Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Вместо ответа Кузмин поднял телефонную трубку и попросил барышню соединить его с номером, записанным на бумажке.

В трубке послышались щелчки, и вот на том конце провода взяли трубку и промолвили:

– Да? Слушаю вас!

Маковский, не дыша, принял трубку из руки Кузмина.

– Алло. Я вас не слышу.

Да, это был ее голос, с той разницей, что теперь он не шептал, а звучал полнозвучно и немного бытово. Но была в нем все та же волшебная чарующая грусть, и Маковского будто ударило током.

– Черубина? – просто выдохнул Маковский.

Говорившая замолкла, задышала часто-часто.

– Послушайте, – взмолился Маковский, – Клянусь вам, ваш номер попал мне случайно! Но я так счастлив услышать вас! Мне говорят про вас всякие небылицы. Как сговорились. Но даже если все не совсем так, как представлялось! Я буду рад! Я хочу, чтобы исчезла загадочность! Чтобы вместо инфанты была девушка, которую я полюбил – за ум и талант. Пусть вы выдумали себя – тем лучше! Вы стали мне такой близкой, что никакие прикрасы уже не нужны. Между нами родство душ, ведь так?

Она молчала, дышала прерывисто, вероятно даже – плакала.

– Послушайте. Даже если вы школьная учительница. Я страдал, что у меня нет состояния, и между нами неравенство. Я готов принять все. Только бы окончательно не потерять вскормленного сердцем призрака!

На том конце послышался вздох, такой, будто она решилась, наконец.

– Сергей Константинович. Вам не нужно более ничего говорить. Вспомните ту, что подавала вам чай в редакции. Это я. Прощайте, и не держите зла. Разойдемся полюбовно.

Она положила трубку, связь разъединилась.

Маковский сел. Уставился в одну точку. Молчал долго. Потом спросил у Кузмина сухо, иронично:

– Кто она.

– Я говорил вам. Учительница. Приятельница Волошина. Вспомните, он рекомендовал вам ее весной как начинающую поэтессу.

Маковский, конечно, вспомнил. И то, как унизил ее тогда, на Башне. И то, как она пришла, навязавшись фактически в прислугу. И то, как следила за ним, как прислушивалась к разговорам.

Он застонал и схватился за голову.

– Уйдите!

Кузмин встал и вышел из кабинета.

…В приемной на него налетел Толстой:

– Ну? Что? Сказали? Говорили?

Кузмин кивнул. По его лицу Толстой понял: беда. И рывком распахнул дверь кабинета. Вовремя: Маковский трясущейся рукой прилаживал к виску пистолет.

***

Следующий день принес неожиданное событие.

Ночью Лиле, проплакавшей весь вечер из-за звонка Маковского, приснился сон: Макс, смеясь, снял с нее золотую лавровую цепь. И Лиля поняла: ей было тяжело в этой цепи, она, маленькая, недостойная, задыхалась под ее тяжестью. Проснулась, лежала в кровати, не понимая, отчего ей вдруг стало спокойно. Встала, умылась холодной водой, немного боясь, посмотрела в зеркало. В нем отразилось похудевшее повзрослевшее лицо с огромными, похожими на черный янтарь, глазами. Глаза были очень хороши и дорогого стоили, как она раньше не замечала?

С вечера жизнь казалась безвыходной. Но сейчас Лиля не испытывала вчерашнего надрыва. В конце концов, рано или поздно ей пришлось бы объясняться с Маковским. Лучше уж так.

Она заторопилась в гимназию.

Проехала на трамвае по Троицкому мосту через Неву, уже покрытую льдом, когда лед окрепнет, по Неве пустят маленький трамвайчик, украшенный рождественскими огнями, и в этот раз она обязательно прокатится на нем. Вышла на Петербургской стороне. И заметила стайку мальчишек с газетами.

– Читайте свежие новости: дуэль декадентов на Черной речке! Поэты дрались из-за простой учительницы! Раскрыта тайна Черубины де Габриак!

Лиля смотрела, как прохожие, падкие на сенсацию, бойко раскупают газеты. Один из мальчишек увидел ее и подбежал, дернул за рукав, и Лиля сразу узнала его. Из-под старого картуза выбивались белые кудри, одет был мальчишка, как его подельники, бедно.

– Тетя!

Она удивилась.

– Это ты? Что ты тут делаешь? А где же твой костюм?

– Я тут всегда, – мальчишка улыбнулся во все зубы, – Это ты меня не замечала. Костюм продал, жалко, и денег выручил самую малость.

Лиля достала кошелек, высыпала ему в черную от газетной краски ладошку все медяки и взяла газету.

– А весело было! – вздохнул мальчишка, – Куплю конфет. Или лучше в синематограф?

– Лучше в синематограф.

Мальчишка подмигнул ей и пошел вдоль улицы, горланя:

– Свежие новости! Мистификация века! Дуэлянты заплатят штраф…

Лиля раскрыла газету. Какой-то фельетонист в самом шутливом тоне описывал утреннюю дуэль Волошина и Гумилева, обошедшуюся без жертв: «На месте ристалища была лишь обнаружена кем-то поспешно забытая калоша, вероятно, ее подкинула учительница Дмитриева, чтобы разжечь в соперниках азарт».

