Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Доплелась домой, снедаемая ожесточением. В памяти всплывали миндалевидные глаза Таиах и рыжие волосы той, что стала воплощением египтянки. И тут же отчетливо вставало перед Лилей другое лицо: с тонким рисунком бровей, с синевато-зелеными морскими глазами, с бледными скулами и алым ртом, которого не коснется улыбка.

В прихожей кинула, как случилось, свои новые остроносые ботинки и новое пальто-накидку. Прошла к себе, стала стягивать платье, забыв до конца расстегнуть мелкие пуговицы – и платье застряло на большой груди, издавая предупреждающее потрескивание на швах.

Борясь раздраженно с платьем, вдруг вспомнила дымный и душный, насыщенный разговорами о Черубине, воздух редакции, ресторанный зов Макса отдаться текущему мгновению, его уличную словесную мозаику, создающую многоцветное панно будущего…

Но чье это будущее? Черубины или Лили? Лиля не понимала.

– Бессмертие не в произведениях искусства, а в силе, их создающей! – гремел в ушах голос Волошина.

…Да, Макс, ты прав! Да, я и сама того хотела – общей с тобой силы, я хотела пить от тебя, веселиться твоим весельем, сродниться с тобой, сплестись с твоим телом, как виноградная лоза оплетает опору.

Лиля легла на кровать и стала вспоминать ту их коктебельскую ночь…

Увы, запретная грань уже давно была пройдена. В какой-то момент ей показалось, что дух Черубины встает из нее, распластав руки – так, как раскидывала их Лиля, стоя на краю Янычара.

…Вздрогнула всем телом, кровать скрипнула под ней. Вскочила и заметалась по комнате, потрясенная тем, как внезапно и остро стали приходить ее видения.

В мозг вонзилась первая строчка. И она схватила бумагу…

…В длинном подсвечнике оплывала толстая свеча, Лиля сидела за столом, освещенным лишь пляшущим язычком свечного огонька. Строка к строке, складывались чеканные столбики стихов. Писалось так, будто рукой водил кто-то невидимый. Она лишь на миг закрывала глаза, и образы наплывали, и сразу обретали словесную форму. Воображение легко устремлялось в страну грезы, похожую на открытую всем ветрам Адриатику, и каждое следующее мгновение ширило границы несуществующего мира. Царицей этой страны была женщина, которая никогда не улыбалась.

«С моею царственной мечтой одна брожу по всей вселенной, с моим презреньем к жизни тленной, с моею горькой красотой»…

…Писала и иногда опасливо озиралась на тени, гуляющие по ее ночной комнате. Ей чудилось, что она, заключенная в круг слабого света, окружена мифическими гривокрылыми существами – свитой неулыбчивой женщины. Минутами женщина и сама мелькала в комнате, то отражалась на стенах, то будто бы вставала рядом, и смотрела в исписанные листы, и неслышно дышала в затылок. И тогда Лиля замирала, не смея отвести взгляда от бумаги, боясь столкнуться взглядом.

«Вписала нас в единых начертаньях в узор судьбы единая тоска. Но я одна, одна в моих исканьях, и линия Сатурна глубока. Но я сама избрала мрак агата, меня ведет по пламеням заката в созвездье Сна вечерняя рука»…

Так и уснула за столом, перенесясь из мира выдумки в сферу сонного сознания. И вот сне ее темное альтер-эго – Черубина горько смотрела на спящую Лилю, и отказывалась возвращаться в темницу этого тела.

***

В три часа дня на пороге особняка, в котором расположился «Аполлон», остановился мальчишка лет одиннадцати. Одет он был несколько водевильно. Во всяком случае, прохожие оборачивались, с удивлением разглядывали его тупоносые черные туфли с квадратной пряжкой, черные бархатные бриджи поверх черных чулок, черный берет, лихо свисающий на одну сторону. Но любопытнее всего был черный кожаный колет, застегнутый на три пуговицы – поверх колета на плечах мальчишки лежал большой кружевной воротник, а на груди черную кожу прожгла вышитая алыми атласными нитками яркая буква «Ч».

