Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Выждав несколько минут, Лиля подбежала к массивной, с остеклением, двери с большой медной ручкой, начищенной до блеска. Нажала на электрическую кнопку под табличкой «Звонок к швейцару». Дверь тотчас открылась, швейцар приподнял свою фуражку и пропустил внутрь.

– Что же вы, барышня, без маски? Сегодня всем гостям сказано.

Изобразила непонимание.

– Но я только что видела гостью без маски, она прошла минуты три назад.

– Так ведь им можно, они тут – свои.

– И я своя, – Лиля улыбалась как можно приветливее, – Меня Максимилиан Александрович протежировал…

Швейцар при имени Макса как-то опечалился.

– Так одно дело – стихи, другое – жена…

Лиля почувствовала, как онемели кончики пальцев.

– Конечно, он говорил мне. И даже знакомил. Я ее видела здесь, недавно.

Швейцар уставился на Лилю с подозрением. Кашлянул в кулак.

– Барышня, нам это без интересу. Раздеться где изволите, тут или там?

Лиля попятилась к двери, мотнула головой, выскочила на улицу.

Следовало взять извозчика и ехать домой: время близилось к полуночи. Но она перебежала дорогу и стала всматриваться в окна шестого этажа. Окна почти все были темны, лишь кое-где слабо светились, должно быть, от свечи. Где-то там Макс обманывает всех, и даже эту жуткую провидицу. Но главное – он обманывает ее, Лилю.

Узнав в Коктебеле, что он женат, она приняла эту новость с болью, но постепенно боль притупилась – Лиля мысленно отодвинула женщину, которую любил Волошин, далеко-далеко. По крайней мере, ей казалось, что женщина эта находится за границей – вне пределов физической досягаемости.

А вышло, что она все время была рядом, в Петербурге! И Макс наверняка встречался с ней так же часто, как с Лилей, и может быть даже гораздо, гораздо чаще.

Расстегнула пуговицы на вороте, стало немного легче дышать. Нужно было уходить, но она не могла уйти – стояла, будто цепной пес, настороженный воровским шорохом у ограды. Вспомнила, как в тот раз эта женщина пробежала по коридору, и Макс пришел буквально следом за ней…

Почему он скрыл, что встречается с женой?! И как она могла не узнать ее, не вспомнить – ведь видела венчальную фотографию, видела Таиах…

Лиля чуть было не упустила момент, когда та же женщина выскользнула из арки дома, пробежала мимо парадного и, таясь, как тень, за угол, пропала.

***

Гости расходились в смятении после пережитого. Ничего подобного Петербург еще не знал.

Столичное общество, конечно же, было подготовлено к различным чудесам от заграничных спиритуалистов, почву взрыхлили французские ясновидцы Папюс и Филипп, правда, ходили слухи, что оба – мошенники или даже масоны. Но кто желает чуда – тот его и получает: каждому воздается по вере.

В приглашениях, развезенных по лучшим домам столицы, значилось, что «А-Р» продемонстрирует супернатуральные потусторонние явления. Откликнулись все званые – Анна-Рудольф приставила у входа в квартиру Глеба с приказом считать гостей и каждому повязывать красную шерстяную нитку на руку. Что нить означала? Кто ж знает! Чернявый старался, был важен – и все покорно, правда, со смешками, подставляли запястья.

На самом деле парень проверял руки входящих. Лишь один из гостей, с породистой осанкой и офицерской выправкой, не имел на пальцах ни одного следа от перстней, кроме обручального кольца. Лицо его, как и у всех, скрывала маска. На запястье этого человека Глеб повязал нить особым образом – у нити пушились концы.

Во время сеанса, когда все руки лежали на столе, вызванный дух вдруг безошибочно определил присутствие человека из императорской семьи, назвав его «баловнем судьбы». Но тут же пошли грозные предсказания, касающиеся императорского дома, дух вещал о «маленьком», называл цифру «14», говорил «прольется кровь». Что это значило? Если «маленьким» дух называл царевича Алексея, то тут с кровью было ясно: ребенок страдал гемофилией, ничтожная рана оборачивалась страшными кровопотерями. Но почему «14»? Это заинтриговало всех, и, как выяснилось позже, человек в ничем не выделяющейся маске, но с «меченой» ниткой, был заинтригован более других.

