоры и комнаты квартиры удивили: были они странно маленькими, гораздо меньше прежнего – мир вновь сужался до размеров докрымской жизни. При другом раскладе такое стремительное сужение после целого лета простора прошло бы болезненно, но Лиля была влюблена, и крепко. Полученного запаса прочности должно было хватить надолго.

Слушала стенания матери, ловила ее каверзные вопросы, пущенные с невинным видом будто бы невзначай – и чувствовала себя непробиваемой, «отравленные стрелы» падали, не поражая.

Хотелось действовать, двигаться, наполнять дни событиями и эмоциями – по коктебельской привычке. Но двигаться особенно было некуда, разве что на прогулки до публичной библиотеки на углу Невского и Садовой. Лиля стала уходить в библиотеку ежедневно.

В один из дней она сидела за столом, улыбаясь далеким мыслям. Библиотекарь в белых перчатках церемонно положил перед ней заказанную в книгохранилище книгу. Лиля открыла ее и увидела конверт с надписью: «Елизавете».

Встала, стала оглядываться по сторонам. Но в читальном зале толкалось много людей: самые прилежные студенты и гимназисты готовились к началу учебного года.

Вскрыла письмо, не испытывая ни намека на прежние чувства. Воля писал, что рад видеть ее после долгой разлуки, что, видно, она хорошо провела время, чему он тоже, безусловно, рад, что хотел бы пригласить ее побродить по набережной, но не смеет.

Лиля села, принялась рассеянно листать книжку.

Воля подошел к ней на улице, через два дня, когда она покидала библиотеку.

– Здравствуйте, Лизавета Ивановна.

Она отвыкла от таких тяжеловесных обращений.

– Здравствуйте.

Молча прошлись немного.

– Как вам показался Коктебель?

– А откуда вы знаете?

– Я приходил к вам домой.

– Но зачем?

– Хотел просить вас помочь сочинить мне кое-что, но уже нет нужды. Так вам понравилось путешествие? – Лиля не отвечала, – Я тоже уеду. Это будет в ноябре.

– Куда же вы уедете?

– В Среднюю Азию. Срок моей учебы заканчивается.

– Что ж, Воля, – она протянула ему руку для прощания, – было очень…

Он сжал руку Лили, отпустил не сразу.

– Погодите прощаться. Давайте присядем где-нибудь.

Прошли в Екатерининский сквер, Лиля села на лавку в напряженном предчувствии. Воля стоял рядом, некоторое время собирался с мыслями. Вздохнул так, будто ему предстоял малоприятный, но обязательный разговор.

– Лизавета Ивановна. Вам, кажется, девятнадцать? Мне – двадцать четыре. Должность моя будет связана с разъездами, у инженера-мелиоратора хлопот много, и все – полевые. Но и жалование будет вполне достойное, хватит, чтобы содержать семью. Мы сможем многое повидать, изучить среднеазиатский быт и культуру. А через год отправимся в большой вояж по Европе. Если, конечно, не возникнет естественных причин, чтобы отодвинуть поездку. А потом мы обзаведемся своим домом в пригороде: вам нужно больше воздуха…

Он говорил обстоятельно, предлагал разумный взвешенный вариант. Лиля сидела, сложа руки на коленях. Это было первое в ее жизни признание. В отличие от Гумилева, студент действительно хотел жить с ней, делить печали и радости. Но почему в такой чудовищно-рациональной форме?

А Воля все перечислял и перечислял, как будто зачитывал телефонограмму. Лиля боролась с желанием зевнуть.

– Послушайте. Это странно.

Осекся. Помолчал. Понял.

– Лизавета Ивановна. Я прошу вас стать моей женой…

…Максу не понадобилось разрешения, чтобы называть ее просто Лиля. Воля упорно держал дистанцию. Макс и не думал звать ее замуж. Воля встретил отказ спокойно, был к нему готов. Но, похоже, не собирался сдаваться. Проводил ее до дому, спросил, не хочет ли она посетить с ним ближайшую открытую лекцию в Горном институте. Лиля согласилась: два отказа в один день – это было бы бесчеловечно с ее стороны.