Мальчишка вынырнул из какого-то закоулка и в таком виде смело прошелся по набережной, прямиком к нужному дому. Остановился у массивной застекленной двери. Оправил на себе одежду и берет, глядясь в стекольное отражение. И нажал кнопку звонка.

Дверь открылась.

– К господину Маковскому с поручением, – важно, как старый сановник, сказал мальчишка.

Швейцар проводил его по роскошному парадному к апартаментам, занимаемым редакцией. Пока шли, швейцар все косился на визитера. Из-под берета вились желтые, чисто вымытые и даже, кажется, завитые щипцами, кудри, синие глаза смотрели бойко, а руки мальчишки то и дело тянулись в карманы колета, но тут же, будто вспомнив что-то, он быстро высовывал их и опускал вдоль тела. Мальчишка тоже косился на швейцара и взглядом оценщика шнырял по убранству парадного, лестницы и холла.

В холле сидели и стояли господа литераторы и художники. При виде мальчишки, со всем почтением, на какое только способны швейцары в богатых домах, провожаемого к дверям приемной, мужчины смолкли, некоторые даже так и остались с открытыми ртами.

В обязанности швейцара не входило докладывать о госте, но он тоже был любопытен. Поэтому предпочел сам постучать в дверь с табличкой «РЕДАКТОР».

– Войдите! – крикнули из кабинета.

Швейцар нажал на ручку, отворил дверь и церемонно встал на пороге:

– Сергей Константинович, к вам, с поручением-с.

Маковский, еще не видя мальчишки, почувствовал. Вскочил из-за стола.

– Да, да…

Швейцар отступил в сторону. И Маковский узрел херувима.

Швейцар, секунды две полюбовавшись произведенным эффектом, удалился. Мальчишка шагнул в кабинет. Дверь закрылась.

А через пять минут из кабинета истерично зазвонил колокольчик. Лиля услышала его требовательный зов, находясь в подсобке у самовара. Моментально собрала поднос: чайничек, две лучшие тонкого фарфора чашки, сладости в изящных вазочках. И поспешила в редакторский кабинет. Когда проходила по холлу, сотрудники вытянули на нее шеи и проводили взглядами. Алексей Толстой, сидевший тут же, встал и ловким движением, несообразным с его тучностью, подскочил к Лиле и распахнул перед ней двери, не забыв заглянуть внутрь кабинета.

– Что? Что там? – метнулся к нему Волошин.

– Мальчик накинулся на конфеты, – сообщил Толстой, – а папа Мако читает.

– Письмо?!

– Я разглядел золотой обрез.

Лиля вышла из кабинета с пустым подносом и с неспокойным серьезным лицом. Прошла мимо сотрудников, напряженная и неловкая под вниманием многих глаз. Гумилев чуть заметно пожал плечами и отвернулся от нее. Толстой с озорством щенка-игруна открыто наблюдал за Волошиным: тому не сиделось на месте.

Прошло минут пять. Маковский выскочил из кабинета в сильнейшем возбуждении. Сотрудники уставились на него – он на них.

– Быстро! Пошлите кого-нибудь в цветочную лавку, купите лучший букет! – Сергей говорил почему-то шепотом.

– Какой же? – отозвался Сомов.

– Розы? – подсказал кто-то.

Белый замахал руками:

– Банально!

– Лучший, самый лучший… – твердил Маковский.

Орхидеи стоили дорого. Все переглянулись. Костя Сомов, схватив на лету пальто, бросился вон – в лавку. Редактор умоляюще глянул на Волошина, тот рывком, будто рысак, выскочивший на ипподром, в один прыжок оказался рядом с Маковским. Вместе они быстро ушли в кабинет, где остался мальчишка.

Прошло с полчаса. В холле прибавилось народу, из своей комнаты вышли даже машинистки с тонкими беглыми пальчиками под рукавами темных платьев, переговаривались вполголоса. Слух о посланце Черубины выплыл за пределы особняка, и сюда спешно явились господа, не пропускающие ни одного громкого события, о котором можно болтать в гостиных. Толстой уже трижды подкрадывался к двери и прислушивался: ничего-с!

