Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Волошин пустился в рассуждения, что читал-де когда-то целый том, посвященный галантному обхождению, и там была глава о цветах.

– Но вот, убей, не помню, то ли белая астра означает, что пославший ее не уверен в любви, то ли красный георгин намекает на непристойное предложение. Вот что помню точно: незабудка – не забудь, а желтая гвоздика – отказ. Ну, а если в букете соединены разные цветы – то это уже сложное послание.

Кудрявый мальчуган, набив живот сладким угощением до отвала, подпер правую щеку кулаком и следил за мужчинами осоловелым взглядом.

– Господи, что же означал тот букет! – простонал Маковский и, схватив засушенную травинку Черубины, в который раз уже пристал к пажу, – Может, она все-таки что-то сказала, а ты забыл? Что означает эта травинка?

– Почем я знаю? – буркнул мальчишка, ему хотелось поскорее получить свои деньги и скинуть этот шутовской костюм, но Макс то и дело незаметно показывал ему кулак, – Этой травы у нее куча. Захотела – и положила. Отпустите меня.

– Ты слышал, – шелестел от новой подробности, обращаясь к Максу, Маковский, – кучи травы! Так и есть! Колдунья!

Мальчишка подпер левую щеку кулаком. В животе у него заурчало.

– Похоже, ты совершил непростительную ошибку в ее глазах, – добивал Маковского Волошин, – Вот, она прямо пишет, что ты не должен ее искать.

– Нет, она лишь ставит это условием переписки!

Сергей чувствовал, что теряется: правила, отработанные годами успеха, дали сбой, впервые в жизни он столкнулся с исключением.

– Ну, а если вспомнить традицию, Сергей Константинович, то недаром ведь орхидеи считаются свадебными цветами.

– О! – воскликнул Маковский, – А ты прав! Орхидея – откровенный знак любви! – и он почему-то покраснел, и снова пристал к мальчишке, – Послушай, милый. Может быть, тебе что-нибудь хочется получить? Какой-нибудь особенный подарок?

Мальчик оживился.

– Скажем, плюшевого медведя? Или английскую железную дорогу? Или какой-нибудь детский набор? Не стесняйся!

– Лучше деньгами, – предложил «паж», покосившись на Волошина.

– Ну и вымогатель ты, братец! – Макс надвинулся на мальчишку, тот вскочил и спрятался за Маковским.

Несмотря на протесты Волошина, редактор выложил крупную купюру на стол, придвинул ее пальцами к мальчишке. Белокурый «херувим» тут же выразил готовность принять щедрый «благотворительный взнос».

– Но у меня к тебе есть одна маленькая просьба. Скажи мне… хотя бы намекни. Где бывает твоя госпожа?

Мальчишка пристально смотрел на купюру, видимо, уже хорошо представляя в какой товарный эквивалент должна она обратиться.

– Серж, ты слишком потакаешь дурным наклонностям этого ребенка! —возмущался Волошин, но Маковский лишь вздернул на него руку: не мешай!

– Может быть, твоя госпожа любит гулять в каком-то определенном месте? – Маковский пальцами придвигал купюру все ближе к мальчишке, – В каком-нибудь парке? В каком-то определенном часу? Ну же! Смелее… Просто скажи, где и когда.

– Ну, она много где гуляет.

– Например?

– Да вот взять хоть Таврический сад – бывает и там… по настроению, – мальчишка, бесспорно, обладал житейской хваткой, – Вот у нее неделю назад настроение было. И сегодня – тоже, – он взял свой берет и накрыл им купюру, – Велела коляску к трем часам собирать.

Маковский тут же полез в карман за часами, откинул серебряный циферблат: до времени выезда оставалось чуть больше часа. Редактор обменялся с Волошиным выразительным взглядом. «Нужно ехать!» – беззвучно, одними губами, произнес Макс. Сергей деловито кивнул.

Мальчишка поднялся, нахлобучил берет с купюрой на затылок. Взял конверт с письмом для Черубины. На выходе обернулся и, обращаясь к провожавшему его Маковскому, тихо сказал, взявши его за рукав:

– Вы обещали ее не искать и никому ведь не скажете? Клянитесь!