– Что он тебе сказал? – мать подсмотрела за ними в окно.

– Пригласил на лекцию, но это нескоро.

– Не лги мне!

– Я и не лгу.

Скинула туфли и, босая, пошла по коридору.

– Ты очень изменилась. Думаешь, меня можно обмануть? Ошибаешься! Я все про тебя знаю.

Лиля не остановилась. Мать шла за ней, шлепая домашними туфлями без задников.

– Одумайся! Этот студент – серьезный человек. Ты будешь жить правильно, честно, разумно. Я знаю, о ком ты думаешь! Не смей! Он погубит тебя! Ты должна выйти замуж! Только не говори про любовь – слюбится, с хорошим человеком и без любви хорошо! У тебя будет все, как у людей. Если хочешь знать, твои стихи ужасны: в тебе нет вкуса! Будь же благоразумна, послушай материнского слова…

Лиля развернулась к матери.

– Мама. К черту благоразумие.

Мать застыла.

– Он осквернил тебя!

Лиля прошла к себе. И уже из-за двери сказала как можно спокойнее:

– Прошу, ни слова об этом. У меня все будет прекрасно. И любовь. И стихи, – подумала и добавила мстительно, – То, что ты живешь без любви, стало для меня худшим наказанием, мама!

***

Едва дождалась возвращения Макса. Он прибыл в Петербург в конце августа. Как условились, она не пришла встречать, дабы не привлекать ненужного внимания.

Но не удержалась, приехала на вокзал за час до прибытия поезда. А когда Волошин сошел на перрон – темнокожий мавр в светлых туфлях и приличном костюме – едва узнала его. Макс, как всегда, был на подъеме, о чем-то азартно говорил шедшему рядом Толстому, но Толстой слушал плохо, глаза его нацелились туда, где оканчивался перрон и взору открывался оживленный столичный проспект. Кажется, граф соскучился по Петербургу.

Они прошли в нескольких шагах от Лили. На ней были купленные специально по случаю новое платье и тканевая широкополая шляпа в тон. Наклонила голову, осталась неузнанной.

Их встреча с Максом была условлена на вечер, в запасе оставалось четыре часа. Но Лиле было чем заняться: к платью с низко втачанными рукавами следовало подобрать перчатки и палантин. Она отправилась в поход по торговым лавкам, которых раньше боялась как огня. Поистине, метаморфозы любви чудесны.

…Когда Макс увидел ее вечером, от души расхохотался. От смущения она уронила только что купленный ажурный зонтик: видела подобный у одной дамы на Феодосийской набережной.

– Лиля, Бог мой, на кого ты похожа!

На ней было платье безупречно модного фасона, но, несмотря на высоко обозначенную талию, сидело оно ужасно. Щеки залило краской.

– Верни мне прежнюю Лилю. И не надо смущаться. Лучше покажи стихи.

Она поспешно вытащила тетрадь из новой сумки – этой покупки она теперь тоже стыдилась. Макс читал, смешно оттопырив нижнюю губу.

И в самом деле, куда делось ее критическое отношение к себе? Ведь видела в зеркале – ну барыня-барыней, несуразная, смехотворная. Нет, с этими экспериментами покончено. Макс единственный во всем свете знает ее настоящей – и довольно того.

– Что ж, ты справилась замечательно, – Макс сунул тетрадку в карман, – Немного поправлю. Ну? Чем занималась без меня?

– Ждала.

Они сидели на набережной, на той самой скамье, где четыре месяца назад Лиля впервые призналась себе, что любит Волошина. Но как с того дня изменилась ее жизнь! Все, что она могла тогда – поцеловать книгу его стихов. А теперь… Она знает каждый сантиметр его тела, и она могла бы поцеловать его прямо сейчас, будь на набережной меньше народу.

