Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Маковский задышал тяжело, придушенно.

– Зачем ты мне это повторяешь? Я помню. Но это нестерпимо: обрести и тут же потерять! Я только поверить в реальность подлинной жизни, а ты говоришь про постриг! У меня жжет вот тут, так жжет! Я должен ее разубедить! Я ведь не безразличен ей, она услышит…

В кабинете началось хождение, и Лиля сочла благоразумным удалиться из приемной так же неслышно, как и вошла.

…Спустя полчаса ей удалось уединиться с Волошиным в подсобке, она отправила парнишку отнести редактору чаю. Как только они остались одни, Макс кинулся на нее и горячо обнял – стиснул до боли.

– Я должен тебе сказать!

Смотрела широко распахнутыми глазами, а он все не выпускал из объятий.

– Я был с мальчишкой на Башне… – Макс заторопился, слова-щекотки прыгали ей прямо в лицо, – Мы, как условились, пришли за дневником Черубины. И что ты думаешь? Вячеслав совсем двинулся! Он схватил мальчишку и потащил в одну комнату. Я даже трухнул немного. Но, Лиля! Если б ты видела эту комнату!

– Что там? Скорее, нас могут застать…

– Он без ума от нее! Он прочел дневник, и теперь всерьез уверяет, что она любит его! Что все: и дневник, и стихи – вообще все: ее любовное признание ему! А теперь держись крепче, не упади. Он устроил для нее будуар!

– Что? – не поняла Лиля.

– Будуар для Черубины! Обои, мебель, картины, и даже платья! Полный гардероб!

Макс грубо загоготал. Лиля смотрела на него, будто не узнавала.

Глава 6

***

И вот он пришел – ее главный день: первый номер журнала увидел свет.

…Петербург уже несколько недель жил этой интригой. Как и предполагал Толстой, увлечение Черубиной оказалось заразительно и весьма эффективно сказывалось на продажах. Тираж пришлось увеличить, настолько активно пошла подписка на годовой абонемент. «Испанская графиня» – так с чьей-то легкой руки окрестили незнакомку, завладела умами и душами буквально всех слоев общества. Поэты и художники прославляли ее готическую красоту и замкнутость. Дамы стремились подражать, насколько позволяла внешность, в магазинах возник даже некоторый дефицит на красную хну. А на улицы выскочила написанная кем-то шутливая песенка про «Акулину де Писаньяк, томимую неизвестной психической болезнью, произведенную от сердечных ран».

Так что неудивительно, что «Аполлон», появившись в продаже, моментально исчез с прилавков. Подобного финансового успеха до сих пор не имел ни один литературный журнал, будь то «Золотое руно» с его беспрецедентным для модернистских изданий денежным содержанием, или «Весы» – главный рупор русского символизма, оба окончательно сошли с дистанции. «Аполлон» ясно дал понять всем: он вне конкуренции.

С вечера стопки журнала, пахнущего типографской краской, привезли в редакцию. Сотрудники, кроме Иванова, с которым у Маковского сложились натянутые отношения, и Анненского, он захворал, собрались специально ради этого момента. Налетели на стопки, расхватали, уединились, листали и всматривались – не допущены ли где ошибки. Но корректура не подвела, как и типографский станок: все было прекрасно.

Маковский неделю ждал письма или звонка Черубины – не дождался, ходил мрачнее тучи. Посему задуманный вечер в ресторане отложили до неизвестных времен. Выпили шампанского, взяли с собой по экземпляру и разошлись, наполненные энергией действия.

Лиля тоже взяла. Всю ночь, перечитывая стихи под именем «Черубина де Габриак» в прекрасном графическом обрамлении, не узнавала их, находила восхитительными, безукоризненными. Это была ночь самой чистой радости в ее жизни.

– Вы читали? – поинтересовалась Сашенька Орлова. На перемене она шумно вошла в класс Лили, бросила книжку «Аполлона» на стол и стала нервно мерить шагами узкое пространство вдоль грифельной доски, – Поразительно, до чего слепы мужчины!

Лиля замерла.

– Что вы имеете в виду?