Примчался, взмыленный, Сомов, держал в руках, как невесту, невозможно красивый, прямо таки царский букет из охапки орхидей и нежнейших, едва распущенных, бутонов кремовых роз. Холл тут же наполнился свежим цветочным ароматом, букет оценили все, даже Кузмин одобрительно щелкнул пальцами в знак одобрения.

Принялись ждать дальше.

И вот, когда всякое терпение уже иссякло, дверь кабинета открылась. Маковский вышел, обнимая мальчишку едва ли не отеческим жестом. Карманы «пажа» подозрительно топорщились, за щекой, как у запасливого хомяка, тоже что-то имелось. Мальчишка держал в руках зеленый конверт с ответным письмом. Последним вышел из кабинета раскрасневшийся и очень довольный Макс. Мальчишке вручили букет, наказав быть предельно осторожным, дабы не повредить цветы.

Проведя мальчика по холлу, будто то был жеребчик эталонной породы, Маковский мило распрощался с ним на выходе. «Паж», однако, ушел не тотчас – он как будто опять вспомнил что-то, передал букет редактору, заученно снял берет, отступил на шаг, поклонился. И лишь после этого, забрав орхидеи, удалился восвояси.

Сергей Маковский обвел сотрудников ясным взором, он весь светился изнутри. Сотрудникам и прочим ужасно не терпелось узнать подробности, но и ему, видно, не терпелось поделиться. Редактор подошел, ему тотчас освободили лучшее место, он сел.

– Сергей Константинович, не томите, – взмолился Сомов, – ждать ли нам… и ее? Что он рассказал? Принес ли новых ее стихов?

Разумеется, все сразу же поверили в принадлежность мальчугана ко двору «инфанты».

– Принес, – заулыбался Маковский, – а что до подробностей, то я, господа, в полной прострации. Совершенно очевидно, что мальчик получил самые строгие инструкции. В итоге толком ничего нового он не сказал, а туману напустил еще больше. Но, клянусь Аполлоном, я завоюю эту невероятную женщину!

Не всем мужчинам понравилось столь амбициозное заявление. Однако слова редактора встретили аплодисментами.

…Лиля, слушая эти разговоры, лишь улыбалась: Черубина еще помучает Сергея Маковского…

Заметив в окно «пажа» с букетом, она поспешно оделась и тихонько улизнула – сегодня в ее услугах здесь вряд ли будут нуждаться.

***

Вечером Сергей спешил на встречу со своей невестой, она ждала его в модной кондитерской де Гурме на Невском проспекте, излюбленном месте обоих, до того, как… Впрочем, Марина еще не догадывалась, что это их свидание в пропахшей ванилью и шоколадом кондитерской могло оказаться последним.

Маковский уже несколько дней под разными предлогами откладывал свидание, невеста волновалась и тоже находила малейший предлог для звонков, справляясь о здоровье «дорогого Сережи». Иначе как непомерными при его хрупком сложении нагрузками объяснить происходящее она не могла.

А следовало бы насторожиться.

Марина, богатая и красивая молодая женщина с неплохим сопрано, уже бывала замужем, и первый скоропостижный брак многому ее научил. Выйдя за поэта Х., любителя танцев, «железки» и закрученных непонятных рифм, она испытала большое разочарование. Великолепный преферансист и рифмоплет оказался совершенно бездарен в житейских вопросах.

Через год, взвесив все потраченные на поэта нервы, впрочем, как и другие расходы, Марина потребовала развод. Поэт признался перед судом церкви, что изменил жене, назвав выдуманное имя литературной героини. И в целом тут обмана не было: Х. обществу жены всегда предпочитал поэзию и таких же молодых и рьяных, как он сам, поэтов.

После развода завсегдатаю игорных комнат пришлось туго: поэт голодал.

Марина издали наблюдала какое-то время за тем, как его поэтические устремления гасились новыми прозаическими условиями – ему приходилось теперь зарабатывать переводами да фельетонами. В глубине души она испытывала злорадные чувства, ведь из-за него она прожила целый год во взвинченной атмосфере. А стремилась Марина совсем к другому.

Однако же именно благодаря знакомству с Х. Марина была представлена Сергею Маковскому.