Волошин рассказывал ей, как прожил последние дни в Коктебеле, когда все разъехались. Как Лешка Толстой прожужжал все уши – просил отредактировать его стихи, очень уж хочет попасть на страницы «Аполлона», а он, Макс, все внушал не бежать вперед паровоза, всему свое время. Как штормило перед отъездом и пришлось помогать Пра по хозяйству…

Похоже, он еще не понимал, что принесла ему их встреча. Но Лиля понимала это. И все, что он говорил, думал, чувствовал – было ей сейчас так открыто, будто она получила дар – пребывая в своем теле – слышать и понимать Макса, как самое себя, без оценки, так, будто он принадлежал ей по праву рождения.

– Повтори, что я говорил.

– Что для всех – я просто одна из твоих поклонниц.

– Правильно. Скажи-ка, ты повторяешь упражнения?

Лиля приблизилась к нему и произнесла изменившимся низким бархатным голосом:

– Я испанка по отцу, надеюсь, его душа в раю.

– Молодец! Скоро пробьет наш час!

Макс был доволен собой: его уроки на пляже не прошли даром.

А Лиля думала, что пробьет час, когда он полностью будет принадлежать ей. И тогда она сможет поцеловать его на этой же скамье, пусть даже весь Петербург выстроится на набережной. Ведь она слышала внутренний голос! Значит, им суждено быть вместе.

Полюбовалась сердоликом в серебряной оправе на своей руке: она заказала перстень из подаренного Максом коктебельского самоцвета – в пару его сердоликовому перстню.

Почему бы ему не жениться на ней?

***

Наконец, августовские дни окончились. Лиля вернулась в гимназию. Сашенька мельком восхитилась ее загаром и тут же соскочила на излюбленную тему о надоевшем муже, не забывая упомянуть о непостоянном Максе: мол, вернулся в Петербург, не известил.

– Орлов свозил меня в Ниццу, поездка была бы хороша, не будь его рядом.

Лиля смотрела на Сашеньку совершенно иным зрением, и даже ее юбка, суженная к лодыжкам, и ее кружевная английская блузка, ее тонкие фильдекосовые чулочки с кружевной вставкой, туфли с металлической пряжкой и замшевая сумочка больше не вызывали приступов желчной зависти. Правда, подумалось, что она злоупотребляет доверием Орловой, но эта неприятная мысль тут же была изгнана. И в самом деле, не объясняться же с Сашенькой по поводу мужчины, которого она не достойна?

Собственно, Орлова вообще перестала интересовать Лилю. Она нетерпеливо ждала первого сбора редакционного совета «Аполлона». Начался сезон, и Маковский не пропускал ни одного светского мероприятия – подготовка журнала вновь стала темой салонных разговоров. И вот, наконец, в газетах появилось сообщение об утвержденных авторах первого номера. Алексея Толстого в списке не значилось.

Лиля часто встречалась с Максом – приходила прямо на квартиру к Толстому. Тот всегда встречал ее елейной улыбкой и фразой:

– Лизавета Ивановна с новыми стихами пожаловали!

Граф церемонно кланялся и удалялся в свой кабинет, неизменно притормаживая у напольного зеркала и поправляя рукой зализанные назад волосы.

Как только Толстой скрывался за дверью кабинета, Волошин быстро целовал Лилю в щеку и вел к себе. Лиле нравилось у него, в комнате пахло лавандой. Макс привез из Коктебеля множество драгоценных вещиц, а главное – привез «Гаврюшу». Виноградный «черт» стал немым свидетелем их свиданий. Правда, свиданиями эти встречи, похоже, называла лишь Лиля. Ей хотелось, чтобы он не выпускал ее из своих объятий – а он выпускал, принимался рассказывать окололитературные новости. Лиле ничего не оставалось, как сидеть в кресле и внимать. Все встречи проходили одинаково.

Но сегодня он был настроен по-особенному. Схватил за руку – едва ли не бегом повлек в комнату. Закрыл плотно дверь. Взгляд – победный и бесшабашный.