…Макс дрался с Гумилевым?

Странно, но на Лилю новость не произвела должного впечатления, душа устала от сильных эмоций. К тому же драма обернулась фарсом, и все казалось теперь таким мелким. Лилю обидел водевильный финал истории, ей представились петербуржцы, обсуждающие Черубину, Волошина и ее, Лилю, за вечерним чаем. Вспомнила отчего-то, как вечерами в Коктебельском доме под абажуром метались, привлеченные лампой, ночные бабочки, как она смотрела на них и слушала Макса на фоне ровного шума прибоя, и это было счастьем…

Лиля смяла газету. Стояла в нерешительности, не зная, что теперь предпринять. Из гимназии ее, конечно, уволят…

Вдруг рядом остановился фиакр, тот самый, что преследовал ее в недавних кошмарах, и Лиля едва не лишилась чувств. Дверца с черными шторками за стеклом открылась, высунулась полная женская рука и поманила внутрь. Лиля как под гипнозом поднялась в фиакр, и возница тронул.

Вопреки ожиданию, напротив сидела не призрачная Черубина, а вполне реальная женщина во всем черном.

– Узнаете меня? – спросила женщина, и Лиля ее тотчас признала: это была та самая горничная, что служила в квартире Иванова.

– Конечно.

– Но вы испугались. Как будто увидели привидение, – Анна засмеялась нутряным смехом, – Я давно наблюдаю за вами.

– Я замечала.

– Прекрасно. Значит, договоримся.

Возница увозил Лилю прочь от гимназии, но стоило ли теперь беспокоиться?

– По мнению особы, которую я представляю, вы необыкновенно ловко одурачили весь Петербург, она получила удовольствие от этой игры.

– Но Черубина для меня не была игрой, – тихо сказала Лиля, – Она была моим рождением. Однако теперь все кончено.

– Все только начинается, – улыбнулась женщина, – И мне поручено обещать вам будущность, которая достойна вас. Впрочем, вы не властны. Отказаться нельзя. Вы – избранница. Забудьте про Черубину. Вам уготована роль куда серьезнее. Вам предстоит путь познания духовного мира. Скоро России предстоит пережить невиданные страдания, но это – лишь предродовые муки, – Анна протянула Лиле пухлый конверт, – Здесь все инструкции.

Лиля приняла конверт.

Значит, так тому и быть, она создана для тайны.

***

Прошло несколько дней.

Как пережил их Волошин, можно было догадаться по его измененному взгляду: глаза по-прежнему были приветливы, но теперь взгляд казался подруженным в какое-то долгое и тяжелое раздумье, появилась и холодность. Всегдашняя его заинтересованность и живость теперь приглушились, он как бы для Петербурга уже стал человеком со стороны.

Макс подъехал к дому Лили, отпустил извозчика, огляделся. Петербург покрыл крепкий декабрьский снежок, день был нарядный, яркий, тяжелые тучи, висевшие над городом всю неделю, рассеялись.

Волошин подошел к парадному, дворник работал лопатой, расчищая дорожку от снега.

– Любезный, в которой квартире живет Лизавета Дмитриева? – осведомился Макс.

Дворник вызвался проводить, вместе поднялись по лестнице, дворник позвонил в колокольчик. Дверь открылась. Дворник ушел.

– Здравствуй, Лиля.

Она стояла на пороге, в светлом глухо закрытом под горло платье, в бусах, волосы были убраны непривычно, лицо, прежде широкое, стало тоньше, глаза широко открыты.

– Здравствуй, Макс.

В ней будто мелькнула тревога, но тут же и улеглась.

– Очень хорошо, что ты пришел, мы как раз собирались пить чай, – и она пригласила его в квартиру.

Он прошел. Было странно видеть знакомую Лилину одежду на вешалке. Но рядом висела шинель с нашивками инженера.

– Это Воля. Я вас познакомлю.

Прошли в гостиную. Здесь за сервированным столом нарядная мать Лили испуганно уставилась на незваного гостя. Тут же сидел молодой человек абсолютно обычной наружности. Он вежливо поднялся и протянул руку:

– Васильев!

– Волошин.

Макс внимательно рассматривал Волю.

– Я, собственно, ненадолго… – сказал Волошин.

Лиля взяла его за руку.

– Прошу нас извинить, Макс, твои книги у меня, пойдем…

Книги были предлогом. Они вышли в коридор, прошли в комнату Лили.

Волошин изучающим взглядом окинул обстановку, стол, книги, окно, опустился на стул, а Лиля села на кровать.

– Зачем ты пришел, Макс?

– Знаешь, я всех причислял к друзьям, а друг, кажется, был у меня один. Ты. Я решил уехать отсюда. Совсем. Тебе ведь нравилось в Коктебеле?

Лиля молчала.