Волошин взял из вазочки последнюю оставленную мальчишкой конфету и сунул за щеку. Маковский покосился на Волошина, наклонился к мальчику ниже и прошептал:

– Клянусь!

– Вы не такой, как тот толстый господин, – мальчик притянул его за пуговицу и сказал в самое ухо, – Она разговаривает…

Маковский перестал дышать…

– …только со всем дневником… и духовником, – закончил мальчишка, подмигнул Маковскому, – А еще завтра она будет в Большом театре. Но – никому! – и после этого с видом исполненного долга, вышел.

«Большим» по укоренившейся привычке петербуржцы называли Мариинский театр.

– С дневником и духовником… – прошептал Маковский, обернулся на Макса и прокричал, – Скорее! Всем – в Таврический!

…Вечером усталые и голодные сотрудники «Аполлона» ввалились в квартиру Иванова. Вячеслав был потрясен тем, что Черубина для прогулок выбрала сад, вплотную подходящий к дому с «Башней». Он слушал сбивчивые рассказы поэтов о том, как они обложили все парковые входы и выходы, как бросались к каждой проезжающей коляске, как облазили все закоулки, все оскудевшие под октябрьским солнцем лабиринты из кустов и деревьев. Черубины не было!

Маковский вновь и вновь повторял Иванову пересказ о мальчике-паже, упомянул и момент у порога, обращаясь уже к Волошину:

– Представляешь, Макс, этот парень тебе решительно не доверяет! И знаешь, что он сказал мне на ухо?

– Что же? – Волошин, как обычно, набивал рот закусками: Иванов пригласил поэтов подкрепиться после паркового моциона, и это было весьма кстати – они набегались.

– Он сказал, что она разговаривает исключительно с дневником и духовником! Взял с меня клятву молчать, вот ведь бесенок. Но ничего. Теперь мы знаем, что она выходит и завтра будет в театре. Это уже – что-то! – Маковский был издерган, есть не мог, говорил, говорил, не умолкая – и все о Черубине.

Иванов, не перебивая, слушал его, волнение выдавали лишь крепко сцепленные руки, а в его серых глазах таилась насмешка.

…Когда поэты, гурьбой, покидали квартиру Вячеслава, он отозвал Волошина в сторонку.

– Макс, заклинаю тебя нашей дружбой! Прошлого – нет! Есть только то, что сейчас и вечно! К счастью, ко мне вернулось давнее безумие. Оно соединяет меня с той, кого я недостоин! Я схожу с ума от мысли, что она близко. Прошу тебя, сделай для меня кое-что!

Волошин изобразил предельную готовность.

– Привези мне этого пажа! А еще лучше, привези мне дневник Черубины!

***

В межсезонье, а нынешний сезон в конце октября должен был открываться премьерой оперы «Тристан и Изольда» в постановке для кого-то «мятежного», для кого-то «снотворного» Мейерхольда, на сцене Мариинского театра играли антрепризы. Вот и в этот вечер афиша сообщала о зауряднейшей опере в исполнении французской труппы, к тому же зарядил дождь. В обычный раз, да еще и в непогоду, такая постановка вряд ли имела бы и восемьсот рублей сбору. Но сегодня у театра случилось настоящее столпотворение. Сравнить его можно было, разве, со спектаклями, в которых пели Шаляпин и Собинов.

Слух о том, что в театр едет Черубина де Габриак, разнесся по Петербургу молниеносно. Вездесущие барышники скупили множество билетов загодя, еще днем, как только открылись кассы. И теперь, когда к спектаклю стали съезжаться автомобили, коляски и даже кареты с гербами, оказалось, что иного пути, как приобретать билеты втридорога, нет.

Правда, публикана французскую труппу ходила привилегированная, богатая, да и собирались на этих спектаклях не столько ради искусства, помилуй Бог, какое уж во французской антрепризе искусство, сколько ради того, что в народе зовется словом «показуха», а в обществе именуется «произвести эффект». Главное представление этого вечера намечалось отнюдь не на сцене. Поэтому господа не ломались —выложили спекулянтам требуемое.