Дух предложил задавать вопросы. И «меченый» спросил о судьбе наследника империи. Дух заметался: его присутствие было физически ощутимо в комнате, свечи вспыхнули одна за другой, пошелестели языками пламени, и потухли, люстра стала шататься, по выступам спинки резного деревянного кресла, на котором сидела погруженная в транс спиритка, пробежало и погасло белое свечение, похожее на огни Святого Эльма. И изо рта оккультистки вдруг вышло нечто, не имеющее объяснения.

Это походило на прозрачную вязкую массу, субстанция искрилась и постепенно обрела форму эллипса.

– Эктоплазма! – истерично прошептал кто-то, и в комнате тут же зашумел целый сонм духов, стол задвигался, а блюдце со стрелкой снова принялось бегать по кругу, собирая буквы в автоматическое письмо.

Медиум неожиданно широко открыла глаза, они бешено вращались, взгляд ее ощупывал каждого за столом.

– Лидия! – скорее прошелестел, чем произнес Вячеслав.

– «Посланница»! – сложилось слово по бегающей стрелке.

Так же внезапно, как появилась, эктоплазма исчезла. Спиритка сверлила осуждающим взглядом каждого, потом вновь вернулась в состояние транса, правда, теперь казалось, что веки ее были прикрыты наполовину – из-за этого походило, что она подглядывает за сидящими.

– Хочешь ли ты увидеть меня? – страшно пробасила медиум голосом «оттуда».

Вячеслав дрожал всем телом, не стыдясь присутствующих – он решительно не владел собой. На лице его отразилось мучительное сомнение, было ясно, что сильнейший испуг вот-вот лишит его последних сил. Но он кивнул. И спиритка, все так же – с полуприкрытыми глазами, вытянув вперед руки, медленно поднялась со своего кресла. Кресло волшебным образом само отъехало к стене, прежде всегда завешенной дорогим гобеленом, а теперь закрытой занавесью. И тут случилось невероятное: под занавесью будто появилась женщина, сначала – руки, потом – лицо, фигура. Все, конечно, весьма абстрактно, но знающие Лидию при жизни тут же уверились – это она, это ее формы…

Вячеслав на дрожащих ногах поднялся со стула – навстречу «Лидии», хотел разжать сомкнутые с другими участниками процесса руки, но медиум вдруг открыла глаза и закричала гневно:

– Рук не размыкать! Погубите ее душу!

И Вячеслав упал на стул, не открываясь глазами от «духа».

– Лидия, – жалобно произнес он, – Что мне делать?

Мускулы лица Анны-Рудольф напряглись, она хотела ответить, но тут прозвучал другой голос, чистый, как вокализ:

– Любить.

Макс, услышав, дрогнул…

Медиум опять возмущенно распахнула свои глазищи, беспокойно заерзала на стуле. Блюдце вновь забегало по столу, собирая стрелкой слово.

– «Черубина» – прочли все присутствующие.

И тут же дух за занавесью исчез, занавеска сама собой собралась, все увидели, что она висит вплотную к стене, и воспламенилась – синее пламя пробежало снизу, и в мгновение занавесь сгорела, оставив лишь запах шелка с отвратительной примесью серы…

– Сила, я отпускаю тебя! – Анна-Рудольф произнесла это несколько торопливо и чуть менее пафосно, чем полагалось.

Тут же зажглись все свечи. Люди стали вставать, комната наполнилась шумом отодвигаемых стульев, голосами. Вячеслав сидел, не имея сил подняться – Макс установил его на ноги, подставил плечо.

– Вячеслав, я поражен! – шепнул Волошин, – Признаться, я в ее способности не особенно верил. Но сегодня она меня обратила. Это исключительно интересно. А ты понял, что значит «Черубина»?

Вячеслав сорвал с себя маску, поднес бескровную руку ко рту, прошептал:

– Это она! Посланница любви… – поэт явно не мог долее оставаться среди своих гостей, следовало придать ему горизонтальное положение и оставить в покое.