– Лиля, началось! – Волошин выглядел совсем ребенком, беззвучно расхохотался, держась за живот, – Я такую штуку отколол!

И Лиля выслушала действительно занятный рассказ.

Вчера «аполлоновцы» шумно встретились в «Вене», хорошо поговорили и хорошо выпили, и как-то вдруг решили, что негоже приступать к работе над первым номером, не известив об этом духов. Конечно, это было лишь пьяное дурачество, но предложение поддержали посетители ресторана, и поэты, дав зарок, что передадут поклоны загробному царству от всех присутствующих, помчались в Башню.

– Не сомневаюсь, что предложение исходило от тебя! – Лиля сидела в глубоком кресле, поджав маленькие ноги.

Разумеется! Так вот. Поэты быстро домчались до дома на Таврической. Иванов поначалу рассердился, что к нему вваливается толпа незваных и к тому жене трезвых гостей. Но, узнав причину вторжения, сменил гнев на милость. Спиритка, что поселилась в его доме, буквально вьет из него веревки! Вячеслав полностью под ее влиянием, сам стал похож на жителя преисподней…

– Прошу, не отвлекайся, мне не терпится узнать продолжение!

О, продолжение было исключительным! Завтра же оно попадет в газеты, потому что кто-нибудь да проболтается! Услышав, что поэты желают спросить у духов о будущности журнала, Иванов кинулся умолять спиритку провести сеанс тотчас. Он, похоже, с удовольствием бы переселился в мир иной, если б для этого было достаточно взять билет и чемодан с его итальянскими сорочками…

– Макс!

Итак. Спиритка противилась. Пыталась отнекаться, мол, время для общения с потусторонними силами неурочное, ее ментальное тело прохудилось, его нельзя использовать так часто и по щелчку. Но не таков Вячеслав: он теперь на что угодно готов ради общения с Лидией. В общем, затопал ножками, побелел, закатил глаза – спиритка сдалась, но за результат не ручалась. Сели за стол. Поначалу духи на все призывы плевали, видно, и впрямь – она им сильно поднадоела. Уж решили, что сеанс не состоится. Как вдруг в полночь под столом что-то застучало, стол заплясал и даже перевернулся! Понятно, алкоголь у поэтов выветрился разом, кто-то даже сбежал впотьмах…

– Эти фокусы мне хорошо известны!

Эти фокусы, между прочим, чуть не довели спиритку до инфаркта. Надо было ее видеть: нижняя челюсть изумленно отвисла, глаза вывалились из орбит, голос сел. Она была так поражена, что чуть сама не разоблачила себя перед Вячеславом!

– Макс, а не перешли ли ее способности к кому-то из поэтов? Может быть, к тебе? Жестокий! Обездолил даму! Лишил средства к существованию!

О, нет, дама не опозорена, ее профессиональной репутации ничто не угрожает. Даже наоборот: похоже, вчера Башню посетили не только те духи, которых она призывала регулярно, но и новые – целое сонмище! Стол плясал, потусторонние силы гремели так, что слышали в соседних квартирах, а спиритическое блюдце просто металось, как угорелое.

– Но духи ведь слетелись не просто так?

Разумеется! Они слетелись с определенной целью.

– И какой же?

Они предсказали Нечто.

– Нечто?

Именно! Нечто! И они назвали число.

– Вот как!

Да! Духи сказали: «Ждите 13-го». Здорово, правда?

Лиля расхохоталась. Макс отчаянно пытался ее утихомирить, пришлось целовать.

– Макс, Макс, – шептала Лиля, обнимая его за шею, – Значит, ты не передумал?

– Что ты! Как я могу подвести духов? Ведь теперь об этом предсказании будет гадать весь Петербург!

До 13-го оставалась неделя.