Марина узнала новость перед обедом – сначала позвонила одна подруга, потом другая. Марина, воспользовавшись перерывом в звонках, соединилась по телефону с редакцией. И получила ответ, что «Сергей Константинович сегодня не будут, потому как будут в театре». Марина попросила позвать кого-нибудь из сотрудников. Оказалось, и сотрудники отсутствовали по той же причине. Это было уж чересчур! Даже если испанка, даже если поэтесса!

Марина не имела привычки пасовать перед трудностями. О чем немедленно сообщила подругам, и те ее поддержали. Увидеть «декадентку» Черубину не терпелось всем. Сговорились, что съедутся на спектакль.

Вот так, от дома к дому, слух и разрастался. Так что к восьми часам вечера у театрального разъезда Мариинского театра оказалось столько транспорта и людей, будто открытие сезона приблизили на неделю.

Марина подъехала к театру, удивленно оглядывая разъезд из окна автомобиля: тут творился настоящий ажиотаж. У нее был годовой абонемент. Она прошла до вестибюля театра, там, скинув свое соболиное манто на руки лакею, стала осматриваться, выискивая в толпе знакомых.

Знакомых оказалось более чем достаточно, все-таки, светский круг тесен. Марина, подхватив под ручку одну из подруг, поднялась по лесенке, крытой зеленой дорожкой, в зал.

Свое название театр получил в честь жены Александра II императрицы Марии. Он стал преемником карусельной площади, по приказу императрицы Екатерины Великой на месте простонародных увеселений был построен Каменный театр, называемый тогда Большим. Уже в те годы его признавали красивейшим в мире. Однако с улицы театральное здание имело скорее деловой вид: колоннада дорических столпов пряталась в нишу второго этажа, а фронтон выглядел игрушечным среди флигелей, пристроек и галерей. При входе не было парадного и просторного нижнего фойе, публика прямо с улицы попадала в узкий опоясывающий коридор.

Театр вечно находился в состоянии перманентной стройки. Вестибюль, в который стекалась нарядная публика, был относительно свежим, как и парадная лестница и роскошное фойе с лепными украшениями и скульптурой. И пока кучера, лакеи и шоферы устраивались на площади у разожженных в железных емкостях костров, спасаясь от промозглого ветра с Невы, пили водку и поминали господ простым незамысловатым словом, господа во фраках и вечерних туалетах стекались в гигантский величественный зал, равного которому вряд ли можно найти в Европе. Ему в архитектуре этого театра подчинялось все.

Традиционными цветами императорского театра были красный и золотой, но здесь нарушались все правила: зал имел голубую меланхолическую окраску, стены цвета морской волны оттенял синий бархат и серебряная парча кресел, многочисленные светильники выгодно подчеркивали общее великолепие. Обычно Мариинский театр настраивал на лиризм. Сегодня он настраивал на обостренную чувственность.

За кулисами актеры ничего не понимали, но на всякий случай волновались сверх меры: походило, будто спектакль решила посетить высочайшая персона. К тому же у многих зрителей были букеты, и дорогие! Антрепренер поглядывал в щелку, и изумлению его не было предела: «бриллиантовая» публика занимала не только партер, но и все три сверкающих огнями яруса! Антрепренер крестился в сторону императорской ложи, утирал потный лоб, прикидывал, уж не проглядел ли он интрижки одной из своих хористок с кем-нибудь из Романовых, и подсчитывал, что с одного этого вечера закроет все накопившиеся долги.

Марина поднялась в бельэтаж, в закрепленную за ней ложу бенуара, села в кресло и принялась энергично лорнировать публику. Сергея она разглядела быстро. Он сидел на очень выгодном месте в партере, в руке у него был букет нежнейших розовых маргариток. Марина присмотрелась: и сам Сергей походил на маргаритку, он был до крайности взволнован, поминутно осматривал партер и ложи, и Марине даже на расстоянии десятков метров чудилось, что она слышит хруст его белоснежного воротничка и манжет с алмазными запонками.