– Ну как же? Неужели вы не понимаете? – и Орлова стала листать журнал, останавливаясь на всяком упоминании о Черубине, – Вот о ней пишет Иванов, вот – Анненский, а вот, полюбуйтесь – Волошин! Читайте, читайте! Я вне себя! Он влюблен в нее!

Если бы это было правдой…

Лиля открыла «Гороскоп Черубины де Габриак», хорошо ей известный. Сделала вид, что пробегает по строчкам.

– Не понимаю, почему вы так решили?

Сашенька саркастически улыбнулась.

– Милая моя! Уж я-то хорошо разбираюсь в мужчинах. Волошин увлечен ею! Вчитайтесь, и сразу поймете! Да весь журнал – просто панегирик этой Черубине! О, господи! Кто она такая, чтоб перед ней рассыпались в лести все, ну буквально все?! – Орлова подняла палец вверх, – Вы знаете, чем сейчас занимаются старшие девочки? Читают ее стихи! И Геракл читает! И даже мой муж – он только о ней и твердит! – Сашенька была в ярости, – И все восторгаются ее чистотой! Ее невинностью! Ее одиночеством! А знаете, как молодые смазливые девицы добиваются положения?

– Как же?

Сашенька снизила тон:

– Известным интимным способом. И никак иначе.

…Что ж, в определенном смысле Сашенька права. Черубина действительно появилась на страницах журнала лишь благодаря одной незабываемой ночи на горе Янычар.

– А что говорить о Маковском! – продолжала Орлова, – Да это первый ходок во всей столице! Ни одной юбки не пропустил!

– Однако же, газеты писали, что Черубина говорила с ним только по телефону. Ее и не видел никто.

– И вы полагаетесь на газеты? Как глупо. А вот я ничуть не удивлюсь, если вскоре выяснится, что вся ее таинственность – выдумка для таких простаков, как вы, Лиля.

Лиля побледнела. Орлова поняла, что зашла слишком далеко, пожалуй, задела бедняжку за живое, а ей и так приходится нелегко, с ее-то внешностью.

– Дорогая моя, вы – по-настоящему невинное создание. Вас, должно быть, шокировали мои слова. Но мне ужасно обидно, что такой умный и тонкий человек, как Макс, увлекся этой бульварной enjôleur. А что до Маковского, то, уж поверьте, Черубина – его любовница. Иначе он просто не стал бы ее печатать! Мужчины вообще не делают ничего просто так!

– И Волошин?

– А уж Волошин в особенности.

…Сашенька отметила, что взгляд у Лили стал совсем затравленным, как у птицы с перебитым крылом…

Радость от выхода «Аполлона» была испорчена.

***

Да, журнал со стихами Черубины имел небывалый спрос. Уличные художники бойко торговали миниатюрными портретами а-ля-инфанта. Газеты захлебывались от дифирамбов в ее адрес и задавались загадкой ее появления. Реакция критиков была благосклонной. Все находилось в нетерпеливом ожидании. Но Черубина продолжала молчать.

На Сергея Маковского жалко было смотреть. Он выглядел потерянным, исхудал, говорил мало, перестал носить свой любимый мелко-клетчатый галстук, подколотый жемчужной булавкой. Словом, с него слетела вся его прежняя спесь. Если Маковского и требовалось наказать за высокомерие, то он был уже достаточно наказан.

Волошин и сам терял терпение: ему будто нравилось дразнить Маковского и Иванова. Он просил от Лили следующего шага.

– Подождем еще немного, – был ее ответ Максу.

Ей не хотелось признаваться, почему она оттягивала момент звонка: со странным смешением чувств она наблюдала за Маковским.

Теперь он часто засиживался в кабинете один, мыслями улетая далеко от бумаг. Она заваривала ему его любимый чай с жасмином, тихо стучала в дверь и входила, не дожидаясь ответа: так установилось между ними. Кажется, он и вовсе перестал обращать на нее внимание. Если она задерживалась под каким-то предлогом – видела спустя минут пять, как он замечает остывшую чашку перед собой. И тогда ей казалось, что в кабинете трое: миражом вставала женщина, сблизившая их. Иной раз Лиля ощущала любовные вибрации Маковского так, что ей слышался гул разряженного воздуха.