***

Анна-Рудольф уже несколько месяцев вела свою игру на отмелях сознания Иванова. И вот теперь места себе не находила: на ее спиритическом сеансе появился джокер. Но кто именно из аполлоновцев провернул свои трюки? Поди разберись, когда за столом сидят десять нетрезвых поэтов, несут вздор, а потом изображают ужас душевнобольных. Арлекины! И почему именно тринадцатое? Чего ждать? И если это заговор, то против кого он направлен? Против нее или, может быть, против Вячеслава? Уж не хотят ли эти черти поднять и его на смех? Что ж, пора форсировать события.

Сейчас оккультистка выжидала, утирая пот с седеющих висков, пока он выйдет «из точки». Женственное лицо поэта выражало многообразие оттенков покоя и безмятежности, изящные руки беспомощно лежали на коленях, зрачки под закрытыми веками чуть вздрагивали. Похоже, в его голове и вправду начинают раскрываться цветы Лотоса.

Оккультистка кашлянула.

– Слышишь ли ты меня? – с помощью нехитрых приспособлений ей удавалось придать голосу гудящее, едва ли не подземное звучание.

– Да, Учитель!

– Твое сознание свободно? Можешь ли ты идти туда, куда я зову тебя? Можешь ли ты совершить то, чего ждет Лидия?

– О, да!

– Твое сердце – вещая птица. Снимаю с тебя печать молчания. Отныне ты – глас Господа солнечной Вселенной. Ты должен выполнить свое предназначение. Вернись в тело и приступай!

Она хлопнула в ладоши. Иванов открыл глаза. Они лучились счастьем. Оккультистка взяла его за руки, придвинулась, зашептала:

– Вячеслав, ты постиг семь тайн астральной сферы. И теперь ты сам – Учитель. Великое смирение и благодарение царит в природе. Растение благодарит камень. Животное наклоняется к растению. Человек ласкает животное. Тот, кто выше всех, склоняется перед теми, кто ниже его, и омывает ноги ему. Слышишь ли ты божественный шум журчащей воды у своих ног?

– Слышу!

– Так склонись к низшим, неси им свет полученной истины! Ведь твои муки и страдания, твои страшные сны и головные боли ушли?

Вячеслав кивнул.

– Снят терновый венец! – возгласила оккультистка, – Ты возвеличен! Ты более – не человек, а планетный Дух!

…Она покинула его кабинет лишь тогда, когда он принялся писать. Статья называлась «Евангельский смысл слова „Земля“». Это был первый аккорд грядущей громовой «музыки сфер».

Закрыв за собой дверь и предоставив Вячеслава работе, Анна-Рудольф отправилась на кухню – сеансы с ним всегда вызывали в ней приступ разыгравшегося аппетита. Пока шла по коридору, думала над тем, уразумел ли Иванов все, что она ему внушала о пересечении евангельских текстов с оккультными доктринами. Но, что бы он сейчас ни написал, отныне она всегда сможет направить его перо в нужное русло. Главное случилось. Иванов пережил мистическую смерть, умер для земных ощущений, отныне его тело стало землей – он погребен и слиян с планетой. Бедная Маргарита. Нужно быть с ней ласковее, пока есть необходимость в ней… У каждого из нас – свое служение, и у Марго тоже.

…Придя на кухню, Анна-Рудольф застала невообразимую картину. Горничная Анюта миловалась с чернявым парнем из «Вены», которого теперь присылали вместо прежнего официанта. Анюта, завидев оккультистку, оттолкнула чернявого, поправила свои обычно гладко зачесанные, а теперь растрепавшиеся волосы, сделала книксен и ушла в замешательстве. Парень улыбался и вытирал рот тыльной стороной руки. Оккультистка пригляделась к нему, прищурясь.

– Чаю хотите, барыня? – засуетился парень, – Самовар не остыл.

– Ловок ты, вижу. Давно тут за хозяина?

Парень обнажил в широкой улыбке ровные белые зубы. Взял ее за руку, припал. И посмотрел смеющимися глазами.

– Так ведь без ловкости, мадам, ни одна тварь не выживет. Тут лишь надобен аппетит.

И подмигнул.

***

– Свежие новости! «Аполлон» утвердил авторов первого номера! В доме на Таврической духи дали предсказание: «Ждите 13-го!». Читайте свежие газеты! Узнавайте новости первыми!