Рядом с ним сидел Иванов, и он тоже был взволнован, правда, выказывал это иначе: его лицо и жесты были полны безмятежной веры в чудо. Чуть поодаль восседала огромная рыхлая дама в черном платье, она поворачивала свою шею и остро осматривала публику. И всюду, куда Марина не наводила лорнет, она натыкалась в толпе на сотрудников «Аполлона», она узнала и Волошина, и Кузмина, и Городецкого, и Гумилева, узнала она и их конкурентов из других журналов. Было понятно, что никому нет дела до сцены – все глаза рыскали по ярусам и партеру, публика явилась только ради инфанты. И Марина тоже стала метр за метром изучать рассаживающихся зрителей. Но ни одной женщины, хоть сколько-то похожей на рыжеволосую красавицу с полотен Росетти она не разглядела. Дамы обмахивались веерами, однако столь изысканную красавицу можно было бы опознать, даже если б она полностью закрывала лицо – от нее должны исходить умопомрачительные флюиды. Марина посматривала на Сергея и на всякий случай сама закрывалась веером.

Между тем пробил час представления, бронзовая трехъярусная люстра с хрустальными подвесками стала меркнуть, расписной плафон с танцующими нимфами работы Фрачиоли стал погружаться во мглу, раздались первые аккорды музыкальной увертюры, занавес раздвинулся, на авансцену вышли актеры.

Зал продолжал осматриваться и переговариваться – верх неприличия. Актеры кое-как разворачивали скучнейшее действие, косясь на антрепренера, стоявшего в кармане сцены. Антрепренер утирался платком.

Почему-то зрители часто оглядывались в императорскую ложу. Она пустовала, шторы были приспущены.

…Лиля сидела на четвертом ярусе галерки. Макс организовал ей вход на два лица по контрамарке за подписью Мейерхольда. На галерке кроме нее сидело несколько случайных людей и мальчик с лицом херувима, он был одет чисто и пристойно, как одевают детей в порядочных семействах. Мальчик впервые оказался в театре и смотрел на сцену во все глаза, совершенно оглушенный и очарованный театральной феерией. Кажется, это был единственным благодарным зрителем в этот вечер.

За несколько минут до антракта Лиля тихо кашлянула и поднялась. Мальчишка не мог оторваться от сцены, Лиле пришлось подойти к нему и тронуть за плечо. Лишь тогда он нехотя поднялся.

Они вышли в коридор, прошли по направлению к туалетным комнатам. У Лили в руках был шелковый ридикюль.

Уединились в нише так, что служащие театра не могли их видеть. Лиля достала из ридикюля тетрадь в кожаном переплете, тетрадь была перевязана алой шелковой лентой, и протянула ее мальчику, он спрятал тетрадь под курточкой. Затем Лиля извлекла из сумки веер, пробежала лестничный пролет вниз к входу в царскую ложу. Как и обещал Макс, сейчас подле нее никого из служащих не было. Лиля бесшумно открыла дверь, бросила за порог черный веер и стала ждать. Как только начал звенеть колокольчик, сигнализирующий время антракта, Лиля с силой закрыла дверь царской ложи…

Что началось в зале! Артисты еще не разошлись со сцены, как публика подскочила со своих мест. Все взгляды устремились на императорскую ложу. С возгласами: «Она была там!», многие, кто побойчее, бросились из партера к дверям, помчались по узким лестницам, ведущим вверх. Возник затор.

– Господа, господа, не напирайте!

Однако напирали.

Впереди всех были Волошин, Городецкий и еще несколько мужчин. Выскочили в фойе с двуглавым орлом – дверь оказалась открыта. Один из мужчин заприметил на полу оброненный веер и ринулся за ним – туда же рванул Городецкий, завязалась потасовка, в результате веер, треснув, оказался в руках поэта.

Волошин промчался на пролет выше, там поджидал его мальчик. Макс схватил «пажа» за руку и потащил вниз.

– Пустите! – кричал мальчик, весьма натурально заливаясь слезами.

Вместе они спустились в императорское фойе, здесь было тесно, шумно.

– Она была здесь! Она была в царской ложе! – шепот пролетел до первого этажа.

– Господа, господа, разойдитесь, прошу вас, скоро начнется второй акт! – с дрожью в голосе увещевал мужчин администратор, – Пройдите в зал!