Конечно же, глядя на него, она искала свои ответы…

Волошин по-прежнему волновал ее. Но именно рядом с Маковским она начинала чувствовать любовь, как чувствуют, погружаясь, море. А Макс давал ей теперь совсем иные ощущения: он был будто ливень, стремительно обмывающий корни от земли, грозящий оползнем в пропасть.

Когда-то она могла лишь мечтать о том, чтобы увидеть свои стихи в печати. И вот ее желание сбылось, но в какой невероятной, гротесковой форме! Будто адресовалось оно ангелу, но было перехвачено каким-то злобным насмешником. Ее стихи твердят повсюду – и произносят другое имя. Ее желают, – и, думая о ней, представляют другую.

Радость от того, что часть ее намерений свершилась, а именно – что ее стихи стали главной новостью Петербурга, постепенно улетучивалась. Лиля еще в самом начале появления Черубины знала, как знает шахматист: эта партия для нее патовая. Единственное, на что она могла рассчитывать – Макс. Но и его она получила – правда, лишь другом и соучастником их общей авантюры…

А он все шутил, горел каким-то своим топливом: сумасброд, не связанный правилами.

– История должна развиваться в законах жанра! Нужно раскручивать легенду дальше! – заявил Макс на третий день после выхода журнала, – Как жаль, что Черубина не может появиться на Башне! Это было бы грандиозно! Она пробудила вулкан Петербурга! Все кипит и вот-вот взорвется, накроет город пеплом! Если б ты бы знала, как ее ненавидят, как ей завидуют, как о ней похотливо грезят. Особенно некоторые… – Волошин замечтался, – Бал в ее честь! Ночь живых мертвецов и оживших фантазий! Она является, прекрасная и недостижимая, а потом исчезает – уже навсегда! И тем, кто влюблен, остается одно: умереть! Да, это было бы грандиозно!

Он говорил, а она вслушивалась, выискивая в его словах что-то, что могло бы объяснить его неутомимое желание высмеять Петербург. Ее униженная гордость уже была отомщена: они с Максом достаточно поморочили головы поэтам!

А Макс каждый день наведывался к Иванову и приносил новости, что называется, с двух фронтов. Вячеслав ужасно расстраивал Анну-Рудольф тем, что сидел, сложа руки, ничего не писал для журнала, выступать с лекциями отказывался наотрез, и после того, как обустроил комнату для женщины, которой ни разу не видел, часами просиживал в будуаре Черубины. Окончиться это могло лишь дощатой кроватью психбольницы, сетовала оккультистка, и для чего ж тогда все хлопоты с организацией «Аполлона»? Волошин не возражал. Еще немного, и питерское Солнце поэзии зайдет навсегда…

Лиля слушала, смущенная тем, что этот добряк может проявлять жестокость.

– Лиля! – умолял Макс, – Сколько можно их мариновать? Позволь, наконец, Черубине раскрыть ее кроваво-красные уста, вонзайся в их шеи!

***

На следующий день в Мариинском театре намечалась премьера «Тристана и Изольды». Марина позвонила с обеда и проворковала в трубку, что ждет Сережу к пяти часам, они отобедают с ее родителями и вместе отправятся в театр. Маковский промолчал, что означало согласие, и положил трубку. Всю последнюю неделю Марина была очень мила. Невесте полагается быть милой за месяц до свадьбы.

Маковский вяло просматривал принесенные на подпись рукописи для второго номера «Аполлона», оживляясь лишь в тех статьях, где имелись намеки на инфанту. Тут был поэтический обзор Иннокентия Анненского – эти обзоры, как они условились ранее, шли в обязательном порядке, несколько критических материалов, посвященных живописи, музыке и театру, и тексты в «Литературный альманах», он снова начинался подборкой стихов Черубины.

Явился Толстой – граф надоедал, приносил все новые стихи, Сергею, из уважения к титулу и дружбе с Волошиным, приходилось проявлять деликатность, чтобы отказ прозвучал не категорично. Другой человек давно понял бы и отступил. Но в Толстом имелось недюжинное упорство – то ли от скрытых природных сил, то ли от дурости. Скромность явно не преобладала в его характере.