– Алихан, уложи его, – перепоручил Макс Иванова.

Обмякшее тело «солнечного зверя» перешло в руки Алексея и повлеклось по коридору.

Волошина что-то привлекало еще в комнате, которую покинули почти все, кроме Анны-Рудольф и человека, чье инкогнито всеми было раскрыто. «К.Р.» склонился к спиритке и сказал то, ради чего она прибыла в Петербург:

– Я бы хотел рекомендовать вас Ее Величеству. Она крайне встревожена здоровьем наследника. И если вам удастся, – тут он нагнулся к самому ее уху и зашептал, спиритка величественно кивала.

Удивительно, как самые лучшие, самые тонкие и развитые душевно люди могут склоняться к вере в подобную чушь! А ведь возглавляет Академию наук…

Волошин решительно шагнул к стене, осмотрел ее. Стена как стена…

Спиритка лукаво улыбнулась.

– Да. Я тоже всякий раз поражаюсь…

…Гости покидали Башню. На выходе со всеми расшаркивался чернявый парень, завязки из красной нитки рекомендовал не снимать, ибо «заряжены». Волошин прошел к вешалке, долетали обрывки разговоров. Кто-то призывал не верить спиритам, хотя и способны морочить. Кто-то высказывал запоздалое возмущение, мол, эти феномены от нечистого и всех спиритов следует предать анафеме. Кто-то доказывал, что верить или не верить – дело личное, и тут же советовал подписаться на модные издания: «Спиритуалист», «Голос всеобщей любви» и газету «Оттуда», где «сообщения духов» печатаются с частотой криминальной хроники. А кто-то и вовсе загнул, что спиритизм ведет к прогрессу, а вот его критики представляют собой нечто вроде инквизиции. Вспомнили и почившего магнетизера Юма, который, как твердит молва, и вовсе умел вылетать в окно и возвращаться. Но упоминание о левитации повело общий разговор в другую сторону, с тем господа, гурьбой, и вышли из квартиры. Башня притихла.

Волошин в задумчивости нахлобучил уж на голову цилиндр, но тут его окликнул из глубины коридора Толстой:

– Макс! Вячеслав тебя требует.

Пришлось вернуться. Прошел – мимо Толстого – в кабинет хозяина дома. Вячеслав сидел у стола, быстро писал при свечах.

– Погоди! – сказал, не оборачиваясь.

Ждал, глядя в тщедушную спину. Наконец, Иванов закончил писать, сложил лист, не перечитывая, сунул в конверт. Обернулся – протянул конверт Максу.

– Возьми. Передай ей. Я ощущаю ее присутствие рядом. Но не нужно, больше ничего не нужно. Все кончено.

Волошин помотал головой, отказываясь брать. Но Иванов вскочил и стал трясти конвертом перед ним, жалкий всклокоченный полу-старик, полу-отрок. Пришлось уступить.

Всю дорогу домой, сидя в коляске рядом с дремотно посапывающим Толстым, Макс думал о письме. Оно до самого сердца прожигало его из нагрудного кармана пальто.

Когда добрались, взлетел по лестнице, быстро прошел к себе и заперся.

– Ни тебе – «как тебе», ни тебе – «спокойной ночи». Но я не обидчив, Макс, – сказал Толстой, зевнул и отправился спать.

…Под утро Глеб вышел из дома на Таврической черным ходом, этой же лестницей воспользовалась ранее помощница Анны-Рудольф. Глеб вспоминал рыжеволосую бледную женщину и испытывал странное волнение. Он даже рассмеялся, настолько это было нелепо. Но образ Марго навязчиво крутился в голове. Эта печальная чертовка попутала оккультистке все карты…

Глеб получил от Еремченко строжайшие инструкции сорвать спиритический сеанс и выставить Анну-Рудольф перед Константином Романовым в глупейшем виде. Глеб обещал выполнить… Но рыжая появилась перед ним в коридоре так внезапно, будто из-под земли, и он не смог отказать себе в удовольствии поступить с ней по-джентльменски. Дама своим серебряным голоском сказала Иванову совсем не то, чего ожидала от нее спиритка, Глеб заметил, как возмутилась Анна-Рудольф, услышав слово «любить». Зато Глеб получил от дамы красноречивый благодарный взгляд, кажется, она даже прошептала в темноте коридора: «Спасибо, что не помешали». И сбежала по черной лестнице.