Сережа был абсолютно иным! Имея блестящую внешность и манеры, он происходил из аристократической семьи «придворного живописца», не то, что «еврейский купчина» Х., и неважно, что отец Сережи к тому времени разменял второй брак и слыл ловеласом. Сергей производил впечатление в высшей степени респектабельное, а уж что до мужских измен – тут женщина должна проявлять змеиную мудрость, потому как любому мужчине всегда хочется новых ощущений.

Злые языки утверждали, будто Маковского привлекла не столько красота Марины, и уж тем более не сопрано, сколько ее состояние. На самом же деле, как это часто бывает, Марина сама выбрала Сергея себе в мужья, как выбирают перчатки и шляпу. Он пришелся ей впору, вот все. О, разумеется, при всем при том она, как и остальные женщины в окружении Маковского, была влюблена в него.

И вот теперь сидела в кондитерской, тесноватой от множества посетителей, вскидывала голову на звон колокольчика каждый раз, когда открывалась входная дверь, поглядывала то в окно, то на страницы дамского журнала, ковыряла ложечкой густой обжигающий шоколад, который прославил эту кондитерскую, и скучала.

Сергей прибыл с опозданием. Она хотела было высказать, но пригляделась и передумала. Он неуловимо изменился.

Нет, внешне был тот же: безукоризненная элегантность во всем, от алмазной запонки «французских» манжет до манер – приник к ее руке, произнес тысячу извинений…

– Серж, ты меня измучил! Я запрещаю тебе так много работать!

Возле столика встал официант, Марина сама сделала заказ: вкусы будущего мужа были ею хорошо изучены.

В этой кондитерской готовили особенные сладости: шоколадные и сахарные фигурки и портреты знаменитостей.

– Принесите нам, пожалуй, еще два «Гоголя», – Марина решила побаловать Сержа, ведь он – литератор.

Официант ушел к стойке, оформленной в китайском стиле: витрины соблазняли изысканными и разнообразными сладостями.

Марина отложила журнал в сторонку и принялась изучать жениха: больным он не выглядел, но глаза лихорадочно блестели.

– Рассказывай же!

Приготовилась услышать обычное: как он скучал, как стремился к ней, и как ее любит… Вместо того Маковский принялся рассказывать о какой-то новой поэтессе, то ли испанке, то ли француженке. История получалась фантастическая, Марина слушала рассеянно – всматривалась в возбужденное лицо Сержа.

– Но что —рассказы, – оборвал себя разгоряченный Сергей, – ты лучше послушай, как она пишет!

Он вынул из кармана листок с красивыми четкими столбцами стихов и прочел:

– «И я умру в степях чужбины, не разомкну заклятый круг. К чему так нежны кисти рук, так тонко имя Черубины?».

Соболиные брови Марины сдвинулись к переносице, гладкий лоб прорезали морщинки.

– И что же? – осторожно спросила она, – Ты будешь ее печатать?

– Конечно! – Сергей отозвался слишком пылко, Марина почуяла нависшую опасность, – Ее стихи выйдут на лучших страницах! Ради нее мы даже отнимаем несколько полос у других авторов. Иванов и Волошин написали рецензии. Словом, это будет блестящий дебют!

Официант принес заказ, расставил перед женихом и невестой блюдца с пирожными и двумя шоколадными «Гоголями», разлил кофе по чашкам. Сергей аккуратно принялся за сладкое. Марина смотрела, как он отпивает кофе маленькими глотками и отправляет в рот ложечкой, показывая хорошие зубы, маленькие кусочки бисквита. Что-то треснуло в ее руке, она с изумлением увидела, что машинально отрывает длинноносые головы «Гоголей».

Марина поверила в реальность Черубины так, как верят в реальность соперницы, которую следует уничтожить.

…Тем же вечером она не поленилась и навестила нескольких своих самых близких подруг, примерно пять богатейших особняков столицы, а с чуть менее близкими обсуждала Черубину по телефону, примерно до полуночи. Все подруги сошлись на том, что вероятность соперничества более чем реальна. Девушки договорились выяснить, каждая через свои личные связи, кто такая – эта Черубина де Габриак.

***

После заката букет орхидей, заботливо помещенный в широкую вазу, стал источать пряный цитрусовый аромат с тонкой примесью иланг-иланга. Букет, фатой сползающий вниз по стеклу сосуда, стоял на подоконнике. Комната с его появлением преобразилась, воздух сочился страстью.