На этот раз граф принес стихотворный цикл «Хлоя». Маковский, сделав над собой усилие, принялся читать: «Зеленые крылья весны пахнули травой и смолою. Я вижу далекие сны – летящую в зелени Хлою»…

Ужасно. Просто. Нарублено как дрова. Сыро. Бесцветно. Скучно. Провинциально. И синтаксис у Толстого неряшлив. Он напрасно тратит свое и чужое время: усилием воли жертвенник поэзии не разжечь, если нет в человеке божественной искры…

– Дорогой граф, вы делаете успехи, – вежливо отозвался Маковский, отодвинув от себя рукопись, и задумался: что же сказать на сей раз?

И тут зазвонил телефон.

Сергей вздрогнул. Медленной рукой взял трубку – Толстой не сводил с него глаз.

– Звонок редактору Маковскому, – отчеканила телефонистка.

– Слушаю, – выдохнул Сергей.

В трубке раздался шорох, потом повисла короткая пауза, потом возник неторопливо-печальный шепчущий голос:

– Здравствуйте, Сергей Константинович.

Толстой вытянул шею, напрягся – весь обратился в слух: пусть слов говорящей он не различал, но уже этот шепот-шелест мог сказать о многом.

– Что же вы молчите?

– Я не молчу! Я был мертв. И теперь восстаю, – взволнованно произнес Сергей, – Все эти дни я говорил с вами! Я бредил невозможностью нашей встречи! И вот, наконец, вы услышали! Хвала небу.

– Я не могла вам звонить, – Черубина говорила так грустно, что прыгающее сердце Маковского замерло, – Да, я слышала вас. Успокойтесь.

– И вы не вините меня?

Черубина помолчала. Потом вздохнула – Маковский уловил в этом вздохе все пережитое ею разочарование.

– В тот вечер, помните, шел дождь. Я не звонила, потому что была больна эти дни.

Маковский окончательно осознал тяжесть своей вины. Он представил, как эта легкая девушка, спасаясь от погони, выскочила под ливень в одних бальных туфельках и платье с открытой спиной, как она бежала, потеряв ориентиры, как блуждала по темному холодному городу, как ее, потерявшую сознание, нашли перепуганные насмерть слуги, как проклятая инфлюэнца мучила ее целую неделю! О, что было бы, останови ее эта безумная толпа! Да и сам он в тот день был безумен!

Сергей простонал. Толстой смотрел со все возрастающим интересом, не упуская ни малейших перемен в мимике Маковского: его покаянная песнь была высока.

– Вы были больны… Бог мой, как я страдаю сейчас от этого! Я пришлю вам лучших докторов! Я…

– Успокойтесь, – все так же тихо ответила Черубина, – Не стоит тревожиться. Лихорадка прошла. И вы знаете, я не могу ничего принять от вас. Более – совсем ничего. Благодарю вас за прекрасные орхидеи. И те цветы, что вы держали в руках в театре, были чудесны. Я знаю, мой дорогой, что ты подарил бы мне все цветы мира… – и снова вздох.

Оттого ли, что Черубина вдруг перешла на короткое «ты», оттого ли, что она помнила про маргаритки и нашла их чудесными, Сергея бросило в жар. Машинально он потянулся к тугому воротничку, расслабил его. А она продолжала говорить своим приглушенным голосом с чуть приметной картавинкой:

– Я не могла не думать о вас. Вы были очень грустны это время. Вы изменились. Бедный мой, бедный. Почему вы больше не носите клетчатый галстук? Он к вам очень идет. Кажется, я обронила в театре веер.

Маковский просиял: он знал, что не безразличен ей! О, эта необыкновенная девушка обладает талантом все видеть на расстоянии!

– Я должна поблагодарить вас и за журнал. Вы сделали меня счастливей, подарили мне упоительную иллюзию.

Тут Сергей вспомнил, о чем ему толковал Волошин.

– Неужели вы решитесь на постриг? Нет, это невозможно!

– Скоро все мирское оставит меня. Я исчезну для вас совсем… скоро… в сумерках уходящего года… Но я буду иногда вспоминать осенний дождь, и ваши орхидеи на окне, и вас… Может быть, иногда я буду присылать вам стихи… Зачем вы ищите меня?