Лиля очень спешила в редакцию, но остановилась, купила дневную газету. Заметка на первой полосе со свойственным репортерам преувеличением излагала событие на Башне, о котором давеча рассказал Макс. Да, он действительно ловко начал игру.

…В особняке, где обосновался «Аполлон», с обеда, как раз, когда в гимназии оканчивались занятия, набивалось полно народу. Маковский с рукописями рысцой перебегал из комнаты в комнату, беспрестанно говорил по телефону, что-то подписывал, кого-то встречал, лобызал и усаживал в мягкие кресла. Лиля тут же неслась заваривать чаю.

Редакционные сотрудники большей частью гоняли чаи в пузырчатых, зеленого стекла, стаканах, вели общие разговоры и курили. Уж у кого было в «Аполлоне» много работы – так это у Лили. Она только и успевала отдавать распоряжения светловолосому пареньку, чтоб наполнял водой самовар и раздувал угли в топке.

Маковский остался верен своему кредо: редакция превращалась в подобие закрытого английского клуба, здесь обсуждали всевозможные городские и политические новости, светские сплетни, играли в карты и бильярд. Редактор завел бы и кухню, но в том не было нужды, ведь любимый богемный ресторан «Вена» находился поблизости, а при желании можно было пообедать и в «Додоне», находящемся тут же, в особняке. Словом, редакция, помимо своего прямого назначения, становилась местом для завязывания знакомств, этаким «храмом фешенебельной праздности». Входило в привычку то, что великосветских повес, адвокатов, превосходительных чиновников, модных богатых бездельников и артисток балета в особняке порой бывало больше, чем поэтов и художников. Словом, иметь причастность к «Аполлону» стало престижным.

Гумилев получил должность редактора отдела поэзии, Толстой, скрывая свою досаду, крутился тут и там, был жизнерадостный и компанейский, много говорил и много потреблял чаю. Лилю поначалу беспокоило – как-то ее встретит Николай. Но Гумилев, то ли из великодушия, то ли оттого, что был завален работой – стихов в редакцию сразу пришла лавина, остался корректен, внимателен и дружески расположен.

Лиля подавала чай, и к ней привыкли, пожалуй, даже слишком – так привыкают к меблировке, впрочем, ей это как раз было на руку. Толстой обычно отпускал что-то обидно-шутливое. Анненский неизменно вскакивал и хватал стакан, рискуя обжечься, будто стыдился за что-то. Гумилев был подчеркнуто тактичен. А другие, как Гюнтер и Кузьмин, вообще не удостаивали Лилю вниманием. И лишь Маковский продолжал реагировать болезненно. Когда она, дребезжа посудой, вносила в его кабинет поднос с чайником и стаканами, он либо прекращал разговоры, либо, если бывал один, отрывался от рукописей, смотрел с неприязнью и укором. Лиля вносила дисгармонию в создаваемый им мир упорядоченной красоты. Под его взглядом посуда на ее подносе начинала дрожать сильнее, Маковский настораживался больше, беспокоясь, как бы чай не пролился на его безукоризненные брюки.

Но Лиля, несмотря на явно выказываемые им признаки неприятия, с готовностью исполняла свои обязанности чайной барышни, чем все больше раздражала его.

– Право, эта особа – удивительно настырная, – жаловался редактор очередному собеседнику, после того как Лиля сервировала к чаю стол и закрывала за собой дверь кабинета, – Напросилась в обслугу, и вот – извольте, опаивает меня своим чаем, как будто хочет или приворожить или прочистить мне почки.

Собеседник всякий раз заискивающе смеялся.

Следует отдать должное Маковскому: он очень хорошо разбирался в поэзии. Но жертвенный нож был уж наточен, а жертвенная чаша ждала первой крови.

***

Анна-Рудольф читала статью Вячеслава, нацепив пенсне.