***

Лиля провела бессонную ночь.

С утра едва вынесла уроки. Как только «отмучилась» – опрометью бросилась в редакцию. Хотелось увидеть его, удостовериться, что их связь не нарушена и все хорошо, как прежде.

Но в особняке на набережной его не оказалось.

Зато оказалось полно всяких прочих: в «Аполлон» набились все, кому не лень было подниматься, одеваться и ехать сюда исключительно с одной целью – обсудить вчерашние новости и дожидаться новых.

– «…Приди, сорви меня. Я, как миндаль, смертельна и горька, нежней, чем смерть, обманчивей и горче», – странно было слышать собственные строки в прокуренном холле, сотрудники собрались вокруг стола, Ганс Гюнтер читал с листа, его русская речь с немецким акцентом на «т» звучала искусственно.

Здесь были все, даже старик Анненский выбрался из Царского, а, значит, происходило нечто из ряда вон. Лиля убрала грязные стаканы и чашки. Макс все не шел.

– Господа, я бы забыл об этом письме с вензелем «Ч», как о курьезе – если б не вчерашнее, – Костя Сомов, обыкновенно тихий, горячился, – Но сопоставьте. Ее появление было предсказано. Раз. Потом – приходит это письмо со стихами. Два. И вот вчера: «посланница», «любить» и «Черубина». Черубина… невероятно! Господа, вы слышали подобное имя?

Господа не слышали.

– Господа, но почему же она молчит? Папа Мако оплошал – надо было курьера купить с потрохами. А теперь? Жди у моря погоды. Ни письма, ни звонка.

– Допрашивал он курьера, уж поверьте.

– Бедолага…

– Видимо, она не придает этому особенного значения. Впрочем, объявится, господа, давайте поспорим. Не может не объявиться. Думаю, позвонит.

Поспорили на ящик шампанского.

Если сотрудники ждали вестей от незнакомки нетерпеливо, то Сергей Маковский перешел в стадию гложущего ожидания. Он часто выходил из кабинета – осведомиться, не перехватили ли поэты пришедшее с нарочным письмо.

А Лиля ждала Макса.

– Что с вами? – услышала голос Гумилева.

Резко выпрямилась – она сидела в подсобке, вытирала полотенцем мытые стаканы, один стакан треснул, стекло разлетелось, впилось в руку. Сейчас она пыталась вынуть, не видя, колющие осколки.

– Позвольте.

Протянула ему ладонь, он нащупал стеклянную занозу, выдернул.

– Спасибо.

Гумилев смотрел холодно.

– Не стоит, – произнес, не понятно, к чему: то ли благодарить не стоит, то ли страдать.

– Что вы здесь делаете? Это все – не про вас, поймите. Не хочу казаться ментором, но взять хотя бы эти стихи, что пришли Маковскому. Вы ведь тоже читали? Вот тут можно говорить о хорошем поэте…

Лиля вскочила со стула, чуть не опрокинула его. Рассмеялась так, что, верно, услышали посторонние.

– Как вы судите! Но это же пошлость! Эти стихи слишком приторные, в них все – неправда!

Гул голосов в холле затих: прислушались. Гумилев посмотрел на нее с любопытством и сожалением.

– Вы унижаете себя.

Вышел. В холле тотчас вновь загудели, теперь – возмущенно. Бездельники.

Лиля подошла к окну. Вернулась на стул. Прислонилась к стенке, за которой два десятка мужчин сидели и ждали неизвестно чего. Они были просто смешны. Эти высокородные гранды, эти прекраснодушные рыцари пера, к которым она стремилась, как к истинным олимпийцам, при близком рассмотрении оказались всего лишь скучными, самодовольными паяцами, падкими на сенсацию…

Если люди предпочитают искусственного соловья живому – их стоит проучить. О, они запомнят Черубину!