Маковский вскочил с трубкой в руке. Как она узнала? Да, он ищет ее: через полицию, через всех бродяг Петербурга, через консульства.

– Я знаю, что у вас есть причина, что вы глубоко религиозны! Но я прошу дать мне шанс. Один. Прикоснуться к краю вашего платья, увидеть вас! Сказать вам, а не пустоте, все, чем полнится душа.

– Невозможно.

– Хорошо, хорошо! Вы придете в маске. Все будут в масках! Клянусь вам – никто не нарушит вашу приватность. Это будет карнавальный вечер на Башне, у Вячеслава Иванова… – в трубке молчали, Маковский мучительно ждал, – Не может быть, чтобы вы осветили мне жизнь, и пропали.

Он слышал ее дыхание. Наконец, она произнесла, будто приняла трудное решение:

– И я могу быть уверена, что вы не нарушите клятвы? Что никогда не будете искать меня впредь?

Сергей нахмурился.

– Да. Отступлюсь. Слово дворянина.

– Я живу под строгим надзором моего исповедника. Но обещаю подумать, – Черубина, не прощаясь, положила трубку, телефонная станция отключилась.

Толстой поразился мимическому многообразию, казалось бы, такого простоватого в своем фатовстве лица Маковского. Черубина не отказала, дала надежду – и от серого настроения редактора не осталось следа, энергия вернулась. Сергей, кажется, забылся.

– Знать бы, где она живет. Одно свидание решило б все.

– Кхм, – напомнил о себе граф, – Но это несложно. Признаться, я был уверен, что вы знакомы, и вся эта шумиха – лишь в целях рекламы.

Маковский застыл, уставившись на Алексея.

– Виноват, – сказал тот, – Я стал невольным свидетелем вашего разговора. Оно и к лучшему. Коль графиня живет в Петербурге, у нее есть круг. Родственники, друзья.

– Вы полагаете?

– Я даже знаю кое-кого, с кем графиня общается довольно часто.

Маковский сел к столу напротив Толстого, не отрывая глаз.

– Конечно, я не вправе вмешиваться. И уж тем более, выдавать чужих секретов. Но ради вас… – взгляд Толстого, будто невзначай, упал на страницы с его стихами – листы по-прежнему лежали на столе, – Я готов на некоторый компромисс. Располагайте мною.

Маковский внимательно вгляделся в Толстого. Встал, выдвинул ящичек у секретера, достал коробку кубинских сигар. Вернулся к столу, открыл коробку, в ней лежала гильотинка, толстые сигарные спички и дорогие металлические тубусы, предложил Толстому. Тот с удовольствием взял один тубус, раскрыл, обрезал головку сигары и понюхал на срезе табак, закрученный в коричневую шелковую бумагу.

– Знаете, от женщины должно пахнуть счастьем, а от мужчины – хорошим табаком! – с чувством произнес Толстой.

Маковский кивнул. Не спеша принялись раскуривать, оба знали в этом толк. После нескольких первых затяжек Маковский притянул к себе листы со стихами Толстого, пробежался глазами по строчкам.

«Эй, Дафнис! Но дальний прибой шумит прибережной волною. Где встречусь, о Хлоя, с тобой крылатой, зеленой весною?».

– Дорогой граф, – сказал редактор, – Я, кажется, уже сказал вам: вы делаете большие успехи.

***

Эта премьера вошла в историю театрального искусства как эпохальное явление, резко отделяющее консервативное прошлое от революционного будущего.

О новом режиссере Мариинки судачили разное. Связано это было с внутренними театральными распрями. Но молодой дебютант Всеволод Мейерхольд вдруг показал себя зрелым художником, склонным к монументальности.

Маковский сидел в абонированной Мариной ложе бельэтажа, невеста была украшена бриллиантами, как витрина, ее рука постоянно искала его руку, а глаза излучали уверенность, от которой у Сергея подступали к сердцу приступы паники.

Рядом сидели родители невесты. Они находили, что «новый» муж, конечно, куда импозантнее «прежнего», и все жене то… Однако ж родители, будучи людьми светскими, свое мнение держали при себе: дочери исполнилось порядочно лет.