Городецкий держал веер высоко – как трофей. Его обступили, всем хотелось взглянуть на добычу. Подбежал, протиснулся сквозь толпу, задрав вверх букет маргариток, Маковский, протянул руку. И Городецкий, с какой-то мстительной радостью, минуя жадный взгляд Иванова, опустил веер в ладонь Маковского:

– Это ее веер, он ваш, она обронила его, убегая…

– Видимо, поняла, что ее хотят выследить вопреки слову! – звонким тенором заявил Иванов, забыв, что и сам явился сюда с тем же намерением, холодно поклонился застывшему Маковскому и зашагал вниз по лестнице, толпа перед ним раздвигалась.

Поэта нагнал Волошин, он все еще держал мальчика за руку.

– Вячеслав, – позвал Макс.

Иванов остановился.

– Отпустите ребенка, – сказал Иванов, – Не уподобляйтесь этим варварам.

Волошин был поражен его видом: ноздри раздувались, как у взбешенного зверя, жидкие легкие волосы приподнимались, будто наэлектризованные, глаза фанатично и страшно сверкали. Мальчик, глядя на Вячеслава, перестыл хныкать и смотрел с любопытством.

– Он вздумал устроить на нее облаву! – прошипел Иванов, и было понятно, кого он имеет в виду, – Как будто она дичь. Но он забыл, что жар-птица – не для золотой клетки.

– Вячеслав, – Волошин поманил его в нишу, туда, где проход закруглялся и уводил в сторону служебных помещений.

Раздался трезвон колокольчика, из зала послышались какофонические звуки– музыканты настраивали инструменты. Толпа начала спускаться вниз. И Иванов прошел за Волошиным, тот не выпускал руки мальчика.

Скрылись от чужих глаз, с минуту слушали, как толпа схлынула с лестницы, шумно обсуждая происшествие и удивительную находку – веер Черубины.

– Вячеслав, – зашептал Волошин, – Пусть вас не огорчает, что веер достался не вам. Этот мальчик… Вы знаете, кто он? Паж Черубины, тот самый, что носит в редакцию письма.

Иванов прищурился на мальчишку. В зале грянула увертюра второго акта.

– Отпустите меня! – заныл паренек, – Вы пожалеете!

– Отпустим, если расскажешь о своей госпоже, – грозно сказал Волошин, Иванов сделал протестующий жест, но Макс успокоил его, – Я этого пройдоху изучил, уж поверьте. Расскажет, стоит его лишь хорошо попросить, – и он выразительно щелкнул пальцами.

Иванов вынул портмоне.

– Ни слова не скажу, так и знайте! – крикнул мальчик, словно призывал кого-то на помощь. Но за звуками музыкального вступления его крик не расслышал никто.

– Малыш набивает себе цену… – восхитился Волошин, – ай да молодец! Далеко пойдешь!

Мальчик стал отчаянно вырываться, даже больно укусил Макса за палец. Тот схватил крепче и тут нащупал что-то под его курточкой.

– Ага! Что это у нас? – несмотря на героические сопротивление, Волошин извлек из-под куртки мальчишки заветную тетрадь.

Тетрадь в переплете тисненой кожи схватил Иванов. Она была стара, края обветшались от времени, листки в ней пожелтели, а некоторые оторвались от переплета и были просто вложены. Но тем важнее, тем драгоценнее была эта тетрадь. Иванов сразу понял, что это. И все же в глазах его отразился вопрос.

– Что это? – спросил за него Волошин.

– Сами не видите? – буркнул поверженный мальчишка, – Дневник.

Вячеслав пролистал несколько страниц: сомнений не было – ее почерк, правда, не готический, написано скорописью, но аккуратные буквы прижимались друг к другу, фразы шли ровными рядами…

– Но почему он у тебя? Что ты собирался с ним сделать? – Волошин наседал на мальчишку как прокурор, – А! Я понял! Ты украл его у госпожи, чтобы продать? Чтобы продать… Маковскому?

Мальчишка заревел белугой.

– Реви-реви! – Волошин говорил с ноткой мстительности, – Прохвост. Куда катится мир? Нанимай после такого прислугу!