– Там прекрасно пишется, ну, да ты знаешь… Лиля. Я много думал эти дни. И я должен повиниться перед тобой.

Она протестующе махнула, но он продолжал:

– Я понял одно. Настоящая любовь принимает человека таким, как он есть, со всей его судьбой. Мы должны быть вместе…

Она улыбнулась.

– Я по-прежнему некрасива, Макс.

– Лиля, когда же ты поймешь, наконец, красота – она не в том, что видит глаз, а в том что побуждает человека к борьбе с самим собой.

Он смотрел на нее, была в ней какая-то уверенность, она будто распрямилась.

– Я выхожу замуж, Макс. И тоже уезжаю. Мой жених будет осушать болота и прокладывать арыки. И ему не нужно делать усилие, чтобы принять меня такой, какая я есть. Он любит меня.

– Нет, муж-мелиоратор – не для тебя, – слабо улыбнулся Макс, – Ты забыла? Поэта не может сломать ничто, даже смерть. Ну, прости же меня.

– Но я выхожу вовсе не от отчаяния. И мне не за что прощать тебе, нечего. Разве ты обманывал? Нет. Ты всегда будешь в моем сердце. Макс, слушай, я больше не буду повторять этих слов: я никогда не вернусь к тебе, поздно! И хватит об этом. Это – как в бездну.

– Но спастись от бездны можно, лишь взлетев, Лиля… Ты не можешь бросить писать.

– Если б ты знал, сколько раз я проклинала это в себе. Это трудно – заставить себя быть слепой и глухой…

Помолчали.

– Как можно проклинать свой дар? – он понял, что потерял ее, и только сейчас ощутил настоящую боль.

– Я не для поэзии, Макс. Для меня истина на этом пути невозможна, – улыбнулась она, – Но ты для меня – первая и последняя точка. Как для тебя – Маргарита, не отрицай. Прощай же, Макс.

Волошин встал. Подумал, что ошибся, придя сюда: он окончательно понял меру пропасти, разделявшей их.

Так они расстались.

***

Эпилог

Неожиданно для Еремченко на свет вышла правда: вместо отдельных элементов, с которыми он безуспешно пытался бороться, теософы представляли собой давно организованную силу.

В конце декабря на стол Заведующему Особым отделом Департамента полиции полковнику Еремченко легли толстые отчеты о прошедшей в российской столице сессии Российского религиозно-философского Общества. Общество имело свою типографию и уже открыто занималось пропагандой своих идей.

С возрастающим ужасом читал он реляции о людях «без отличительных черт», и число им было – легион. Как, откуда возникли они в России? В донесениях говорилось о некой неприметной женщине, которая управляла Обществом, но выйти на ее след не удавалось. Теософия врастала в утонченную атмосферу Санкт-Петербурга, становилась предметом дискуссий, находила все новых поклонников.

Зато Вячеслав Иванов произвел шумиху, выступив с яростной публичной речью, отвергающей теософию. Он подчеркивал, что по-прежнему испытывает уважение к гнозису, а вот доктрины Теософского Общества не вызывают у него доверия, ибо они есть ничто иное, как ловушка для интеллекта, а теософское смешение религий ведет к разрушению их всех. Поэт въедливо дознавался, считает ли себя Теософское Общество церковью, и предполагал, что все теософы в действительности были буддистами, проповедующими против христианства.

Но Петербург уже говорил и говорил о том, что все церкви стоят на догматах, созданных разумом человека, в то время как теософия предлагает единое эзотерическое учение. Терминология теософии представляла для всех проблему, однако интеллектуальная аристократия увлеклась новой модой, а кто не увлекся – тех звали просто: «не пробудившимся». Апофеозом всему стала чья-то брошенная мысль, повернувшаяся к русской идее: коль уж славяне обладают такой склонностью к мистицизму, то через них и войдет в мир новое Откровение. Проводниками этого Откровения должны были стать люди, обладающие сверхчувствительным видением, проникающим в суть мировых событий. Они посеяли новые семена.

А побеги достались потомкам.

После Февральской революции теософская типография большевиками была закрыта, последовали аресты, кто имел возможность бежать – тот бежал. Но затем началась Гражданская война, поделившая граждан одной страны на «красных» и «белых», и три года плясала на российских просторах черная смерть. Потом на смену старому миру пришел новый, и все мистические и религиозные группы были ликвидированы окончательно.

…В 1926 году подверглись аресту последние «элементы» российского антропософского общества, ушедшего в глубокое подполье. Выяснилось, что все эти годы возглавляла его Елизавета Ивановна Дмитриева-Васильева, хромая неприметная женщина, дающая уроки французского и испанского языков. Ее муж был в далекой среднеазиатской командировке, строил мосты и арыки.

А два года спустя Максимилиан Волошин, практически безвылазно живущий в своем коктебельском доме, получил урну, ее прислал, снабдив запиской, Воля Васильев. Он просил Макса выполнить последнюю просьбу Лили: развеять ее прах над заливом с горы Янычар.