Как договаривались, Сергей заехал к Марине, ее отец и мать уже ждали его. Состоялся узкий семейный обед, раньше Сергей находил такой обычай славным. Но теперь он представился совсем в ином свете:

– Как вам сегодня заливное?

– Суп был великолепен.

– Дорогой, ты ничего не ешь? Maman, посмотрите, он не притронулся!

– А я, пожалуй, добавки.

– Да, суп хорош.

И вот сейчас Сергей Маковский сидел в кругу своего будущего семейства, и тосковал – совершенно по-волчьи.

Публика внимала происходящему на сцене, зрелище было из тех, что радуют заядлого театрала, а петербуржцы всегда любили театр. Мейерхольд придумал много любопытного, а главное – изменил обычаю использовать сцену как ровную поверхность. В опере «Тристан и Изольда» неожиданно «заиграли» плоскости разных высот, появились навесные лестницы, а иллюзия движущегося парусного корабля достигалась простым и точным визуальным решением. Декорации тоже поразили своей лаконичностью: громадная стена замка, унылый простор горизонта и печальные скалы Бретани. Это создавало объем, лишенный излишней детализации.

Но сейчас Сергей почти не видел того, что вызывало у зрителей реакцию бурного одобрения. Прекрасные фрагменты спектакля, поразившие публику глубиной и ясностью образов, ускользали. Ему не удавалось сосредоточиться на спектакле ни тогда, когда Тристана и Изольду, испивших любовный напиток, швырнула в объятья друг друга могучая колдовская сила, ни тогда, когда, предчувствуя смерть, любовники прощались, погруженные в истому почти божественной страсти, ни тогда, когда верный слуга погибал на мосту под натиском королевского отряда.

Словом, Маковский не проникался происходящим на сцене. Смотрел на то место в партере, где сидел несколько дней назад, задыхаясь от жестко накрахмаленного воротничка, сжимая букетик маргариток, и представлял, какими глазами украдкой глядела на него Черубина. Да, на нем был белый жилет. И галстук с жемчужной булавкой. Она увидела все. Удивительно! Ведь он столько раз оглядывался на царскую ложу, но за полуопущенными шторами не заметил и тени. А что, если она и теперь здесь?

Сергей стал внимательно осматриваться. В царской ложе по-прежнему – никого, члены императорской семьи предпочитали меньшую, семейную ложу, что напротив директорской.

– Серж, что случилось? – поинтересовалась Марина.

– Ничего.

– Тогда отдай мой лорнет, пожалуйста, – улыбнулась она.

Кажется, он начинал ненавидеть эту приклеенную улыбку.

Звонок возвестил об антракте, опера шла в трех действиях и грозила окончиться за полночь.

– Вы обратили внимание, как сочетались цвета их костюмов, – произнесла maman, – Особенно впечатлил меня момент с пурпурным плащом Тристана, а на Изольде было, кажется, розовое платье. Марина, тебе пойдет розовый.

– Говорят, кто-то из актеров пострадал на репетиции? – осведомился отец Марины, довольно видный чиновник, – Вы не знаете? – обратился он к Маковскому.

– Смирнов, – машинально ответил Сергей, – тот, что играет слугу. Ничего страшного: шишка.

– Однако не слишком ли постановщик ушел от традиции? – высказалась maman, – Уж очень все это напоминает обычную жизнь. Как вы считаете? – обратилась она к Сергею.

– У Мейерхольда есть стремление наполнять театр материальностью. Кое-кто называет его гением. Безусловно, он создает новый театр.

– Но это как-то сверхнатурально. Мне кажется, он зря вмешался в жанр. В прошлом оперные актеры играли без всякой помощи постановщика. А этот ваш Мейерхольд совершенно задвинул дирижера. Нет, я считаю, подобные эксперименты в опере вредны. Как вы думаете? – maman явно затевала «разговор», очевидно, осенняя слякоть располагает к «умствованию».

Маковскому стало душно, он вскочил, кивнул Марине и будущей теще:

– Прошу меня извинить! – и поспешно вышел из ложи.