***

Волошин пришел в редакцию лишь под вечер. К тому времени многие уже покинули особняк – пустое ожидание стало действовать на нервы, и поэты отправились в «Вену». Лишь самые стойкие продолжали поддерживать вахту. Маковский даже отказался от запланированного обеда со своей невестой.

– Твоя протеже показала зубы, – сообщил Толстой Волошину, – Елизавете Ивановне чужой успех не переварить.

Лиза вышла из подсобки, пристально смотрела на Волошина издали. Макс кивнул ей, но подходить, как обычно, не стал, подсел к общему кружку, включился в разговоры. Из его головы не шла Марго.

…Она снимала домик на Васильевском острове. Выходила редко, ни с кем из прежних знакомых не поддерживала отношений. Макс за все время навестил ее три раза, она просила сама. Встречи проходили довольно натянуто с ее стороны, он знал, о чем ей хотелось бы говорить, но не помогал, старался поддерживать непринужденный дружеский тон. Официально они все еще были мужем и женой. Но обещали быть честными друг с другом.

– Я верю, что мы найдем форму, которая позволит нам быть вместе и быть счастливыми, – примирительно сказал Макс в тот катастрофически черный день, когда она уходила к Вячеславу.

С тех пор он, кроме любви, испытывал к ней щемящую жалость. А Вячеславу жалость была не знакома. Иногда казалось, что он находит особое наслаждение в чужих страданиях.

Гонцу с плохой вестью полагалось рубить голову с плеч – Марго вряд ли захочет искать утешения в нем, Максе. Да, Волошин знал, что в том письме. Долго думал, не мог уснуть – отдавать ли его? А что бы предпочел он? Конечно, правду. Если уж Бог даровал людям возможность выбора, то не ему, мужчине, которого она не полюбила, лишать Марго этого права. Она должна долюбить свою любовь к Вячеславу и двигаться дальше…

Ее голос он узнал бы из тысячи, в том, что Маргарита была вчера на Башне, Макс не сомневался. Но как могла она стать соучастницей шарлатанки? Это тревожило.

Марго открыла сама. Ее волнистые волосы рассыпались по плечам. Бледно-матовое лицо с тонким профилем и опущенными уголками рта казалось трагически печальным. Слегка раскосые глаза придавали чертам что-то восточное – сходство с Таиах не было плодом его фантазий.

– Здравствуй, Макс! – кажется, она была рада ему.

…Он посидел за нетронутой чашкой чая – в ее присутствии всегда было так. Пока она читала, повторял про себя заготовленную фразу о том, что хотел бы навечно заклясть все темные призраки петербургской жизни, что его дом у моря ждет ее…

Она читала, и смысл строк доходил не сразу: «Милая Маргарита, – писал Иванов, – мой нежно любимый друг! Мне грустно видеть свою вину перед тобой – вину долгого молчания, которое тебя измучило. Если бы ты знала, как реально бессилен я писать тебе! Скажу только, что в наших отношениях я воспринимаю только присущую им гармонию. Дух свободы веет над нами, и да будет так. Будь свободна, иди, куда поведет тебя твоя душа. Но я никуда не зову тебя больше, и ничего от тебя не хочу. Я очень светел теперь. Прощай».

…И вот с этим Волошин пришел в редакцию – неся в себе последние разбитые надежды Маргариты, ее отчаяние и непринятие поступка Вячеслава. Макс хотел бы остаться возле нее, но она попросила уйти. Какая буря поднялась в ее душе – он хорошо понимал. Если б он мог чем-то помочь! Если б ей было от этого легче – он приволок бы в ее дешевые комнаты Вячеслава.

Волошин ощущал на себе вопрошающий взгляд Лили. Но сейчас ему особенно нечем было ответить на ее чувства. Он был пуст и клокотал от ярости – в точности как Маргарита.

– Однако же будет странным совпадением, если эту поэтессу действительно зовут Черубина, – почему-то грустно сказал Анненский.

– Странные совпадения могут быть всего лишь безобидными эскападами вселенной, – усмехнулся Волошин. Потом посмотрел на Лилю, и сказал насмешливо и громко, – Но, возможно, у Духа просто не хватит силы духа…

***

В квартире Лили телефонный аппарат висел на стене в прихожей. Она стояла перед ним, нервно мяла платок.