Когда нанятый мальчик вынес букет из редакции, Лиля не смогла сдержаться – бросилась за ним. Мальчишке пришлось заплатить, не хотел отдавать цветов даже именем своего нанимателя – собирался продать на рынке. И где только Макс нашел этого юного прощелыгу с ангельским личиком?

Отвоевав букет, Лиля завернула его газетами и принесла домой, поспешно спрятала в своей комнате – от материнских глаз. Но сейчас, когда Петербург погружался в сон, пряный запах становился все сильнее. Он возбуждал и навевал сладострастные туманы коктебельских ночей.

Кажется, мать услышала запах среди ночи – стала ворочаться на кровати, потом встала, прошла на кухню, шлепанцы как всегда били по голым пяткам. Лиля испугалась и открыла окно: не хотелось ничего объяснять. Но мать постучала в дверь.

– Лиля, чем это так пахнет? У меня голова разболелась!

Пришлось открыть.

Мать с горящей керосинкой в руке встала на пороге комнаты– не могла оторвать глаз от орхидей. В открытое окно врывался сырой воздух осенней петербургской ночи.

– Закрой же окно!

Лиля закрыла. Смотрела на мать. Свет от лампы в высоко поднятой руке мягко освещал ее лицо, оно даже показалось красивым.

Мать неотрывно смотрела на букет. Потом с каким-то опасливым восторгом взглянула на Лилю и вошла в комнату. Встала у стола, цветы будто гипнотизировали ее.

– Скажи мне, это…

Лиля выдохнула. И соврала:

– Воля. Он…

– Сделал тебе предложение.

– Да.

Мать вдруг отвернулась в сторону, плечи под вязаной шалью запрыгали, Лиля напряглась – она не выносила материнских истерик, и вовсе не из жалости к ней.

– Мне никогда, никогда не дарили таких цветов, – произнесла мать, – Ты будешь счастлива!

И она ушла. А Лиля опять не могла уснуть до утра.

Как она уязвима из-за этой любви, и как одинока…

Все прежнее ушло окончательно, почти стерлось из памяти, оставив лишь смутные воспоминания, смешавшие собственные переживания с событиями жизни книжных героев. Так шторм смешивает пляжный песок и глубинный ил. Стоит ли жалеть о годах, прожитых впустую? Ведь она уже врастала в мир Макса, и его мир прорастал в ней.

Но кому именно дарены эти цветы, ей или Черубине, красоте или таланту?

***

После того удивительного сеанса Вячеслав Иванов никак не мог оправиться, прошло уже несколько дней, а он все откладывал их привычные беседы, ссылаясь на нездоровье и занятость для журнала.

Анна-Рудольф, встречаясь с ним в столовой во время обедов, отмечала, что он задумчив и рассеян. Попытки вывести его на разговор ничего не давали. Оккультистка испытывала сильнейшее беспокойство.

Ее положение сейчас, после сеанса, было двояким. Фокус, выверенный по минутам, удался лишь благодаря ее самообладанию. Анна-Рудольф произвела ожидаемое впечатление на Великого князя – он пообещал ей высочайшую аудиенцию. Однако же дни идут, а от князя ни слуху, ни духу…

К тому же оккультистка нервничала, чувствуя себя игрушкой в чужих руках. В том, что появление некой Черубины было делом интриганов, она не сомневалась: ей ли сомневаться? Анна-Рудольф сделала телеграфный запрос в Париж, и нынешним утром получила срочную ответную телеграмму: «Сойдитесь с Ч».

Вот это новость! «Сойдитесь с Ч.». Легко сказать. А как сделать, если эта самая Ч. – то бишь, Черубина, всюду и нигде? Анна-Рудольф еще вчера вообще сомневалась в ее существовании.

Но, допустим, эта самая Ч. рано или поздно объявится. Для чего же им сходиться? Не для того ли, что обе они служат одной задаче? О, если так, то все эти «предсказания духов» относительно ее появления легко объяснимы! Значит, не посвящая ее во все секреты, покровители отправили ей помощника. Или – помощницу? Могущественную соратницу, которая ведет интригу с поразительным искусством…

Открытие озадачило оккультистку. Вывод напрашивался сам собой: ее уровень посвящения значительно уступает рангу Черубины, кто бы ни скрывался за этим экзотическим именем.