В статье через миф о страданиях Диониса подчеркивалась его близость к Иисусу и проводилась более широкая параллель: Иванов утверждал, что всякая истинная религиозная жизнь и всякое истинное религиозное творчество неизбежно проходят через дионисийство. И само явление христианства получало у Вячеслава эллинизированную трактовку – на этой основе Вячеслав формулировал тезисы «нового религиозного сознания», тесно связанного с символизмом. Религия приравнивалась к искусству, а искусство – к первобытным силам природы, вдохновения и экстаза. «В глубине глубин, нам не досягаемой, все мы – одна система вселенского кровообращения, питающая единое всечеловеческое сердце»…

Оккультистка дочитала статью. Да, этот материал поднимет бурю: Иванов, истомленный одиночеством и бездействием, возвращался на арену общественной жизни на демонических крыльях. В российском обществе уж давно созрел кровожадный зверь – у Вячеслава будет обширная аудитория.

Анна-Рудольф поднялась с кресла и пошла в его кабинет.

– Вячеслав, друг мой, вы поразили меня! – воскликнула она, распахнув дверь без стука.

Иванов стоял у портрета Лидии и любовно смотрел на свою менаду. При появлении оккультистки он вздрогнул и обернулся. В глазах блестели слезы.

– Лидии понравилось бы?

– Лидия здесь, она всегда с нами, – усмирительно сказала Анна-Рудольф, – Она благословляет вас.

Вячеслав сел.

– А теперь послушайте, что дальше. Вы должны дать серию лекций. Вы долго молчали. И вот теперь в вас – самоотречение, дающее безграничную силу. Вы победили себя. Теперь ваш путь – вести за собой.

Вячеслав вздохнул, бремя было тяжким, но и величественным.

– Хорошо. Я готов.

Анна-Рудольф крепко прижала его к своей груди, Вячеслав едва не задохнулся, но не воспротивился такой фамильярности.

– Дорогой мой, мы устроим настоящее пиршество. Мне открываются пределы! Моя энергия стала такой мощной, что я могу провести небывалый сеанс – с выделением эктоплазмы. Знаешь ли ты, что это такое? Это – основа для материализации духа, она выйдет из моего тела и…

– И возникнет Лидия? – Вячеслав задрожал, представив себе, что сможет вновь, хоть ненадолго, воочию увидеться со своей покойной женой.

– Да, – подтвердила Анна-Рудольф, – Но чтобы это случилось, необходимо присутствие людей с сильной и древней кровью, – оккультистка вдруг закрыла глаза, зашаталась из стороны в сторону, замычала.

Иванов смотрел на нее с благоговейным ужасом.

– Вижу, – натужно произнесла она.

– Что?

– Вензель…

***

Еремченко каждое утро читал свежую прессу, отобранную предварительно адъютантом. Адъютант обводил красным карандашом особенно занимательные новости. Сегодня выделялось сообщение, гласящее, что некая спиритка А-Р, хорошо известная в узких кругах, провела сеанс в доме высокопоставленного правительственного чиновника. При этом вызванный спириткой дух посеял в чиновнике панику – предсказание говорило о близкой войне.

Эти сеансы, проводимые «А-Р», а именно – Анной-Рудольф, все лето негласно отслеживались сотрудниками Особого отдела полиции Петербурга. Мадам начала пользоваться популярностью, ее приглашали в разные салоны и гостиные, но она давала согласие далеко не всем, объясняя свои отказы весьма туманно.

Полковник догадывался, в чем дело. Оккультистка выбирала лишь те дома, чьи владельцы по долгу службы, по родственным или иным близким пересечениям имели непосредственное отношение к императорской семье.

Из доклада агента Еремченко знал, что Иванов написал скандальную статью и готовится к публичному выступлению. Полковник злился, он с удовольствием накрыл бы Башню арестом. Но предъявлять Иванову было нечего, законных оснований для ареста пока не имелось.

Все лето спиритка старательно нагнетала напряженность во дворцах и особняках: эмиссары с того света, как сговорившись, твердили о неизбежности мировой войны и падении самодержавия. В обществе муссировались опасные для царского дома разговоры. И почва для этих разговоров имелась.