– Не кипятитесь, – остановил тираду Иванов, – Конечно же, обманывать нехорошо. Но у малыша были свои резоны…

Мальчишка прислушался к словам заступника, продолжая всхлипывать.

– Он понимает, что его госпожа наделена как талантом, так и скромностью. И желает, ради ее же блага, чтобы ее талант не был зарыт в землю. А стал общим достоянием.

Мальчишка с этим доводом явно был согласен – на его лице нарисовалось уважение к говорящему.

– Милостивый государь, – сказал паж почтительно и с подобающим моменту смирением, – Я поступил очень дурно. Верните мне дневник. А я отвечу на любой ваш вопрос о госпоже, конечно, если смогу. И даю вам слово, что все останется между нами. Ведь мы – джентльмены, – и он вытер мокрый нос тыльной стороной руки.

Иванов вытащил свой платок и предложил мальчишке. Пока тот приводил себя в порядок, Вячеслав в раздумье смотрел на дневник.

– Дружочек, – сказал Вячеслав очень ласково, – Мы поступим так… и поверь – это будет справедливо и честно. Ты заберешь дневник завтра. Сможешь приехать ко мне на квартиру?

Мальчик кротко кивнул.

– Надеюсь, твоя госпожа не заметит пропажи? Кстати, она не хватится тебя?

– Обязательно хватится! Я ведь сирота, живу при ней почти от рождения! – мальчишка покосился на Макса: это была уже полная отсебятина.

Иванов вынул одну купюру, подумал и добавил вторую, сумма вышла солидная.

– Вот видишь, Макс… вот видишь, он сирота. Мы должны быть милосерднее.

…В ту ночь не спалось многим.

Марина кусала подушку, изнывая от ревности: новость о найденном веере Черубины бурно обсуждалась публикой во время второго акта, впрочем, многие разъехались по домам, понимая, что стали свидетелями нерядового события. Разбежались и репортеры по редакциям, готовить статьи для утреннего выпуска газет. Артисты на сцене пели мимо нот, оркестр напрасно старался заглушить разговоры и шорохи в зале – спектакль был провален, и в то же время это был явный успех – ибо в театре успех определяется кассой. Антрепренеру всю ночь не давала покоя мысль, как это ему посчастливилось сорвать такой куш?

Не спалось и Сергею Маковскому – простой веер черного кружева рисовал ему волнующие картины, недаром он был сыном известного живописца. Сергей, вернувшись из театра, молился у себя в комнате и целовал веер, как целует крест приговоренный к смерти праведник, а потом вдруг вытащил мольберт – он баловался иногда кистью и красками, и стал писать портрет Черубины, опираясь, естественно, лишь на свое воображение…

Не спалось и Лиле.

Волошин после спектакля проводил ее домой на извозчике и всю дорогу рассказывал, какого таланта оказался подобранный им на улице мальчишка, да как ловко удалось всучить фальшивый Черубинин дневник Иванову в тот же вечер, а не на следующий день, как задумывалось.

– Ну, Лиля, я близок к тому, чтобы выполнить свое обещание, – Макс улыбался широко и совершенно невинно.

– Какое же?

– Еще несколько дней – и ты будешь праздновать свой триумф! Отныне у твоей поэзии есть жизнь и слава! – он верил в то, что говорил, – Я ведь обещал сделать тебя счастливее…

Отчего-то в этой фразе Лиле почудилось прощание. Как можно стать счастливей, когда она так беспредельно несчастна? Полумеры в таких вещах не бывает…

Расстались с дружественным поцелуем. Извозчик покатил Волошина в темноту. А Лиля стояла и смотрела вслед. Дневник был самым, что ни на есть, настоящим, разве что с некоторой необходимой редактурой. Только вот раскрывал он не душу мифической инфанты, а ее, Лилину, душу. Макс, для которого и предназначался дневник, даже не пролистал его…

…Зато другой человек читал исписанную ровным почерком тетрадь неотрывно, до рассвета. И когда побелело стылое петербургское небо и показалось солнце, этот человек уже был воспламенен, охвачен любовью, которая граничит с идолопоклонничеством.

«Я любила тебя, еще не зная, что ты существуешь…».