…О сегодняшнем визите Сергея Маковского Иванов был предупрежден заранее. Когда редактор, с пухлой папкой в руках, появился в прихожей, Вячеслав, розовощекий как младенец, сам вышел ему навстречу.

– Сережа! Как я рад тебе! Входи, входи!

Они прошли в гостиную, где восседала шелковой грозовой тучей, нацепив пенсне и читая газеты, Анна-Рудольф. Маковский приложился к ее руке.

– Мадам! Не ожидал, что вас могут интересовать газетные новости…

Иванов указал на кресло, и Маковский сел.

– Духи с репортерами имеют мало общего, мой друг. Но от репортеров бывает польза.

– Что – Черубина? – не выдержал Иванов.

– Да, дорогой друг, расскажите все, что вы знаете о ней! – Оккультистка просила искренне, – Кто она, где живет, чего хочет?

И Маковский, смакуя каждую деталь, подробнейшим образом описал телефонный разговор с инфантой, ее голос, ее особенные интонации и все слова. Рассказал он и о визите пажа в редакцию.

Вячеслав был всецело сосредоточен на рассказе Сергея, казалось, глаза поэта отражали воображенный им облик Черубины, а его обычно капризное лицо имело сейчас ласковое и мечтательное выражение.

Совсем иначе реагировала на рассказ Анна-Рудольф. Ее лицо выражало озадаченность.

Глядя на Вячеслава, Маковский вдруг осекся посреди своей речи. Что-то ему не понравилось в нем.

– Но вы принесли ее новые стихи?

– Конечно, Вячеслав. Мое правило: ничего не сдавать в печать без вашего одобрения. Со стороны ближайших сотрудников оно получено.

Говоря о ближайших сотрудниках, Маковский имел в виду Анненского, Волошина, Гумилева и Кузмина.

Редактор протянул стихи Черубины Иванову. Тот с благоговейным трепетом взял листы с золотым обрезом и углубился в чтение.

Ни оккультистка, ни Маковский не смели нарушить тишину, пока Вячеслав читал. Спустя четверть часа он, наконец, отставил листы.

– Что ж, – возвестил Иванов, – Это прекрасно. Я вижу автора, стремящегося осмыслить творческий акт через теургию. Духовная амплитуда Черубины поражает. А ее искушенность в «мистическом эросе», при том, что она так юна, свидетельствует, что перед нами личность исключительная!

– Я взял на себя смелость поместить большую выборку стихов Черубины и во второй номер журнала.

– И вы совершенно правы, Сергей. Главная обязанность «Аполлона» – давать дорогу новым талантам.

– Вячеслав, друг мой, вы, с вашим умением проникать в авторскую душу, должно быть, поняли ее, – вкрадчиво сказала оккультистка.

Иванов откинулся на спинку кресла.

– Она – звезда, полночное солнце. Когда я думаю о ней, я ощущаю ее как яркий свет в холодном пространстве. Но он не в силах рассеять ночной мрак. Я жажду увидеть ее.

Маковский еще внимательнее всмотрелся в Иванова.

– Мы все этого жаждем, Вячеслав. Но она не желает выйти из тени. Вчера я отправил ей букет орхидей. И умолял о встрече. Где угодно. Пусть даже мимолетно. Но она молчит. Я не понимаю.

Иванов задумчиво смотрел на свои длинные пальцы.

– Не следует ли разузнать о ней хорошенько? – осторожно подсказала оккультистка.

Маковский пожал плечами.

– Поверьте, я предпринял все возможное. Мало того, что о ней говорят во всех салонах столицы – все начеку, я сделал запрос в полицию – через свои связи.

– В полицию? – всполошилась Анна-Рудольф, – Вот уж, милейший Сергей Константинович, это напрасно! Очень опрометчиво! Она принадлежит ночи, как точно заметил Вячеслав. День может убить ее!

Маковский растерялся.