Итак. Представиться. Выдержать паузу – дать ему выпустить первые эмоции. Отвечать на вопросы коротко, обрывая на полуфразе. А потом вдруг заторопиться, будто кто-то вот-вот войдет. С паническим шепотом пообещать новых стихов и бросить трубку.

Лиля решилась.

В этот день она пропустила свою добровольную службу в редакции. Хотела звонить с телефона общественного пользования, но передумала – в городе аппаратов было немного, и очереди к ним стояли сумасшедшие.

Лиля дождалась, пока мать скроется в своей комнате – она имела привычку подремать днем. И встала у телефона.

Сейчас… Еще минута… Нужно выровнять дыхание. Вспомнить все, что говорил Макс там, на коктебельском пляже. Главное – никакой суеты, следует держать паузы, но и не передерживать. Чтобы голос стал неузнаваем, он не должен подниматься выше шепота.

Волошин вчера ушел из редакции вместе с Толстым – практически, сбежал. Ей оставалось лишь смотреть на него, но он и взглядов избегал. Что случилось? Может быть, он все-таки передумал, и она снова – одна? Может быть, он стыдится ее, сравнивает с той, у которой египетские глаза? Но нет! Она уже не отдаст его никому!

Лиля перекрестилась, поцеловала свой сердоликовый перстень. И подняла трубку.

– Барышня, соедините меня с редакцией «Аполлона», Набережная Мойки, 24.

В трубке послышался характерный щелчок: телефонная барышня воткнула штекер в нужную ячейку коммутатора.

…То ли звонок передал ее волнение, то ли нервы сотрудников редакции были так обострены ожиданием, но все, кто находился в редакции, вдруг ясно поняли: это она. К зазвеневшему в кабинете Маковского телефону рванулись, холеная рука Сергея вцепилась в трубку. Жестом он приказал всем молчать – и все отпрянули, глядя жадно.

– Слушаю, – сказал редактор и тронул крепко накрахмаленный ворот белоснежной сорочки, как будто ему стало трудно дышать, – Кто говорит?

В трубке вздохнули. Сергей прикрыл ее ладонью и шепнул всем:

– Кажется, она…

– Здравствуйте. Меня зовут Черубина.

Он ожидал услышать это, и все-таки был изумлен, губы ссохлись, глаза расширились. Похоже, Сергей и верил, и не верил своим ушам.

Волошин неподдельно удивился. Толстой присвистнул.

– А вы, верно – Сергей Константинович?

Маковский засветился глазами.

– Как вы проницательны! Да, это именно я. Позвольте узнать о вас немного? Ваши стихи прекрасны, у меня нет слов, чтобы выразить всю степень моих восторгов…

– Спрашивайте, – прозвучал кроткий ответ, и Сергей запнулся.

– Черубина – это очень необычное имя. Кто вы? Откуда? Мы… – и он снова запнулся, – я хочу знать о вас все!

– Мое полное имя: Черубина де Габриак, – прошелестел, чуть картавя, голос, дама говорила медленно, будто подбирала слова, голос ее не поднимался выше шепота, и это добавляло загадки, – Я испанка по отцу, надеюсь, его душа теперь в раю. Моя мать – русская с французской кровью, но я не имею сил говорить о ней. Что вам угодно знать еще?

Сергей не мог дольше стоять, сел – ноги сами подкосились. Сотрудники журнала обступили его плотно, боясь шелохнуться, восторг, написанный на лице Сергея, читался всеми.

– Бог мой, – сказал Сергей, – Вы и представить не можете, что я сейчас переживаю! Погодите. Ничего не говорите. Я все скажу сам! Мне кажется – я вижу вас, будто между нами нет завесы пространства.

Голос в трубке ничем не выразил удивления, был так же тих и печален.

– Извольте.

Сергей тонко улыбнулся и качнул головой: эта удивительная девушка, похоже, была целомудренна, в ней ничуть – от кокетства.

– Я знаю вашу внешность так, если бы взял кисть и рисовал идеальную женщину. У вас локоны с бронзовым отливом, и когда вы печальны, как сейчас, они падают вам на лицо, делая его еще более узким.