Родители невесты выразительно переглянулись за его спиной.

Сергей пробежал по лестнице, сжимая в кармане пиджака крохотный черный веер. Поднялся туда, куда устремилась в тот памятный вечер Черубина. Лестница оканчивалась тупиком и двумя боковыми служебными дверьми. Сергей постоял немного, размышляя над тем, какая восхитительная женщина держала в своей руке узкие планки этого маленького кружевного веера.

– Серж! – Марина неслышно подошла со спины и заглянула через плечо, – Что это у тебя в руках?

И он взорвался.

Кажется, с ним случилась истерика: он капризно, на надрыве, выговаривал ей и за «суп», и за «слежку», и за «maman», которая ни черта не смыслит в искусстве, но нет – ей обязательно нужно высказаться о вопросах формы!

Маковский сам удивлялся, сколько он мог припомнить Марине и ее окружению. Он говорил и говорил, пока пена слов, наконец, не осела.

Как ни странно, Марина слушала его вполне хладнокровно, будто была готова и знала, что момент неуравновешенности пройдет, нужно лишь переждать. И он понял, что впервые в жизни теряет лицо перед женщиной. Умолк. Спрятал веер в карман. Нашел в себе силы посмотреть ей прямо в глаза. Сказал глухо:

– Прости меня. Ты способна осчастливить любого. Я тебя не стою. Я хочу расторгнуть нашу помолвку.

Удар она перенесла с поразительным самообладанием, продолжала молчать, выгнув брови. И у Маковского ком подступил к горлу: что он творит?! Он нагнулся и поцеловал ее руку.

– Ты простишь меня?

Она усмехнулась.

– Ты болен, Серж. Желаю тебе скорейшего выздоровления.

И только тут Маковский заметил, что они не одни: с лестничной площадки на них пялилось с десяток любопытствующих.

Марина вернулась в ложу с прямой спиной. Сергей бросился вон из театра.

***

Глеб, насвистывая, вышел черным ходом из квартиры Иванова, усмехаясь при мысли о горничной – девка просто горела под его ласками. Открыл дверь на ночную улицу и тут же ощутил дуло револьвера, приставленное к виску.

Глеб скосил глаза. Рядом встал Евгений, смотрел исподлобья.

– Зачастил ты сюда, смотрю, – Евгений убрал револьвер.

В боевой группе существовал один непреложный закон: верность друг другу ценилась превыше даже партийных деклараций. Группа была элитой партии: помимо политических убийств она занималась экономическими грабежами – по-нынешнему, экспроприацией, на эти деньги боевики содержали себя и своих партийных бонз, проживающих в Европе. Зачастую Центральный Комитет понятия не имел, чем занимается группа, лидеры партии могли лишь в рекомендательном порядке называть имена нежелательных приспешников царского режима, подлежащих уничтожению. Список жертв был гораздо, гораздо больше.

Боевая группа сама решала, кто и когда должен умереть. Жизнь в условиях постоянной конспирации, общий риск и общая судьба выработали свой устав правил. Вместе с тем боевики верили, что несут «крест» и видели в терроре нечто сакральное, очистительное для России. А сознание собственной исключительности взращивалось уже на том основании, что этот летучий отряд был настолько неуловим, что даже сами репортеры сомневалась в его существовании. Не сомневался лишь Особый отдел полиции.

Глеб вынул руку из кармана и протянул Евгению для рукопожатия.

– И тебе «здравствуй», – ухмыльнулся он.

Из темноты выступили Дора и Абрам.

– Давно не виделись, – сурово сказала Дора.

– Мы идем расклеивать листовки, – Абрам показал на свою сумку, – ты с нами?

Глеб сунул руку в сумку Абрама и достал одну листовку. Приблизил к глазам, вчитался в темноте. Листовка объявляла, что в ближайшее время развернется серия терактов против людей в «мундирах», что террористы в борьбе с самодержавием завоюют свободу для России и кто не оставит службу – тот будет считаться врагом народа.

– Убивать человека только за то, что он – обыватель и вынужден как-то кормиться – глупо, – заявил Глеб.