…Вячеславом овладела небывалая жажда деятельности. Ранним утром горничная Анюта и Анна-Рудольф были разбужены странным шумом в коридоре. Обе в чепцах и халатах выскочили из своих комнат и застали зрелище, более чем странное: Иванов тащил в кладовую собственноручно снятый и обернутый мешковиной портрет своей покойной жены.

– Что вы делаете? – перепугалась оккультистка.

– Прошлого – нет! Есть только то, что сейчас и вечно!

Иванов так и не лег спать, велел подать одежду и извозчика, уехал куда-то и пропадал довольно долго…

***

Сказанное Максом осело на дне души, но утром Лиля убедила себя, что неверно истолковала его слова. Отправилась в гимназию, улыбалась, вспоминая вчерашний вечер в театре. Вела уроки, как обычно, но в душе творилось что-то невообразимое, будто она слышала воочию долгий, невозможно долгий и всепроникающий бой вселенских часов.

Вышла из гимназии – и почти с порога наткнулась на газетных мальчишек, горланящих заголовки передовиц.

– Переполох в Мариинском театре!

– Черубине удалось скрыться от поклонников!

– Испанская графиня пряталась в царской ложе!

Лиля остановилась: газеты раскупались прохожими как горячие пирожки. Сомнений не было. Черубина становилась сенсацией Петербурга…

Лиля тоже купила несколько газет и лихорадочно пролистала их тут же. Репортеры оказались людьми с воображением. Театральное приключение инфанты обросло многочисленными подробностями. Кто-то писал, что она тайно обвенчана с весьма влиятельным лицом, кто-то – что она фанатичная католичка и готовится к постригу в монастырь. В одной газете пошли еще дальше и нафантазировали про Черубину, будто бы она всюду ходит в маске, поскольку дала обет прятать свою совершенную красоту от чужих глаз ради исцеления брата от смертельного недуга. Ее даже назвали русским Le Fantôme del’Opera – в Петербурге уже были наслышаны о романе Леру, некоторые счастливцы успели прочесть аннотации в газете «Ле-Голуа». Мелькали и сообщения, будто Черубина обладает очарованием вампира, но желтая пресса часто грешила подобными эскападами, люди ей, конечно, не верили, хотя читали охотно.

С кипой газет, усмехаясь про себя всей этой газетной чепухе, Лиля, очень взволнованная, явилась в особняк на Литейном.

Здесь царила настоящая суматоха. Редакция была битком набита знакомыми и незнакомыми людьми, в помещениях дымили, несмотря на требование Маковского курить в отведенном месте холла, громко переговаривались и трясли все теми же утренними газетами, что уже успела просмотреть Лиля.

Она прошла в подсобку, где стоял наготове редакционный самовар, белобрысый паренек раздувал его кирзовым сапогом «гармошкой», забрасывал в топку щепки – торопился. При виде Лили – обрадовался.

– Уф, ну хоть вы пришли! Я один тут запарился! Вас господин Волошин спрашивал.

– Вот как?

– Да, нетерпеливый такой, несколько раз заглядывал. Обязательно, говорит, как явится – пусть подойдет.

Лиля сняла пальто и шляпу. Фойе гудело и время от времени взрывалось аплодисментами.

– Чаю просили?

– Просят беспрерывно, – паренек взмок от натуги, стараясь «раздухарить» самовар, в подсобке стояла жара.

Было странно находиться в этой крохотной, в одно окно, комнатке, в то время как толпа в холле собралась в редакции исключительно из-за нее, и вся эта шумиха в газетах вызвана ее стихами…

Лиля схватила тарелку с фирменным редакционным печеньем и, стараясь выглядеть спокойной, вышла из подсобки.

Крепко вцепившись в тарелку, она пробиралась между мужчинами и женщинами, заполонившими холл, гости машинально брали печенье, не обращая на нее внимания.

– …Конечно, у нее – полное отсутствие театрального вкуса, сдались ей эти глицериновые слезы французской антрепризы! Но ее стихи превосходны! И не столько формой, сколько своим откровенным эротизмом.