А ведь пифия права! Что, если полицейский надзор как-то навредит Черубине? Ведь недаром же она прячется! Он этого не перенесет!

– Но, я полагаю, втайне она и сама хотела бы увидеться с вами, – многозначительно добавила оккультистка, обращаясь к Вячеславу, – И я знаю, как это устроить.

– Как же?

– Кажется, прошлый маскарад понравился всем. Так почему бы не предложить ей стать одной из масок?

…Сергей Маковский возвращался в редакцию в таксомоторе, из головы не шла его встреча с Вячеславом. Иванов осмотрел гранки журнала, сделал кое-какие незначительные поправки, в целом нашел номер превосходным. Казалось, снятие с публикации стихов Анненского он пропустил мимо ушей. Зато разволновался, узнав, что Иннокентий в своей огромной аналитической статье, разбиравшей современную женскую поэзию, Черубине отвел лишь финальные абзацы. И какие двусмысленные определения он подобрал к ней: «рано оскорбленное жизнью дитя», «мудрый ребенок», «мираж», «выдумка», «сильная женщина будущего». А чего стоит фраза, что он страшится «встающего около исповедальни образа черной склоненной фигуры»!

Иванову не понравился тон высказываний Анненского о Черубине. Но слово Анненского так же веско, как и его слово. Маковскому же не нравилось все: и настороженность Анненского, и крайняя заинтересованность Иванова.

Таксомотор встал на перекрестке, пережидая, пока проедет громыхающий на рельсах трамвай. Сергей воспользовался остановкой, открыл папку и принялся читать рецензию Вячеслава. Рецензия приковала его внимание. Иванов писал с такой благосклонностью, с таким ярким подтекстом, что не вызывало сомнений: это – зов любви, не иначе.

Сергей почувствовал болезненный укол ревности.

Значит, старик туда же!

И он особенно расстроился, когда прочел приведенную в рецензии Вячеслава стихотворную строфу Черубины: «Моя любовь твоей мечте близка во всех путях, во всех ее касаньях. Твоя печаль моей любви легка, твоя печать в моих воспоминаньях». Почему для цитаты он выбрал именно это четверостишие?! Все это так откровенно…

Клаксон таксомотора нетерпеливо затрезвонил: петербургские извозчики запрудили дорогу и заставляли ждать. Звук клаксона возымел свое действие: образовался проезд. Машина резко тронулась, Маковский выронил папку и, раздражаясь еще больше, стал собирать листы.

…В редакцию Маковский вернулся в самом дурном настроении.

Черубина в этот день так и не позвонила, не было и письма. Редактор, изнывающий в ожидании до позднего вечера, объявил аполлоновцам, что будет лично благодарен тому, что укажет на след загадочной незнакомки.

***

Лиля пришла на квартиру Толстого и засиделась в комнате Волошина допоздна. Алексей деликатно удалился в свой кабинет – он взялся писать цикл стихов «Хлоя». На это его вдохновил «гороскоп Черубины» Волошина, а именно – то место, где говорилось о подкидыше:

– Макс, ты подарил мне отличную идею, – заявил тогда Алексей, – Помнишь девочку, вскормленную овцой? Ведь при ней тоже была повязка, шитая золотом, и золотые браслеты. Пастух подкидыша удочерил и назвал Хлоей. И она полюбила красавца Дафниса. Ты помнишь эту легенду? – и он произнес нараспев, – «Больна я, а чем – не знаю, не ранена, а пылаю».

И вот уже дня три Толстой упорно работал над стихами, что служило поводом для шуток со стороны Волошина.

Но сейчас Макса слишком заботило поведение редактора.

– Чего доброго, он и в самом деле устроит облаву и выследит нас до выхода журнала, – сетовал Волошин Лиле, – Пожалуй, стоит дать ему что-то интимное.

Лиля, внешне покорная, расположилась на кресле, эротично поджав ноги в чулках фильдекос, она купила их в том же магазине, что и Сашенька Орлова.

Макс пригласил ее для переписки сочиненного им для Маковского письма. В довольно прохладном письме «Черубина» просила редактора впредь не присылать ей таких букетов и упрекала в незнании языка цветов. Лиле письмо не нравилось. Но обидеть Макса она не хотела.