– Пусть эта прокламация послужит им предупреждением, – сказал Евгений, – все должны оставить службу режиму, вплоть до городовых. Мы заставим обывателей мыслить политически. Это – конкретное дело. А чем теперь занят ты, Горняк?

Дора и Абрам придвинулись к Глебу вплотную.

– Вы сомневаетесь во мне?

– О терроре не болтают, его делают.

– Хорошо. Скажу. Хоть и считаю преждевременным. Я здесь по воле Центрального Комитета.

Глеб рассказал о том, что из Парижа была передана шифрованная записка, сообщающая, что некая авантюристка намерена поселиться на Башне Иванова, войти в доверие к поэтической среде и через Великого князя Константина Романова приблизиться к императрице.

– Я стал ее помощником, она ничего не подозревает. В нужный час мне найдется, чем шантажировать эту мадонну. Она и пронесет в императорский дворец бомбу. Разумеется, она не будет знать, что ей суждено погибнуть вместе с Романовыми. Бомба должна быть упрятана в детскую игрушку.

То, что о «мадонне» он узнал из шифровки, найденной жандармами в кармане убитого товарища, Глеб, естественно, скрыл. О его службе при Особом отделе полиции не должен знать никто.

Товарищи молчали, видимо, обдумывая его слова.

– Я же говорил вам, что представится случай для убийства царя. Терпение, скоро мы сможем сделать это, причем, чужими руками, – улыбаясь, сказал Глеб.

Абрам и Дора взглянули на Евгения.

– Хорошо. Сроки? – требовательно спросил Евгений.

Глеб вынул из кармана записку от Константина Романова.

– Неделя или две – максимум…

***

Волошин понятия не имел, что за ним ведется слежка.

В тот промозглый вечер он вышел из редакции, сел на извозчика и покатил на Васильевский. Следом за ним двинулся крытый фиакр. Извозчик остановил у нужного дома. Макс расплатился, встал у двери и постучал. Дверь открылась, на пороге прозрачным привидением показалась Марго, простоволосая, в домашнем капоте. Увидев его, она упала ему на грудь и зарыдала. Они вошли внутрь: он просто приподнял ее за талию. Закрыл за собой.

Фиакр остался стоять неподалеку.

Волошин пробыл в том доме недолго, чуть более получаса. Вышел хмурый. Вместо того чтобы ловить извозчика, пошел сильным размашистым шагом по улице, заложив руки в карманы пальто, не обращая внимания на моросящий дождь. Он был так сосредоточен на своих мыслях, что не замечал и преследующего его фиакра.

Одолев солидное расстояние, Макс оказался на Большой Морской улице, вблизи «Вены» – видимо, ноги сами знали, куда идти. Волошин проголодался от променада, это было понятно по взгляду, каким он окинул ужинавших господ за стеклом. И он вошел внутрь.

Фиакр остановился на углу улицы, из него выскочила Сашенька Орлова и бросилась к входу в ресторан. Швейцар узнал ее и козырнул. Подскочил метрдотель, но она жестом показала, что не нуждается в помощи.

Сашенька решительно прошагала по залу в сторону Волошина – его широкую спину и гриву волос она увидела сразу, несмотря на то, что вечерний ресторан был полон народу.

Макс сел за столик, сделал заказ официанту и принялся ждать, постукивая пальцами с крепкими ногтями по столешнице, крытой скатертью. Появление Орловой стало для него досадной неожиданностью.

– Можешь не отпираться, я ее видела! – вспыльчиво начала Сашенька, – Ты избегаешь меня, я все гадала – почему? И вот теперь, наконец, поняла!

Волошин поморщился, но встал, наклонился к ее руке, был серьезен.

– Второго вызова от твоего мужа я не потерплю, сядь, пожалуйста.

Орлову немного сбил его отчужденный тон, села. Таким Волошина она не видела никогда. Обычно его настроение было приподнятым, с ним рутина жизни отступала, и каждый день обращался в праздник. И вот вдруг это унылое, будничное лицо, в котором, если и читается какое-то отношение к ней, то разве что приятельское.

– Значит, следишь за мной, маленькая шпионка? – Макс произнес это с таким равнодушием, что Сашенька тут же поняла: она одна на поле боя.