– Да, тут я с вами согласен. Все можно поставить под сомнение, но не стихи! И эта открытость чувственной стороны поразительна! Конечно – испанка! Нам, русским, такая lasexualité не свойственна.

– Нам бы графинчик водки… и четвертинку «Мартеля»…

– Вот здесь вы не правы! В русской культуре глубоко укоренен стыд тела, но уж обнажать чувства – это мы горазды! Поэтому, я считаю, все эти испанские мотивы —только вывеска. Она – русская, абсолютно, стопроцентно – русская, готов спорить на что угодно.

– Так как насчет водочки?

– Водку не подаем, – машинально ответила Лиля, спрашивающий о водке толстяк печально вздохнул.

– Да-с, так вот, все это – свидетельство нашей культурной незрелости, – продолжил разговор толстяк, – мы относительно европейцев стыдливы как дети малые. Прошлый век, одни комплексы. А душа у нас, само собой – нараспашку. Жалко, водки тут нет. Может, в «Додон»?

Но собеседники уходить отказались. Все как будто чего-то ждали, охваченные одним будоражащим нервы настроением вокзала и приключения.

Лиля искала Волошина, но ни в холле, ни в кабинетах его не было. Заметила Толстого – он стоял рядом с группой сотрудников редакции, увидел ее, поманил. Она протиснулась, благо, поднос с печеньем практически опустел.

– Как вам это нравится? – весело, но как-то мимо общего настроения, спросил Алексей, – Весь город тут колбасится. То ли еще будет. Белый принес ей сонет. Гюнтер принес. И Кузмин тоже, кстати. Скоро начнется настоящий бум – все наперебой писать начнут.

– Неужели? Как это глупо! Походит на массовый психоз, – Лиля произнесла это неосторожно громко, стоящий невдалеке Гумилев обернулся на нее, застыл на ее лице изучающе-сочувственным взглядом, и отвернулся – к общему разговору.

– Всем захочется примазаться, вот увидите! – подтвердил Алексей, – Если вы ищите Макса, то он у редактора. Из типографии прислали сигнальный экземпляр журнала, обсуждают.

Лиля протиснулась к дверям приемной – сегодня они были прикрыты, видимо, чтобы шум голосов не мешал работе. Ужасно хотелось увидеть Макса. Она открыла двери и в секунду скользнула внутрь. Мраморный Аполлон равнодушно, как и подобает божеству, внимал суете смертных.

– Макс, я не знаю, что со мной… я строю воздушные замки… я сумасбродствую, я погружаюсь в море иллюзий, становлюсь глупцом, – услышала сдавленный голос Маковского: дверь в кабинет редактора была открыта наполовину, – В голове у меня все смешалось.

Лиля беззвучно шагнула в угол, и, оставаясь незамеченной, слушала. Голос Сергея был неузнаваем…

Сердце у Лили замерло, она и предположить не могла такое…

– Я с ней постоянно боюсь совершить какую-то неловкость. Это впервые! Ты знаешь мой образ жизни. Так вот, Макс, я могу измениться, я чувствую, могу совершенно измениться! Не сомкнул глаз сегодня. Я впервые так захвачен женщиной!

…Маковский способен на искреннее чувство!? Невероятно…

Лиля услышала сопение, двинулся стул – видимо, Волошин встал.

– Ты знаешь меня: любое душевное впечатление задевает меня лишь вскользь. Но не теперь. Я влюблен, Макс! Я счастлив уже от того, что мы дышим с ней одним и тем же воздухом. Я так ждал вчера этой встречи! И ты не поверишь – я чувствовал на себе ее взгляд, когда она сидела в царской ложе, оттуда ведь отлично просматривается партер. Она наблюдала за мной, а я, безумец, думал, что ей не уйти от меня. Но она оказалась резвее.

– Да уж, – шумно вздохнул Волошин, – А Вячеслав был в бешенстве, ты видел?

– Да, я виноват перед ней. Но она поймет… Макс! Натура крепче меня – и та не выдержала бы. Она попирает во мне все прошлое. Занимает все мысли. А даже взялся ночью за кисть…

– Но, Сергей, позволь напомнить. Ты помолвлен. А она готовится к постригу.