На ее ноги, обтянутые ажуром, Макс внимания не обращал.

…Лиля сменила позу.

– Она позвонит и скажет ему, что условием их переписки должно быть полное соблюдение конфиденциальности.

Волошин на миг остановился подле нее. И хлопнул себя по ляжке.

– Отличная идея!

Лиля улыбнулась.

– Я натолкну его на мысль, что паж может добыть у Черубины нечто очень секретное!

Лиля вздохнула: он в своем репертуаре.

Волошин рухнул перед ней на колени.

– Лиля! – о, как она знала этот просящий голос! – Ты знаешь, чего я хочу! – и он поцеловал ее ногу, – Это так просто для тебя!

Он пользовался запрещенными средствами. Оттого, что он держал сейчас ее ногу своими горячими руками, не испытывая желания, в ней закипела обида.

– Не хочу!

Волошин уставился с детским непониманием.

– Но почему? Это же весело! Ты только представь! Мы дали ей имя, дали кожу, дали душу. А теперь мы дадим ей детство, юность, мечты, скорби! Лиля! Ты же поэт! Ты не можешь отказаться! – Его рука скользнула по ее фильдекосовому чулку вверх…

Он знал…

…Осень окончательно завладела Петербургом, потянулся октябрь. Каждое утро, как и ранее, Лиля вставала ни свет, ни заря, собиралась и уезжала на службу в гимназию. Усталость накапливалась. Она проводила уроки, ощущая себя то ли призраком, то ли говорящей машиной. На переменах старалась успеть проверить работы девочек. Потом спешила в редакцию. А ночи отдавала стихам.

– Боже мой, у вас ужасные круги под глазами! Вам срочно нужно купить крем «Alliance»! – восклицала Сашенька Орлова, она, по ее словам, смертельно страдала по Максу, но при этом имела совершенно свежее личико.

Лиля смотрела на Орлову бесцветно и равнодушно. Ее жеманная манера выводила из себя, и Лиле приходилось сдерживаться, чтоб не сказать резкость.

Она быстро сворачивала разговоры и спешила из ненавистной гимназии вон. Теперь чувства обострились в ней, кололо каждое слово. Все казалось Лиле полным обидных намеков. Почему? Она не знала ответа.

Макс просил, чтобы она написала дневник Черубины. Дневник…

Лиля, окончив занятия, вышла к набережной. Брела долго, пока не оказалась у фиванских Сфинксов. И тут на нее будто сошло озарение: если Макс не понимает сердечной тайнописи ее стихов, то, возможно, он поймет прямые признания дневника? В конце концов, что он знал о ней до сих пор? Даже о той страшной детской травме она сказала лишь вскользь. А что происходило с ее душой, когда ее тело было приковано к постели? Ведь она выжила лишь потому, что предчувствовала эту свою любовь к нему, предчувствовала его появление.

Лиля поняла, о чем будет дневник Черубины.

***

– Скажи мне, мальчик, – Волошин потрепал «пажа» по плечу, – Часто ли твоя госпожа грустит? И кто утешает ее в такие дни? С кем она любит разговаривать?

Мальчик блеснул хитрым голубым глазом, насупился:

– Не велено!

Маковский зашикал на Волошина:

– Как можно задавать такие вопросы! – и погладил мальчугана по голове, бархатный берет давно уж лежал на столе: мальчишку разморило от чая.

«Паж» сидел в кабинете редактора битый час.

Он вновь явился без предупреждения. На этот раз Маковский не собирался повторить прошлую ошибку – устроил мальчишке допрос с пристрастием. Тут же сидел Волошин – с некоторых пор Макс стал очень близок с Сергеем Маковским.

Мальчишка принес письмо от Черубины. К письму была приложена сухая травинка. Сергей прочел письмо и очень расстроился. Прямо-таки впал в тревогу.

– Прочти-ка! – он передал письмо Волошину.

Тот пробежал глазами им же сочиненный текст. Черубина пеняла редактору на грубое нарушение этикета, выразившееся в оскорбительной для нее цветочной форме.

– Макс, – жалобно произнес Сергей, – ты что-нибудь смыслишь в языке цветов?