– Правда.

– У вас зеленые глаза колдуньи, и смуглая пиренейская кожа.

– И это вы угадали.

Маковский тихо и счастливо засмеялся.

– Вы получили строгое воспитание.

– Августинский монастырь Энкарнасьон. Там хранятся мощи Святого Пантелеймона, его кровь один день в году становится жидкой.

Маковский слушал умиленно, как слушают лепет дитяти.

– Ваш голос печален, как и стихи. Когда мы… я… увижу вас?

В трубке сдавленно вздохнули.

– Увы, мы не можем увидеться. Мне очень жаль, – в голосе слышалась обреченность.

В свете к амурным трофеям Сергея Маковского причислялись самые изысканные красавицы. Его считали большим знатоком женской психологии, если, конечно, специалисты по этой части – не миф. Сергей всегда был уверен в себе и определенно держался раз и навсегда выработанной линии поведения. Он знал силу своего обаяния, великолепно разбирался в нюансах любовной игры, прекрасно владел наукой обольщения. Но сейчас, похоже, главный сердцеед Петербурга был сбит с толку.

– Но этого не может быть, чтобы мы не встретились! Послушайте, ваши стихи так хороши, что мы отдадим им лучшее место в журнале! Мы будем печатать все! Клянусь вам, вы получите то, чего достойны ваш талант и красота! Вы будете первой поэтессой России. Этот трон – ваш!

Трубка горестно молчала. Сергей побледнел, его щегольские усы на поникшем лице выглядели комично.

– Прошу, не молчите!

– Я весьма признательна вам. Но мне не нужен трон. Благодарю вас, что столь лестно оценили мои скромные поэтические опыты.

Маковский испугался.

– Подождите! Ради всего святого, не кладите трубку! Вы не можете отказываться от своего дара! Вы нужны!…

В трубке послышались посторонние звуки, шаркающие шаги. Девушка часто задышала и наскоро попрощалась:

– Я не могу более говорить. Я пришлю вам еще стихов. И письмо. Простите.

В трубке раздался щелчок – это телефонная станция разомкнула связь.

– Барышня! Барышня! – закричал Маковский, – Алло!

– Слушаю вас, – ответили вежливо.

– Откуда был звонок?

– Мы не даем информации.

В телефоне раздались гудки. Маковский знал, что все телефонистки при приеме на работу подписывались о неразглашении тайны личных разговоров, они даже замуж могли выходить только за работников своей же станции.

Сергей помедлил, находясь под очарованием случившегося.

– Ну?

Он поднял голову, сказал, глядя прямо перед собой.

– Ее зовут Черубина де Габриак. Она наполовину испанка. Росла в монастыре под Мадридом. Мать русская. Но Черубина не решилась о ней говорить. Голос – тихий, с акцентом, подлинная инфанта! Она именно такая, какой я ее описал. И это – невообразимо!

Сотрудники радостно загалдели. Но Маковский продолжал смотреть прямо, будто вглядывался во что-то, невидное прочим.

– Сергей Константинович, я вас поздравляю, – Анненский схватил руку Маковского и добродушно потряс ее, – Стихи этой Черубины, кем бы она ни была, станут сенсацией «Аполлона».

Маковский уставился небесным взглядом на длинного сутулого старика, похожего на Дон Кихота.

Все кинулись бурно обсуждать звонок Черубины и даже требовали выпить за это, заговорили о проспоренном ящике шампанского.

Толстой выглядел смущенным.

…Лиля только и успела положить трубку, как мать, шаркающая по коридору в своих шлепанцах, оказалась рядом.

– С кем это ты говорила?

– С подругой, – соврала Лиля.

Мать не поверила.

– Нет у тебя подруг. А разговоры дороги. Одна глупость на уме…

И мать зашаркала дальше – на кухню, за пилюлями или чем-то другим. Надо же было ей проснуться!

Лиля дрожала. Она не могла знать наверняка, но чувствовала – Макс был рядом с Маковским, впрочем, как и все. И уж он не мог не оценить самообладания своей ученицы.