Весной 1909 года по германскому ультиматуму Россия признала аннексию Боснии и Герцеговины Австро-Венгерской империей. Авторитет России упал чрезвычайно, в обществе возникло недовольство, чем поспешили воспользоваться и внутренние, и внешние враги. Тем не менее, этой уступкой был куплен хрупкий мир: российское правительство понимало, что развязать большую европейскую войну значило развязать силы внутренней революции.

Но на кону были Сербия, для которой аннексия создавала угрозу полного экономического порабощения со стороны Австрии, и статус черноморских проливов.

Царское правительство, конечно, предприняло попытку протестовать перед «великими державами» и потребовало созыва европейской конференции, но дипломатическими путями выяснилось, что конференция ничего не даст. Австрия объявила мобилизацию и, угрожая войной, потребовала, чтобы Сербия «смирилась». И русское правительство ответило согласием признать аннексию, принудив Сербию прекратить всякий спор по этому вопросу.

Однако вынужденная мера была временной, ибо тотчас пришли в движение новые силы: на фоне Боснийского кризиса Россия сблизилась с Италией. Италия после захвата Боснии нацелила свои колониальные интересы на североафриканские владения Турции, и Россия, за обещание относиться сочувственно к итальянским интересам – заручилась таким же обещанием Италии в отношении русских интересов в проливах.

Успех австрийской дипломатии с аннексией новых территорий грозил обернуться лишь пирровой победой – Россия ни предавать Сербию, ни отступать от своих интересов не собиралась. А о том, что габсбургская монархия обречена, говорили теперь многие – и для таких предсказаний не требовалось вмешательство загробных духов.

Но Еремченко подозревал, что кризис правящих кругов Австро-Венгрии даром не пройдет и для России. Впрочем, подобные прогнозы в кругу императора Николая Второго были не популярны.

Мир держался на волоске. В такой ситуации любая искра могла обернуться пожаром. Тем паче, что поджигателей имелось немало. Вячеслав Иванов был одним из них.

Если известный поэт станет пропагандировать отрицание православия, это неизбежно отразится на стабильности в обществе.

Но как предотвратить его выступления? Помочь могло разве что чудо…

***

На тринадцатое сентября в «Аполлоне» было назначено общее собрание всех сотрудников, предстояло решить кое-какие рутинные вопросы. Однако Маковский, не выдержав деловой нагрузки, занемог и за день до собрания слег в постель.

Сергей Константинович был из династии художников, его отец, известнейший портретист, имел большой вес при императорском дворе. С детства Сергея окружала артистическая среда. В доме Маковских бывали генералы и чиновники, литераторы, художники, корифеи итальянской оперы, композиторы, музыканты, артисты, светские дамы, говорившие с английским акцентом.

Сам Сергей рисовал немного – природа художника выразилась в ином качестве: он был поэт, правда, посредственный, хоть и упорный. Поэзия в нем, внешне таком напыщенном и высокомерном, отразилась, если выражаться музыкальной терминологией, точным внутренним слухом, не скоординированным с голосом. О себе он повторял, что лишь чрезмерное жизнелюбие помешало ему всецело отдаться искусству. Спорный момент. Хотя жизнь он действительно любил чрезвычайно.

Из таких людей при должном воспитании вырастают истинные ценители чужих талантов. Воспитание Сергея Маковского было должным. Но подсознательное ощущение собственной художественной ущербности порождает чудовищ. Маковский стал рабом идеала, которого предчувствовала вся его неуемная предприимчивая натура. Пожалуй, в его характере литературного энтузиаста было что-то детски наивное.

Вот такой парадокс: производя впечатление аристократа высших степеней, Сергей Маковский оставался избалованным ребенком, равно способным как на неуемный восторг, так и на убийственное разочарование. При этом влюблялись в него все дамы поголовно: и те, которые с английским акцентом, и те, которые попроще.